Конец?

Пик сильнее сжал его за плечи, как будто мог удержать, не дать утонуть в этой всепоглощающей тьме. — Куромаку!— его голос был твёрдым, как удар меча о камень. — Что случилось?! Куромаку поднял взгляд. Его зрачки расширены, дыхание рваное, словно лёгкие разорваны в клочья. Он видел перед собой Пика, но ощущал лишь пустоту. Что сказать? Что он только что убил Курона? Что собственными руками разорвал последнюю, мимолётную связь с Куроградом? Что в его голове до сих пор звучит тот голос? Он открыл рот, но вместо слов вырвался лишь резкий судорожный вдох. — Я… — голос дрожал, будто натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Он не смог сказать больше. Пик не отпустил его, но его взгляд изменился. В нём было понимание. Он уже видел его таким. Среди руин Курограда. Среди развалин его мира. Среди пепла, где всё, что он любил, было стёрто с лица земли. Пик сжал его сильнее, словно пытаясь вернуть его в реальность, выдернуть из бездны, в которую тот погружался. Пик смотрел на него, и в его глазах читалось беспокойство. Но он знал — сейчас слова не помогут. Сейчас ничто не поможет. Куромаку слабо пошатнулся, но Пик удержал его. Он чувствовал, как дрожат его руки, как тело, обычно такое собранное и сильное, теперь казалось хрупким, готовым рассыпаться в прах. — Куромаку, — тише, но твёрдо повторил Пик, глядя ему прямо в глаза. — Ты со мной? Куромаку моргнул. Мир вокруг всё ещё был размытым, будто находился под слоем мутного стекла. Он слышал отголоски битвы — далёкие крики, раскаты взрывов, грохот падающих тел. Но всё это звучало, как будто сквозь воду. Он снова посмотрел на Курона. Тело больше не двигалось. Курон был мёртв. Снова. И в этот раз — окончательно. Куромаку попытался выдавить хоть слово, но в горле стоял ком. В груди всё жгло, внутри что-то беззвучно трещало, ломалось, рассыпалось на осколки. Пик медленно, осторожно опустил ладонь на затылок Куромаку, прижимая его лоб к своему. Это был молчаливый жест поддержки, которого, возможно, никто другой бы не понял. — Дыши, — тихо, почти шёпотом сказал Пик. Куромаку вздохнул. Рвано, болезненно, но послушался. А потом… Сквозь хаос битвы, сквозь шум страданий и разрушения, сквозь невыносимую, разрывающую душу тишину внутри себя он снова услышал его голос. «Товарищ Куромаку…» И что-то внутри Куромаку окончательно надломилось. Куромаку зажмурился, стиснув зубы, пытаясь прогнать этот голос, но он не уходил. Он был всюду — в его голове, в его груди, в самом воздухе вокруг. Тихий, сломленный, едва слышный… Но такой настоящий. Куромаку судорожно вдохнул и вырвался из объятий Пика, пятясь назад, как будто пытался убежать. — Нет… — вырвалось у него, и голос дрожал. — Нет, хватит… Но голос не замолкал. Он чувствовал его присутствие, будто Курон всё ещё был рядом. Его силуэт, изуродованный, надломленный, но до боли знакомый, маячил перед глазами, даже когда он зажмуривался. — Куромаку! — позвал Пик, но тот не реагировал. Он видел только Курона. Того, которого он создал. Того, кого он убил. — Это неправда… — бормотал он, сжимая голову руками. — Этого не должно быть… — Куромаку, ты слышишь меня?! Но Куромаку слышал только : «Ты убил меня… Ты не смог меня спасти…» — ЗАТКНИСЬ! — взревел Куромаку, внезапно выхватывая пистолет и целясь… в пустоту. Но для него она была не пустотой. Пик резко перехватил его запястье, взгляд полон тревоги. — Куромаку, здесь никого нет! И тогда всё стало ясно. Куромаку глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. Его пальцы сжались на рукояти пистолета, но он не спустил курок. Он моргнул несколько раз, глядя перед собой. И Курон исчез. Просто растаял, как тень. Тишина. Грудь Куромаку тяжело вздымалась. Он чувствовал, как холодный пот покрывает его лоб. Он медленно опустил пистолет, его руки всё ещё дрожали, но он снова начинал ощущать себя. Пик не отпускал его, следя за каждым его движением. — Ты очень много пережил, — сказал он ровно. — Ты ведь… понимаешь это? Куромаку кивнул. Он не был уверен, что может сейчас говорить. Где-то вдалеке раздался насмешливый голос. — Оу, посмотрите на них!