Сеанс психотерапии

Они сидели так несколько минут. В полной, гнетущей тишине. Палата, освещённая лишь тусклым светом из окна, казалась замкнутым пространством, в котором можно было утонуть. Воздух был тяжёлым, густым, наполненным болью, которая не находила выхода. Никто не говорил. Никто не двигался. Только тиканье настенных часов напоминало, что время всё ещё идёт вперёд, даже если для них оно словно застыло. Куромаку, наконец, глубоко вдохнул и нарушил молчание: — Нам нужно об этом поговорить, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Хоть это будет неприятно. Вару резко вскинул голову, его зелёные глаза метали молнии. В его теле читалась злость, но она была рождена не ненавистью, а болью, отчаянием, бессилием. — Ты серьёзно?! — зло бросил он. — Да что ты понимаешь?! Куромаку посмотрел на него пристально, но его взгляд был спокоен, почти холоден. Вару кипел, но Куро знал, что за этой яростью скрывается страх. Такой же, какой он сам чувствовал слишком много раз. — В твоём случае… всё, — тихо, но твёрдо произнёс Куромаку. Тишина между ними стала ещё тяжелее. Казалось, что даже стены этой больничной палаты давят на них, вынуждая столкнуться с реальностью, от которой они так отчаянно пытались убежать. Вару сжал кулаки. Его зубы стиснулись так сильно, что в висках закололо болью. Он хотел что-то сказать, что-то выкрикнуть в ответ, но слова застряли в горле. Он видел боль в глазах Куромаку, видел, что тот говорит не для того, чтобы принизить его чувства, а потому, что сам пережил нечто подобное. Но от этого становилось только хуже. — Ты видел, как горит Куроград, — процедил Вару, его голос был наполнен горечью и злостью. — А я жил в этом аду. Каждый день я знал, что вся страна стоит на краю, знал, что мои собственные люди ненавидят меня. Я знал, что если бы они могли, они бы разорвали меня на части голыми руками. И вот… вот теперь это случилось. Он сжал пальцами простыню, как будто пытался удержаться за что-то реальное, но в этом мире, полном руин, казалось, уже не было ничего, за что можно было бы зацепиться. — И знаешь что? Они были правы. — Вару горько посмеялся, но в его глазах не было ничего, кроме боли. — Я не смог их спасти. Я тянул, лгал, пытался удержать систему, которая была гнилой изнутри. Я слишком долго пытался делать вид, что контролирую хаос, но на самом деле этот хаос уже давно контролировал меня. Куромаку внимательно смотрел на него, его взгляд был спокойным, но в глубине глаз читалось понимание. — Знаешь, в чём разница между нами, Вару? — тихо сказал он. — Ты винишь себя за то, что твоя страна пала, а я виню себя за то, что не смог её спасти. Вару резко поднял голову, его губы сжались в тонкую линию. — Ты… Куромаку покачал головой. — Я видел, как рушатся королевства. Видел, как мечты превращаются в пепел. Видел, как люди, которым я доверял, умирали у меня на руках. Я знаю, что такое боль, Вару. И я знаю, что сейчас ты хочешь просто погрузиться в неё и утонуть, но ты не можешь. Его голос звучал твёрдо, без сомнений. Он не оставлял места для слабости. — Я не собираюсь говорить, что ты не прав, что ты не сделал ошибок. Мы все сделали. Но если ты сейчас сдашься, если позволишь этому хаосу победить тебя, тогда ты действительно проиграешь. Вару молчал. Его дыхание было тяжёлым, мысли спутанными. — Нам всё ещё есть за что бороться, — добавил Куромаку. — Может быть, наши королевства больше не те, какими были раньше. Может быть, мы больше не те, кем были раньше. Но пока мы живы, мы можем что-то изменить. Вару опустил голову, уставившись в пол. — А если… если я уже не могу? Куромаку наклонился вперёд, пристально глядя на него. — Тогда мы сделаем это за тебя. Ты можешь опираться на нас. Он знал, что Вару будет сопротивляться, будет прятать свою боль за сарказмом и насмешками. Но Куро не отступил. Он продолжал смотреть на него, не отводя глаз, не давая возможности уклониться. — Ты можешь рассказать всё, что у тебя на душе, — повторил он, его голос был спокойным, но в нём скрывалась твёрдость. — Я не заставляю, я просто даю шанс. Вару откинулся назад и вздохнул с явным раздражением. Его лицо перекосилось в усмешке, но она не была искренней. Это был лишь способ скрыть свою уязвимость. — О, конечно! Давай устроим сеанс душевных излияний, — сказал он с явной иронией, его голос стал насмешливым. — Будет весело! Может, потом обнимемся? Поплачем вместе? Но, несмотря на все его слова, в глубине глаз Вару был мрак — тот же мрак, который скрывался за стенами его внутреннего мира. Куромаку знал, что Вару использует сарказм, чтобы не дать себе сломаться. Он знал, что за этими словами стоит боль, страх, отчаяние. Куромаку подошёл ближе к кровати и сел рядом, не обращая внимания на холодный тон Вару. Он не отступал, потому что понимал, что тот только пытается защититься. Он видел это раньше. — Не пытайся держать всё внутри, — мягко сказал Куро, но его слова были полны решимости. — Тебе не нужно быть сильным всегда, Вару. Вару замолчал. Он не ответил, не скинул маску, но что-то в его глазах изменилось. Может быть, он не был готов раскрыться, но, возможно, впервые за долгое время он почувствовал, что можно хоть немного довериться. Пиковый валет замер на мгновение, его взгляд скользнул по Куромаку, и на его лице вновь появилась та зловещая усмешка, которая так часто служила щитом для его внутренней пустоты. — О, правда? — ответил он с сарказмом, откидываясь на подушку и качая головой. — Ты думаешь, что я так просто открою тебе все свои демоны? Подумаешь, какой душевный разговор... Сидим тут, как в дешёвом фильме, и обмениваемся переживаниями. Очень трогательно, да? Его голос был резким, полным презрения, и тем не менее, в его глазах промелькнула тень сомнения. Он знал, что Куромаку не уйдёт, не оставит его с этим сарказмом наедине. Слишком много было невыраженного напряжения, слишком много невыраженной боли. — Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, как мне плохо? Как я не могу спать по ночам, потому что представляю, как меня убивает толпа людей, которых я сам же создал? Как я просыпаюсь и не могу понять, что вообще происходит с этим миром? — Вару усмехнулся, его голос стал чуть более хриплым. — Давай, давай, скажи, что ты хочешь услышать. Может, ты хочешь, чтобы я признал, что я идиот, что я не смог ничего удержать? Или ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что я боюсь потерять всё, потому что я уже потерял столько всего, что уже не знаю, как вообще двигаться дальше? Он чуть ли не выкрикнул последние слова, в глазах горело нечто большее, чем просто злость — это был страх, который он не мог контролировать. Куромаку не отступил, не убрал свой взгляд. Он молчал, просто слушая, давая Вару пространство для этих едких, болезненных слов. Он знал, что в глубине души тот сожалеет, что не может найти иной способ освободиться от этого кошмара. Куромаку, зная его, понимал, что Вару даже сам не может точно осознать, насколько сильно он мучается. — Да, я знаю, как тебе тяжело, — наконец сказал Куромаку, его голос был тихим, но уверенным. — Я знаю, что ты не хочешь признать это даже себе. Но, Вару, ты не обязан нести это всё в одиночку. Вару фыркнул, но в его реакции уже не было той изначальной уверенности. — А ты думаешь, что всё решится, если я откроюсь тебе? Что ты, по-твоему, мне скажешь? Ты мне поможешь справиться с этим? Ты можешь остановить эту катастрофу, которая неизбежно идёт за нами? Ты, может, думаешь, что понимаешь, что я чувствую, но ты даже близко не представляешь, каково это — быть на краю, когда всё, что ты сделал, рушится прямо у тебя на глазах. Его голос стал тише, почти шёпотом, как будто сам он не верил в свои слова. — Я сижу тут, и мне кажется, что я потерял всё. И никто, даже ты, не может это исправить. Вару сжал зубы, его глаза вспыхнули яростью, и он вскочил с