— Джокер, скрываясь в тенях, хлопнул в ладоши. — Какая драма, какая боль… Гнев. Леденящий, всепоглощающий, чистый гнев. Он вырвался из рук Пика и шагнул вперёд, его пальцы сжались вокруг пистолета. Джокер усмехнулся. — Ты собираешься меня убить, сломанная куколка? Куромаку ничего не ответил. Он просто поднял оружие и нажал на курок. Пуля сорвалась с места, стремительно летя к цели — но прежде чем она достигла Джокера, её словно стёрли с реальности. Пространство вокруг дрогнуло. Мир начал трещать, искажающийся, будто картинка, которую кто-то безжалостно рвёт на куски. Джокер прищурился, его улыбка на миг исчезла. Это было неожиданно даже для него. — Что за…? И тут все увидели его. Огромная фигура вырастала из разрывов реальности, словно возникая из сбоя в самой ткани мира. Его тело было нестабильным, сотканным из роя глючных пикселей, вечно искажающихся, меняющих форму, цвет, контуры. Казалось, что он одновременно существует и нет. Габриель. Его эльфийские уши дрожали, мерцая в хаотичном потоке данных, глаза светились неестественным блеском. Он всегда был любопытен, всегда лез не в своё дело, задавал вопросы, которые раздражали, тормозил, витал в облаках. Но сейчас… Сейчас он был ошибкой самой реальности. — Габриель…? — Пик едва слышно выдохнул, глядя на него с нескрываемым потрясением. — Ты что, сломался? — Джокер слегка наклонил голову, внимательно рассматривая существо перед собой. Габриель ничего не ответил. Мир просто снова изменился. Габриель сделал шаг вперёд — и реальность содрогнулась. Его движения были неестественными, словно он не шел, а перемещался скачками, как глючный кадр на экране. Каждое его появление сопровождалось короткими вспышками помех. Мир вокруг искажал его, словно не мог вместить его присутствие. — Ох… Это действительно интересно. — Голос Джокера дрогнул, но тут же вновь наполнился весельем. — Ты, должно быть, очень хотел украсть моё представление, верно? Он щёлкнул пальцами, и его армия — безликие марионетки, что когда-то были людьми — разом повернулись к Габриелю. Но… ничего не произошло. Габриель наклонил голову. Медленно, будто бы не до конца понимая происходящее. — Они… — он моргнул. — Они сломаны. И его голос был одновременно растерянным и печальным. — Они не могут… больше думать. Не могут говорить. Не могут быть собой. Глаза его слегка опустились, и пиксели в его теле вздрогнули. Он не двигался, но воздух вокруг загудел. — Это не правильно. Джокер усмехнулся, снова найдя в происходящем забаву. — А по-моему, идеально. Смотри, какие послушные. Ни воли, ни страхов, ни жалоб. О таком подчинении можно только мечтать! Но Габриель медленно покачал головой. — Нет. И мир… сломался. Армия Джокера дрогнула. Их фигуры начали мерцать, исчезая и появляясь вновь. Манекены с треском разваливались на части, как будто их самих поглотила ошибка. Голос Джокера больше не звучал так уверенно. — Что ты делаешь? — его ухмылка дёрнулась. — Исправляю?… Габриель поднял руку, и по полю боя пронеслась волна глюков. Всё вокруг затрещало, пикселизировалось, ломалось, как багованная игра, что вот-вот зависнет. Джокер попятился. Впервые за всё время он выглядел не просто удивлённым… а встревоженным. Мир вокруг них дрогнул. Гул, похожий на сбой программы, разнёсся по пространству, и всё начало искажаться. Контуры людей и объектов дергались, мерцали, как если бы их существование было нестабильным. Куромаку чувствовал, как его собственное тело поддаётся этому хаосу — его руки дрожали, пальцы расплывались на секунду, превращаясь в беспорядочный набор пикселей. Пик стиснул зубы, его золотой ключ дрожал в руке. — Что… происходит? И вдруг — провал. Будто кто-то выдернул их из реальности и бросил в другую. Когда зрение вернулось, они стояли в огромном, давящем пространстве. Высокие своды тёмного замка поднимались ввысь, исчезая в мраке. Грубые каменные стены были пронизаны чем-то живым — пульсирующие, извивающиеся ткани, похожие на органы. Иногда в них проступали едва различимые лица, их очертания дрожали и исчезали в толще этих жутких стен. Куромаку сделал осторожный шаг вперёд. Под его ногами раздался влажный звук, будто он наступил на что-то мягкое, живое. Он опустил взгляд — пол выглядел как сплетение мышечных волокон, будто весь этот замок находился внутри огромного существа. — Это… — голос Вару дрогнул. Он сглотнул, с отвращением осматриваясь. — Это вообще что? Феликс нахмурился, сжимая кулаки. — Я бы сказал, что это кошмар. — Но здесь нет Джокера, — медленно произнёс Пик. И это беспокоило больше всего. Где он? Почему они здесь? И… кто именно дышал за стенами этого замка? Куромаку медленно перевёл взгляд на Ромео. — Что ты сказал? — Я говорю… — Ромео огляделся, понизив голос. — Может, это сам Джокер? Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и давящая, как сам этот кошмарный замок. Теперь, когда эта мысль была озвучена, она стала казаться слишком правдоподобной. — Ты имеешь в виду… — Пик провёл рукой по влажной стене, ощущая под пальцами что-то похожее на пульс. — Мы… внутри него? — Или внутри его разума, — пробормотал Вару, с отвращением отдёргивая руку от стены. — Чёрт возьми… Феликс, не любивший пустые разговоры, шагнул вперёд и вынул оружие. — Тогда нужно выбираться. Если это и правда Джокер, то, может, мы найдём его самое уязвимое место. Куромаку огляделся. В этом месте не было окон, только узкие извилистые коридоры, уходящие в темноту. Над головой свисали жуткие наросты, похожие на сросшиеся рёбра. В воздухе пахло чем-то металлическим — не то кровью, не то ржавчиной. Но самое страшное — это шёпот. Едва слышный, на грани восприятия. Голоса, которые не принадлежали никому из них. — Нам не стоило сюда приходить… — голос звучал прямо у уха Куромаку. Он резко обернулся. Никого. Пик заметил его напряжение. — Ты тоже это слышал? Куромаку медленно кивнул. Что бы это ни было, они явно оказались не просто внутри Джокера. Это место… жило. Данте стоял в центре зала, его тело полыхало живым пламенем, отбрасывая дрожащие отблески на органические стены этого кошмарного места. Огненные языки вырывались из его рук, мягко колыхаясь, словно дышали в такт его движениям. Этот свет был единственным, что разгоняло вязкую, давящую тьму, наполнявшую замок. Габриэль, напротив, вновь стал таким, каким его знали — больше не гигантским сгустком пикселей, а просто самим собой. Он моргал, растерянно оглядываясь, словно не понимал, где находится. В его глазах читалось смятение, будто он только что проснулся от долгого сна и не помнил, что происходило до этого. — Чего… — Габриэль потёр виски, пытаясь сосредоточиться. — Что произошло? — Ты нас сюда затащил, — сухо ответил Вару, оглядываясь по сторонам. — Хотя, если честно, я не уверен, кто кого затащил. Куромаку внимательно наблюдал за окружающим пространством. Оно слегка подрагивало, как будто стены дышали, а пол под ногами был не твёрдым камнем, а чем-то живым. Словно они находились внутри огромного существа, которое сейчас решало, стоит ли сжимать их в своих недрах или выпустить наружу. — Нам нужно двигаться, — твёрдо сказал он, сжимая в руке пистолет. Феликс, до этого молча наблюдавший за происходящим, кивнул. — Вопрос в том, куда. Они стояли в центре зала, от которого в разные стороны уходили три тёмных прохода. Каждый вёл в неизвестность. Пламя Данте трепетало, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени. И в этой игре теней на мгновение промелькнуло что-то… или кто-то. Фигура, почти сливающаяся с окружающим пространством, стояла в дальнем углу зала. И смотрела на них. Фигура оставалась неподвижной, но от неё исходило нечто, заставляющее кровь стынуть в жилах. Она была не просто тенью, не просто частью этого искажённого пространства. Её взгляд, хоть и невозможно было разглядеть глаз, прожигал насквозь. Куромаку сжал пистолет, ощущая, как напряжение сковывает мышцы. — Кто ты? — спросил он, делая осторожный шаг вперёд. Фигура не ответила. Она лишь медленно наклонила голову набок, словно изучая их. — У меня плохое предчувствие, — пробормотал Ромео. Данте поднял руку, и его пламя вспыхнуло ярче, освещая силуэт. И в этот миг тень начала меняться. Она вытянулась, очертания исказились, словно кто-то прокручивал её через сломанный проектор. Из неё начали вырастать конечности — длинные, неправильные, словно взятые из чужих тел. Из глубины её силуэта проступило нечто похожее на лицо — но без эмоций, без черт, кроме зияющей чёрной пасти. — Чёрт… — прошептал Феликс, делая шаг назад. Фигура дрогнула. И двинулась. Она не шла — она скользила, размываясь, появляясь то ближе, то дальше, словно пространство подчинялось ей. — Не дайте ей коснуться вас! — резко сказал Пик, интуитивно понимая, что это существо — нечто за гранью реальности. Но в следующий миг всё вокруг содрогнулось, и существо рванулось вперёд. Огненная волна, поднятая Данте, прорвалась через пространство, вспыхнув ярче, чем когда-либо. Пламя охватило фигуру, её мутные очертания начали таять, словно восковая свеча под жаром. Визг металла и нечеловеческий рев разрывали тишину, когда тело существа расплавлялось, раздвигаясь в жидкую массу, капая на каменный пол. Пламя выжигает всё на своём пути, но его интенсивность не ослабевала. Данте продолжал сжимать свои кулаки, и огонь, казалось, подчинялся