кровати, не обращая внимания на боль. Его движения были резкими, почти агрессивными, как будто он не мог оставаться в этом месте, в этой ситуации, а чувства переполняли его до краёв. — Ты думаешь, что знаешь, что я чувствую? — его голос стал хриплым от гнева. — Ты не понимаешь! Ты тут сидишь и играешь в психотерапевта, но на самом деле ты просто не знаешь, с чем я сталкиваюсь каждый день! Ты не знаешь, каково это — быть тем, кто должен решать судьбы людей, когда ты сам — пешка в чьей-то грязной игре! Ты говоришь, что мы можем быть сильными вместе, но, на самом деле, мы все просто тонем в этом болоте, в котором мы сами и утопили этот мир! Он шагал по палате, не в силах остановиться, словно не мог сдержать бурю, что бушевала внутри. — Я не могу исправить то, что я сделал, понимаешь? Мне не вернуть людей, не вернуть страну, не вернуть... — его голос чуть ослабел, но снова он накинулся, зарывая в словах всю свою злость, — ты не понимаешь, что я не хочу быть спасённым! Я хочу, чтобы этот мир просто остановился. Чтобы вся эта ерунда закончилась! Я устал от всех этих разговоров, от всех этих планов, от твоих добрых намерений! Все мы уже давно мертвы, а ты всё пытаешься вытянуть из нас жизнь, как из истощённых трупов! Вару снова остановился, его грудь поднималась и опускалась в быстрых, нерегулярных вдохах, но, несмотря на всю агрессию, что кипела в нём, он вдруг замолчал. Его тело всё ещё дрожало от гнева, но в глазах снова мелькнул тот страх, который он не мог скрыть. Он резко повернулся к Куромаку. — А ты что, правда думаешь, что я буду сидеть тут, расплакаться, как дитё? Ты думаешь, я хочу «поговорить»? — сарказм был снова на его губах. — Мне не нужно твое «понимание», Куро. Мне нужно, чтобы ты просто заткнулся и дал мне немного времени. Потому что все эти разговоры, все эти попытки найти какие-то ответы — это просто бегство от реальности! Я знаю, что ничего не изменю, что всё это... бессмысленно. Но я буду бороться, потому что у меня нет другого выбора! А тебе... тебе, может, стоит понять, что иногда даже самые сильные из нас не могут спастись. Вару тяжело вздохнул, опуская голову, как будто устав от собственной ярости. И хотя он снова казался непробиваемым, глубоко внутри его было что-то сломанное, что-то, что он сам не мог вытащить наружу. Куромаку стоял, спокойно наблюдая за ним. Он знал, что эти слова — не просто гнев. Это было отчаяние, и в какой-то момент ему стало немного жалко Вару. Но он знал, что пока тот не осознает своей боли, их разговор не сможет изменить ничего. — Это всё? Вару долго молчал, его лицо искажалось от смеси эмоций — злости, усталости и чего-то, что больше всего напоминало безнадежность. Он стоял, будто весь мир грузом висел на его плечах, сжимая грудь, заставляя каждый вдох быть тяжёлым и болезненным. — Что ты хочешь услышать, Куро? — его голос снова стал хриплым, как будто в нём оставалось совсем немного сил. — Ты думаешь, что если я ещё раз раскрою тебе свои внутренности, ты сможешь что-то сделать? Ты можешь меня спасти? Ты думаешь, что это как-то изменит ситуацию? Он обернулся к Куромаку, его взгляд был холодным, но в глубине глаз всё ещё тлели угли боли. — Я устал, понимаешь? Я устал от всего этого. Я устал от борьбы, устал от всех этих лиц, которые смотрят на меня и ждут, что я сделаю что-то волшебное. Но, — он резко остановился, его голос стал низким и полным отчаяния, — я не волшебник. Я не могу исправить то, что разрушил. И ты не сможешь. Вару сделал шаг назад, снова обрушив взгляд на пол, как будто искал что-то в пустоте. Но в тот момент, когда он продолжил говорить, его слова стали мягче, хотя всё равно полными боли. — Это всё. Это всё, что я могу тебе сказать, Куро. А дальше — ты сам. Куромаку подошёл к Вару, в его глазах читалась неподдельная забота, несмотря на боль и тяжесть в груди. Он видел, как Вару продолжает сжимать кулаки, как его тело напряжено, готовое