ему, становясь ещё мощнее, ярче. Тень исчезала, растворяясь в потоках огня, пока не осталась лишь тлеющая лужа, чёрная и зловонная. Но не было радости в этой победе. Площадь вокруг, несмотря на то, что теперь была освещена, ощущалась пугающе пустой. Даже воздух, наполненный гарью и запахом расплавленного металла, был чужим и неестественным. Данте сделал шаг назад, в его глазах не было того облегчения, которого можно было бы ожидать от победы над таким ужасом. Феликс подошёл ближе, его лицо было искажено болью и усталостью. — Кто это был? И почему он… так с нами? — Мы в его мире, — сказал Пик. Он стоял молча, вглядевшись в пепел на полу. Его разум ещё не мог полностью осмыслить произошедшее. Эта фигура была частью чего-то большего, и то, что произошло, не могло быть концом. Пик, подойдя к Куромаку, наклонился и прошептал: — Мы не можем быть уверены, что всё закончилось. Это не тот мир, где можно расслабиться. Тишина на несколько секунд заполнила помещение, словно сама реальность отошла в сторону, чтобы дать место для этого вопроса. Зонтик, стоящий в тени, слабо поднял взгляд на своих товарищей. Его слова, произнесённые с неуверенностью, повисли в воздухе, как нечто невозможное, но при этом слишком правдоподобное, чтобы их не учесть. — А может… что бы покончить с Джокером, нужно разорвать его карту? — сказал Зонтик, его голос едва различим среди общего шума, как будто он сам не верил в эти слова. Карты. Карты, как и их жизни, были связаны с этим миром и его порядком, отражением их сути. Куромаку, Габриэль, Данте, Феликс, Вару, Зонтик, Ромео и Пик — все они носили свои карты как тени собственной души. Они были частью их самих, их намерений и стремлений, вплетёнными в их жизни так плотно, что ощущались на уровне сердца. Но теперь, когда речь зашла о Джокере, мир стал полон вопросов. Если бы этот монстр, этот хаос, который всё разрушал, тоже имел свою карту, возможно, всё становилось намного сложнее, чем они могли себе представить. — Карта… — прошептал Феликс, теребя на груди рубашку, как будто пытаясь почувствовать свою собственную. Его взгляд был устремлён в пустоту, где не было ни ответа, ни ясности. Пик прислонился к стене, его взгляд был задумчивым, но спокойным, как будто он готов был рассчитать всё до мельчайших подробностей, прежде чем ответить. — Если у Джокера есть такая карта, разорвать её — это будет ключ, — сказал он, хотя его слова всё ещё не казались окончательными. — Ну, тряпочка, можешь ведь когда хочешь! — сказал Вару с лёгким насмешливым тоном, и это было его способностью смягчить любое напряжение. Кардинал, не отрывая взгляда от мрачной карты на его руках, наконец, выдохнул и поднял голову. В его глазах горел огонь решимости, и этот огонь был готов поглотить всё на своем пути. Если Джокер был игрой, то он уже видел, как эта игра может закончиться. — Значит, нужно найти его карту. И разорвать. Всё или ничего. — Его голос был твёрд, как гранит. Куромаку встал, его глаза пылали решимостью. Несмотря на тяжесть ситуации и всю ту боль, что он нес в себе, он знал, что это — их шанс. Когда Мир вокруг становился всё более искажённым, а каждый шаг был как путешествие в неизвестность. Они были как внутри его самого, внутри его пустой и больной сущности. — Так значит, мы находимся под рёбрами, между позвоночником Джокера, — сказал Куромаку с хладнокровием, которое могло бы показаться странным в такой ситуации, но это был именно тот момент, когда каждое слово, каждый шаг и взгляд имели значение. — Мы близки к сердцу, проберёмся и разорвём карту. Зонтик молча кивнул, но в его глазах сверкала неопределённость. Он понимал важность этого момента, но в его душе оставалась частичка сомнения, как и всегда. — Хорошо, — ответил он, пытаясь обрести уверенность в своих словах. Это было больше, чем просто согласие — это был его способ найти смысл в хаосе. Он знал, что от этого зависит всё. Пик, стоящий рядом с ними, был более решителен, чем кто-либо. Его взгляд, полон отчаянной решимости, уже не нуждался в словах. — Пройдём, — сказал Пик, коротко и чётко, и все, как по приказу, начали двигаться вперёд. В этот момент было ясно: они не могут остановиться. В их пути нет места сомнениям. Эта ситуация была настолько странной и нелепой, что, казалось, она могла бы быть вырезана из какого-то низкокачественного фильма. Все вокруг выглядело как гротескное сочетание абсурда и невероятных событий, в которых даже самые обычные законы физики казались нарушенными. Как будто сама реальность решила поиграть с ними, превратившись в нечто гораздо более сюрреалистичное, чем можно было бы ожидать. Всё происходящее — от непредсказуемых сражений до этого затмённого мира, напоминающего обрывки забытых снов — казалось невообразимым, даже если бы это происходило в самом странном из кошмаров. Но нет, это было настоящим. Все стояли здесь, на грани жизни и смерти, с единственным пониманием того, что никто не может контролировать происходящее. Казалось, что это всё — плохо срежиссированная сцена, в которой персонажи должны делать нелепые шаги, чтобы закончить её. Они были втянуты в это, как герои низкокачественного кино, в котором диалоги звучат искусственно, а события движутся по странной, неестественной логике. Где каждый шаг — это непредсказуемая комедия ошибок. Где всё, что происходило, оставалось в странной, почти нелепой бескомпромиссной борьбе с реальностью, которая отчаянно пыталась взять контроль, но, похоже, никто не мог понять, кто на самом деле управляет этим миром. Но несмотря на эту странность, в глубине каждого из них горел огонь. Несмотря на нелепость, они были здесь. И хотя их окружала мрак и суматоха, они не собирались отступать. И в этом была их сила — в их решимости не стать частью этого безумного мира, но бороться с ним. Темнота. Глухая, беспросветная, плотная, словно живая. Она сжала их со всех сторон, погружая в липкий страх. Единственный источник света – Данте – исчез, и теперь все, кто был внутри этого жуткого замка, остались в полной, кромешной мгле. Крик боли разрезал тишину. Данте рухнул на колени, тяжело дыша, его тело сотрясалось от боли. Кислота разъедала его кожу, огонь, что был его сущностью, гас, оставляя его уязвимым, слабым, почти обычным. — Данте! — голос Пика прозвучал в этой тьме, но он не знал, куда бежать, не знал, где его друг. Шорох. Сдавленные стоны. Что-то двигалось вокруг. Монстры. Их дыхание – тяжелое, неровное – было слышно отовсюду. Они были здесь. Они ждали. Куромаку сжал пистолет. Его пальцы дрожали. Они не могли видеть врага, но враг видел их. Вару попытался включить фонарик, но в тот же миг чьи-то когтистые пальцы выбили его из рук. — Чёрт! Первый удар. Кто-то вскрикнул – больно, резко, внезапно. Темнота больше не была просто отсутствием света. Теперь это было нечто живое, наполненное угрозой, и каждое движение казалось ошибкой, которая могла стоить жизни. — Не двигайтесь! — голос Феликса. Он был рядом, но казалось, что звуки эхом отражаются от стен, делая пространство неузнаваемым. — Нам нужен свет… — тихо выдохнул Зонтик. — В таком месте? Забудь, — ответил Ромео, его голос срывался, словно он с трудом сдерживал панику. Кто-то зашевелился у них за спиной. Кто-то стоял прямо рядом. Кто-то дышал им в затылок. Тьма давила. Она сжимала их со всех сторон, пропитывала воздух липким страхом. Беспросветная, живая, голодная. И вдруг — шипение. Что-то мокрое, горячее и едкое брызнуло в плечо Пика. Сначала он не понял, что произошло. Лишь спустя мгновение кожу пронзила дикая, выжигающая боль. Броня зашипела, покрываясь ржавыми прожилками, словно время ускорилось в тысячи раз. Металл плавился, обнажая плоть. — А-а-а! — Крик вырвался сам собой. Он пошатнулся, схватившись за плечо, и боль пронзила нервы вспышкой яростного огня. Ноги подкосились, темнота захлестнула сознание. Но прежде чем он рухнул, чьи-то руки подхватили его. — Пик! — Голос Куромаку, полный паники, заставил его остаться в реальности. Куро прижал его к себе, горячая ладонь легла на его лицо. — Черт… черт… держись, слышишь? Он не видел, но чувствовал: Куро трясется. От страха. От ярости. Страх был не за себя. Тьма вокруг них дышала, монстры шевелились в ее глубине, но для Куромаку в этот миг существовал только один человек — тот, кого он держал в руках. — Держись, я тебя вытащу, — голос срывался, почти ломался, но Куро не отпускал его, словно боялся, что тьма утащит его любимого прямо у него из рук. — Всё не так уж и плохо… — голос Пика был хриплым, наполненным болью, но он всё же заставил себя улыбнуться. — Я могу идти дальше… Он попытался пошевелиться, но резкая, жгучая боль полоснула по нервам. Металл брони, расползающийся ржавыми хлопьями, обнажил обожжённую плоть. Казалось, что едкая слюна монстра до сих пор проникает глубже, разъедая его изнутри. Куромаку стиснул зубы, глядя на него. — Дурак, — прошипел он, но голос дрогнул. — Куро, не беспокойся, — тихо пробормотал