к очередному выбросу гнева или отчаяния. Но Куромаку не отступал. Он знал, что сейчас, возможно, единственное, что он может сделать, — это быть рядом. — Знаешь, — тихо начал он, пытаясь подобрать слова. — Когда всё рушилось вокруг меня, когда я терял людей, когда… когда я думал, что не смогу дальше. Ты знаешь, я потерял не только Куроград, но и себя. И это страшно. Это может сломать любого. Но что важно, Вару... важно, что я не остался в этом, не утонул в этой боли. Он остановился, наблюдая за Вару, пытаясь прочитать его реакцию. — Мне помог Пик. Я не понимаю, как, но он был рядом. Он не говорил много, но всё, что он делал, — это был его способ сказать: "Ты не один". И этого было достаточно, чтобы я смог хоть как-то двигаться дальше. Он поддерживал меня, даже когда казалось, что всё потеряно. Я… я понимаю, что это не просто слова, я знаю, как тяжело… Но сейчас, когда мы вместе, ты не один. Пик тоже не один, и ты — тоже. Куромаку сел рядом с ним, не пытаясь больше уговорить или осудить, просто сидя рядом, потому что знал, что слова не всегда могут помочь, но поддержка — да. — Я не могу тебе обещать, что всё будет идеально. Но я обещаю, что я буду рядом, Вару. Ты не один в этом. Это будет тяжело. Мы все переживаем потери, мы все страдаем, но мы можем пройти это вместе. Ты не должен быть сильным всегда. Ты имеешь право чувствовать боль. Ты имеешь право быть слабым, и это нормально. Потому что в конце концов, если ты сможешь просто дышать, если ты сможешь хотя бы немного двигаться вперёд, всё не будет потеряно. Куромаку поднимал взгляд на Вару, его лицо было искренним, спокойным, и, несмотря на всю тяжесть момента, в его глазах горел огонь надежды. — Мы прошли через многое. Я прошёл через многое. И я знаю, что ты сможешь пережить это. Ты сможешь. Ты сильный, Вару. И ты не один. В комнате воцарилась тишина, только слабое покачивание занавесок под лёгким ветром нарушало её. Куромаку и Вару сидели молча, каждый погружён в свои мысли, которые в этот момент казались слишком громкими, чтобы позволить себе хоть какие-то слова. Вару по-прежнему избегал взгляда Куромаку, но тот не настаивал, понимая, что сейчас для него важна не беседа, а время. Потом дверь открылась, и в палату вошла медсестра. Она была строгой, но её голос звучал мягко и уверенно, будто она была частью этой больницы и точно знала, как вести себя в таких ситуациях. — Пиковый король жив, но ему нужен отдых, — сказала она, делая акцент на последних словах, словно давая понять, что никакие исключения не допустимы. — Не нервируйте его. Пожалуйста. Куромаку поднялся с кресла. Он посмотрел на медсестру, затем на Вару, и на мгновение застыл, словно решая, что делать дальше. Взгляд его был сосредоточенным, но в нём читалась усталость и беспокойство. Это был тот момент, когда слова теряли всякое значение, и оставалась только боль. — Вару, я пойду к Пику, — сказал он, немного замедлив голос, словно не решаясь оторваться от этого момента. — Ты можешь позвать врача, если тебе будет хуже. Вару не ответил сразу. Он был поглощён своими мыслями, а его лицо снова затмилось какой-то неясной, тяжёлой тенью, которая накрывала всё вокруг. Но, наконец, он лишь кивнул, не встречая взгляда Куромаку. Это было всё. И в этот момент все слова, казалось, исчезли. Куромаку, всё ещё с переживаниями на лице, направился к двери. Он не оглянулся, зная, что Вару, скорее всего, сам не решится что-то сказать. Всё, что они могли сейчас делать — это принять этот момент. Когда Куромаку зашёл в палату, его сердце резко забилось. Пик лежал на кровати, его лицо выглядело бледным и утомлённым, но когда их взгляды встретились, в глазах Пикового короля мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое. Это был момент, когда не было нужды в словах, потому что между ними уже было сказано всё, что можно было сказать. Всё, что оставалось — это прикосновение. Куромаку подошёл к нему, и, не