Пик, несмотря на свою смертельную усталость, — я… я не умру. Ты знаешь, что я не могу. — Чёрт, Пик… — Куро сжал его сильнее, почти вжимая в себя. Руки дрожали. — Не смей… не смей так говорить. Пик вздохнул, медленно и тяжело. — Куро… Он едва успел произнести его имя, как монстры снова зашевелились в темноте. Их дыхание, сырое и зловонное, приближалось. — Голубки, не можем оставаться здесь! — прорвался голос Вару, и его крик разорвал воздух, как молния, прорезающая ночь. Куромаку стиснул челюсти. Глаза метнулись в сторону источника звука. Он знал, что они правы. Они не могли задерживаться здесь. Но как? Как ему было отпустить Пика, когда страх за него сжимал сердце, разрывая его на части, не давая дышать? Всё внутри него кричало, что он не может оставить его. Он не может. — Держись за меня, — выдавил Куро, его голос звучал глухо и тяжело, как будто каждый звук срывался с уст с болью. — Я не дам тебе упасть. Пик попытался улыбнуться, несмотря на боль и усталость. Его губы слабо приподнялись в уголках, но его взгляд оставался тусклым, наполненным смертельной усталостью. — Я и не собирался, — слабо усмехнулся он, но едва произнесённые слова были прерваны, когда его ноги вдруг поддали, и он едва не рухнул на землю. Куромаку схватил его в последний момент, подхватив Пика, прежде чем тот успел пошатнуться. Он почувствовал тяжесть его тела, знал, что с каждым шагом его друг всё слабее. Но отпустить было невозможно. Куро не мог позволить себе быть слабым, когда их жизнь висела на волоске. И тогда тьма сделала свой следующий ход. Сражение стало вслепую. Всё вокруг исчезло в густом, почти осязаемом мраке. Тьма словно заползала в каждую щель, охватывая их, мешая дышать, видеть и думать. Монстры, такие быстрые, почти невидимые, двигались в этом безумии. Единственным ориентиром были их тяжелые шаги и зловонные хрипы, что разрывали мрак. Куромаку продолжал двигаться вперёд, держа Пика. Он сжимал его так крепко, что казалось, мог бы удержать его силой воли. Каждый шаг давался с трудом, потому что Пик был тяжелее, чем обычно. Куро чувствовал, как тому больно, как он время от времени вздрагивает от мучительной боли, но продолжает идти. Он знал, что Пик не сдастся, что он будет бороться до последнего, как всегда. Рядом раздался резкий звук, как свист, и в следующее мгновение воздух разрезал кинжал Ромео. Он снова полоснул пространство, и что-то шипящее, от боли вскрикнувшее, исчезло в темноте. Мгновение спустя раздался выстрел — Феликс, как всегда точный, выпустил пулю. Даже в абсолютной темноте, он был непревзойдённым стрелком. — Нам нужен свет! — снова крикнул Зонтик, его голос звучал почти отчаянно. Но света не было. Его не существовало. Тьма поглотила всё, и с каждым новым нападением монстров, они становились всё ближе и ближе. Когти разрывали воздух, их хищные звуки сливались с эхом боли, но пули и клинки лишь на мгновение останавливались, прежде чем новые чудовища наступали. В этот момент Вару сделал свой выбор. Он знал, что нужно действовать немедленно, иначе они все окажутся в ловушке. — Отойдите от меня! — закричал он, его голос звучал настолько громко, что даже тьма, казалось, сжалась от страха. — Ч-что?! — Зонтик обернулся, но было уже слишком поздно. Звук выстрела, оглушительный и невыносимо громкий, прорезал ночь. И сразу же последовал жар. Огонь. Яркий, почти слепящий, он вырвался из огнемёта Вару и охватил пространство вокруг, словно дикий зверь. Пламя разгоняло тьму, облизывая каменные стены, освещая всё вокруг — монстров, искажённые, обезображенные лица, и саму бездну, которая до этого скрывалась в мраке. — ВАРУ! — выкрикнул Куромаку, его голос был полон тревоги, но Вару не слушал. Его руки дрожали, и кожа покрылась ожогами, но он не останавливался. Огонь продолжал полыхать, сжигая этих тварей, не оставляя ничего, кроме обугленных остатков. Монстры взвыли от боли. Они корчились в пламени, их шипение сливалось с треском горящей плоти. Они пытались бежать, но пламя следовало за ними, не оставляя им укрытия. — Уходим! — рявкнул Феликс. Его голос был жестким, как сталь, и не терпящим возражений. Они не стали спорить. В темноте не было места для раздумий. Куромаку подхватил Пика крепче, чувствуя, как его тело почти потеряло все силы. Он двинулся вперёд, двигаясь, несмотря на усталость, несмотря на страх. Вару отступал последним, его огонь всё ещё пылал. Всё осталось позади. Зонтик, как всегда, был первым, кто не мог оставить без внимания даже малейшие детали. Его синие глаза, уже привыкшие к мраку, выхватили из темноты тень Пика, и его руки дрожали от беспокойства. Он быстро вытащил аптечку, даже в этой тьме его движения были точными, отработанными. Несмотря на хаос вокруг, несмотря на постоянные угрозы, его мысли сосредоточились только на одном: помочь Пику. Он не стал терять времени на лишние слова. Взгляд его был полон тревоги, но решимость была в каждой его движении. Зонтик оторвал бинт и, не обращая внимания на грохот сражений, начал аккуратно обматывать обожжённое плечо Пика. Внутри его головы не было места для страха. Он знал, что только он может помочь, и делал всё, чтобы хоть немного облегчить страдания. Пик, казалось, был почти потерян в боли и усталости. Его глаза едва открывались, его тело всё сильнее склонялось в сторону Куромаку, словно тот был последней опорой в этом мире. Но, несмотря на свою слабость, Пик инстинктивно сжал руку Куро. Это было неосознанно, как последнее прибежище. Он не хотел быть один в этом кошмаре, и хотя не мог говорить, он передал Куро всю свою тревогу, свою боль и свою решимость не сдаваться. Куромаку чувствовал это. Он чувствовал, как восьмой, его восьмой, пытается держаться. Он сжал его руку в ответ, пытаясь передать хоть каплю силы в ответ на его молчаливую просьбу. Они были вместе, и это было всё, что им оставалось. — Я не отпущу, — прошептал Куро, будто Пик мог услышать его, даже если сам не мог говорить. — Мы вместе выберемся. Зонтик продолжал бинтовать, его лицо скрывалось в темноте, но глаза горели решимостью. Он знал, что даже в этом мраке, среди хаоса, он не даст им упасть. И, несмотря на боль, несмотря на растущее беспокойство, он продолжал свою работу. — Я помогу тебе встать, — сказал Маку, его голос звучал твердо, но в нем скрывалась усталость. Он уже готовился поддержать Пика, но знал, что их путь еще не завершен. — Сейчас мы находимся в легком Джокера, нам осталось совсем немного до сердца. Он сказал это так, чтобы хоть как-то поднять духи своих товарищей, чтобы они не утратили веру, не сдались, несмотря на все тяготы, через которые им пришлось пройти. Но в его словах было больше надежды, чем уверенности. Он знал, что впереди их ждет ещё много испытаний, но если они держатся вместе, если они не позволят себе сломаться, они смогут справиться. — Ну, наконец-то этот кошмар закончится, — прошептал Вару, его голос был тихим, почти сдавленным, но в его словах звучала хоть какая-то искорка облегчения. Он, как и все, был близок к грани, но идея, что всё это скоро закончится, была как спасательный круг, за который он хватался. — И не говори, — ответил Феликс, хотя его слова, казалось, были произнесены с той же тенью усталости, что и у Вару. Они были схожи в своей стремлении к завершению этого кошмара, их души уже давно исчерпали все запасы терпения. Зонтик, который все это время работал с аптечкой, вдруг замедлил движения и робко спросил: — Кому-то еще нужна аптечка? Его глаза, затуманенные тревогой и усталостью, метнулись по остальным, и все, кто его знал, могли увидеть, как сильно он переживает за каждого из них. — Зонт, мне пальцы было бы хорошо перемотать, — сказал Вару, на его лице была искренняя усталость, но и признание того, что заботиться о себе нужно, несмотря на все. Боль не могла быть более выраженной, чем сейчас, но время не ждет, и их путь всё равно будет продолжаться. Зонтик немедленно вскочил и быстро принялся за работу, его движения были быстрыми, но осторожными. Он знал, что каждый маленький жест, каждая мелочь — имеет значение. Ведь каждый из них был частью чего-то гораздо большего, и никто не мог себе позволить упасть в этот самый момент, когда до конца оставалось так немного. Зонтик аккуратно принялся за пальцы Вару, его руки не дрожали, хотя усталость отчётливо ощущалась. Он понимал, что каждому из них сейчас важен каждый момент. Применяя бинт, он стиснул зубы, стараясь не думать о том, что их силы были на исходе. Пока он работал, его глаза не покидал взгляд Пика, который с каждым мгновением становился всё слабее. — Всё будет в порядке, — прошептал он, словно обращаясь больше к себе, чем к Вару. В его голосе звучала какая-то твердость, которой он на самом деле не ощущал, но верил, что если не скажет это вслух, то не сможет найти силы двигаться дальше. Вару стиснул зубы, скрывая боль, и просто кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё напряглось, словно струна, готовая