говоря ни слова, просто обнял. Это было так естественно, что ни один из них не пытался отстраниться. Объятия были крепкими, но в них не было ни силы, ни давления, только невероятная нежность, которая передавала всю боль и заботу, накопившиеся за этот тяжёлый период. — Дорогой… — прошептал Куромаку, его голос чуть дрожал, как у человека, только что пережившего самое страшное испытание. — Я так волновался. Пик, чувствуя тепло Куромаку, ощутил, как его сердце немного успокаивается. Он хотел что-то сказать, но вместо слов почувствовал, как из уголка его глаза скользнула слеза. Это было неожиданно, настолько неожиданно, что сам Пик оторопел. — Чёрт, я… — его голос задрожал, он попытался улыбнуться, но это лишь усугубило его состояние. — Я, видимо, очень сильно ослабел. Куромаку ещё сильнее обнял его, чувствуя, как с каждым мгновением Пик становится мягче, как его слабость передаётся Куромаку в ответ. Все слова утратили значение. Это было не важно. Важно было то, что они были рядом. Пик медленно провёл рукой по спине Куромаку, словно пытаясь убедиться, что это не сон, а реальность. В какой-то момент мир снова стал простым. Он не требовал объяснений, не требовал решений. Всё, что им нужно было — это держаться друг за друга. Куромаку, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его собственными чувствами, тихо произнёс: — Я люблю тебя. Пик замер, на мгновение его дыхание стало прерывистым, и взгляд его застыл в пустоте, словно слова Куромаку были слишком тяжёлыми для него, слишком реальными, чтобы их просто воспринять. Но в глубине глаз Пикового короля, несмотря на усталость и боль, мелькнул свет, который мог бы затмить даже тёмные дни, что они пережили. — Я тебя тоже, — ответил он, его голос был едва слышен, но от этого слова звучали как клятва. Он обнял Куромаку сильнее, прижимая его к себе, как будто не хотел больше отпускать. Между ними не было нужды в дальнейших словах. Эти простые признания казались самыми важными и самыми правдивыми. В этой тишине они оба понимали, что это была их реальность — всё остальное не имело значения. В мире, полном разрушений, разрушенных королевств и утерянных надежд, их любовь оставалась единственным прочным основанием, на котором они могли стоять. Громкий, насмешливый голос разорвал тишину палаты, заставив стены затрещать от его силы. Всё, что окружало Куромаку и Пика, стало мгновенно холодным и чуждым. Голос Джокера был как ядовитый шёпот, проникший в самую душу, вызывающий дрожь и ужас. — Какая сладкая парочка, — прозвучало это зловещее замечание, и окна, словно испугавшись, начали дрожать. — Жаль, что вам скоро придёт конец. Загляните в Фелицию. Там больше никого нет. Куромаку побледнел, но не дрогнул. Он был готов встретиться с этим кошмаром лицом к лицу, как бы ужасно это ни было. В его глазах не было страха — лишь решимость, железная решимость, которую он скрывал за маской спокойствия. Он быстро поднялся с места, как будто каждое движение было запрограммировано, и направился к своей сумке, где лежали пистолеты и патроны. — Мы поедем, — сказал он твёрдо, не оборачиваясь. Он взял оружие, его руки были уверены, несмотря на весь страх, что сжимал его сердце. — Я соберу военных. Пик, ты останешься здесь. Ты заделал очень много для всех нас, теперь я должен сделать тоже самое. Пик, хотя и был измождён, попытался встать, но слабость сковала его движения. Он схватился за краешек кровати, пытаясь подняться, но с каждым его движением его тело жалобно протестовало. Он посмотрел на Куромаку, в его взгляде была смесь боли и беспокойства. — Это слишком опасно, — сказал Пик, его голос был полон тревоги. — Ты не можешь пойти туда один. Это ловушка. Джокер не просто так угрожает. Но Куромаку, не обращая внимания на протесты, продолжал собираться. Его лицо было непроницаемым, а внутри его бушевала буря. Он знал, что Пик прав — это действительно было слишком опасно. Но его долг перед людьми, перед теми, кто всё ещё жил, а также перед Пиком, требовал его решения. — Я не могу сидеть и смотреть, как всё рушится, — сказал он, его голос звучал, как холодная сталь. — Мы не можем позволить этому продолжаться. Он оглянулся, быстро подбирая своё оружие, и в последний раз взглянул на Пика, пытаясь найти хоть какую-то поддержку в его глазах. — Ты останешься здесь, Пик. Ты сделал достаточно. Сейчас моя очередь. Пик замолчал. Он не мог остановить Куромаку, зная, что тот был непоколебим. Но боль в его глазах была очевидна. Куромаку подошёл к Пику, склонился над ним и, не произнеся ни слова, лёгким, почти нежным поцелуем коснулся его губ. Это было молчаливое прощание, последнее, что он мог подарить перед тем, как уйти в этот ад. Пик не сказал ничего, но его глаза, полные боли и нежности, говорили больше, чем тысячи слов. Куромаку выпрямился, его плечи были напряжены, а глаза — полны решимости. Он вышел из палаты и шагнул в коридор, где уже стоял Вару. Куромаку знал, что тот, вероятно, услышал все угрозы Джокера, а возможно, и саму суть предстоящей миссии. Паника царила в воздухе, и звуки шагов людей, торопящихся на выход, наполняли пространство вокруг. — Вару, — сказал Куромаку, не скрывая своей решимости, — мы едем в военный центр. Есть данные, что Джокер полностью уничтожил Фелицию. И, я не исключаю, что Феликс и Ромео тоже погибли. Куромаку взглянул на Вару с такой решимостью, что казалось, сам воздух вокруг них становился тяжелее. Он знал, что их следующий шаг может быть последним. Он знал, что в этом мире, где каждый день был борьбой за выживание, их союз был единственным шансом на победу. Но что еще важнее — это была их единственная надежда на будущее. Даже если они погибнут, это будет не зря. Это была борьба за всё, что они потеряли, и за всё, что могли бы вернуть. Вару стоял, сжав кулаки, его тело словно излучало напряжение, готовое взорваться. Он резко шагнул вперёд, словно прокладывая свой путь через этот мир, который сам по себе был уже разрушен. — Ты с ума сошёл?! — его слова звучали как выстрел, наполненные бешеным гневом и растерянностью. — Ты ведёшь нас в самое сердце ада, и ты даже не даёшь нам шанса! Мы все идём туда, где нас ждет смерть! Куромаку спокойно встретил его взгляд. В его глазах не было страха. Он видел перед собой не просто Вару, а союзника, который был готов идти с ним до конца, несмотря на свою отчаянную дерзость. Он видел в нём человека, который хоть и был готов погибнуть, но всё же верил в возможность победы. — Если мы не пойдём туда, Вару, то всё, что мы потеряли, погибнет зря, — сказал Куромаку, его голос был полон уверенности, но в нём скрывалась и боль, которую он пережил. — Мы сражаемся не только за себя, мы сражаемся за всё, что осталось. За будущее, за людей, за свободу. Я не могу просто сидеть и смотреть, как всё уходит в прах. Тишина на несколько секунд окутала их, словно время замерло, а мир вокруг сжался в одну точку. Вару смотрел на Куромаку, и в его глазах вспыхнуло что-то, что можно было бы назвать уважением. Он вздохнул, словно тяжёлый груз наконец-то опустился с его плеч. Он шагнул вперёд, лицо его было как каменная стена, скрывающее все эмоции, но в глазах проскальзывала решимость, не уступающая Куромаку. Они были союзниками, и, несмотря на всё, что могло случиться, они шли туда, где смерть ждала их с распростёртыми руками. Но это не пугало их. — Чёрт с тобой, Куро, — сказал Вару с усмешкой, но в его голосе не было ярости. — Пойдём. Но знай, если мы не вернёмся, я буду жалеть, что не мог тебя разорвать на куски раньше. Куромаку посмотрел на него, его лицо было серьёзным, но в глазах скрывалось что-то большее — готовность к жертве, готовность идти до конца, несмотря на всё, что стояло перед ними. Вару и Куромаку были последней надеждой в этом опустошённом мире, и теперь их судьба была связана. Мир падал, но они не собирались падать с ним.