порваться от малейшего движения. Тревога нарастала, и он это знал. Они приближались к цели, но каждый шаг давался тяжелее, чем предыдущий. Время замедлилось. Казалось, что воздух вокруг них стал вязким, густым, словно мешал им двигаться. Даже их собственные тени тянулись медленно, будто подчиняясь невидимой силе, которая цеплялась за них, не давая идти дальше. Сердце Джокера было близко, но с каждым мгновением становилось всё труднее верить, что они действительно смогут дойти до него. Зонтик быстро и аккуратно обмотал пальцы Вару бинтом, его руки дрожали, но не от усталости — от напряжения. — Готово, — пробормотал он, взгляд его снова метнулся к остальным. — Давайте... давайте не будем останавливаться. — Как будто у нас есть выбор, — усмехнулся Феликс, но в его голосе не было лёгкости, только усталость. Куромаку оглядел их всех. Он видел, насколько они измотаны, насколько тяжело даётся каждому новый шаг. Но пути назад не было. Он сжал пальцы на рукояти оружия, глядя вперёд, в темноту, что ждала их впереди. — Пойдём, — тихо сказал он. Они шли вперёд, шаг за шагом приближаясь к сердцу Джокера. Темнота вокруг, казалось, сгущалась, становилась плотнее, как будто сама ночь пыталась остановить их. Монстры не давали им продохнуть. Они выползали из стен, возникали из углов, нападая с яростью загнанных в угол существ. Иногда атаки были внезапными, когти скользили по броне, зубы щёлкали в миллиметре от плоти. Каждый из них получал новые раны – кто-то порезы, кто-то ушибы, но никто не падал. Они не могли позволить себе этого. Феликс стрелял почти машинально, каждое его движение было отточенным, как будто он уже знал, куда нужно направить следующую пулю. Ромео двигался быстро, ловко, его клинки вспарывали мрак, оставляя за собой лишь падающие в агонии тела врагов. Куромаку держал Пика, не позволяя ему упасть, но даже так он продолжал сражаться. Его меч рассекая воздух, а в глазах горела решимость. — Не тормозим! — рявкнул Вару, когда один из монстров бросился прямо на Зонтика. Зонтик инстинктивно отшатнулся, но в следующий миг Феликс выстрелил, и тварь замерла, прежде чем с глухим шлепком упасть на пол. — Спасибо… — пробормотал Зонтик, прижимая к себе аптечку. — Нам нужно двигаться быстрее, — тихо сказал Пик, его голос был слабым, но всё же твёрдым. — Почти там, — отозвался Куромаку. Они шли дальше, сквозь боль, сквозь страх, сквозь ночь, зная, что впереди их ждёт главное испытание. Они продолжали путь, продираясь сквозь мрак, усыпанный телами поверженных тварей. Воздух пропитался гарью и зловонием, но никто не обращал на это внимания. Их тела болели, дыхание сбивалось, но впереди маячила цель – сердце Джокера. Коридоры стали уже. Казалось, что стены давят на них, вынуждая двигаться быстрее, не оставляя места для передышки. Каждый новый поворот мог стать засадой, но выбора не было. Они двигались вперёд, раненые, измученные, но несломленные. — Как думаете, что нас ждёт в конце? — выдавил Зонтик, его голос дрожал от напряжения. — Ничего хорошего, — ответил Вару, стискивая рукоять оружия. — Но мы уже зашли слишком далеко, чтобы отступать. — Согласен, — тихо добавил Феликс. Куромаку не сказал ни слова. Он чувствовал, что они уже внутри самого Джокера, его сущность охватывала их, словно бездонная пасть. Это место было живым, и оно знало, что они приближаются. Пик, стиснув зубы, шёл рядом, стараясь не показывать слабость. Его пальцы всё ещё сжимали руку Куро, и тот держал его так же крепко, словно боялся, что тьма вырвет его прямо из рук. И вдруг пространство изменилось. Воздух вокруг задрожал, стены дрогнули, и перед ними открылся огромный зал. Он пульсировал. Тёмные рёбра вздымались, словно дышали, из стен сочилась вязкая чернота, а в центре всего этого хаоса билось сердце. Оно было огромное, исполинское, чёрное, покрытое сетью алых прожилок. С каждым его гулким ударом воздух в зале сотрясался, а по полу пробегали дрожащие тени. Пик сжал зубы, вцепившись в плечо Куромаку, и чуть сильнее сжал его ладонь. — Это оно, — прошептал Маку. — Конец или начало, — хрипло добавил Данте, перезаряжая пистолет. Зонтик сглотнул, нервно теребя бинты на руке. — Так… мы просто врываемся? — А у нас есть другой вариант? — усмехнулся Ромео, поправляя клинки. Они все переглянулись. Точка невозврата. Вару глубоко вдохнул, затем шагнул вперёд и, не давая себе ни мгновения на сомнения, толкнул двери. Мир взорвался ярким светом. Свет заполнил всё пространство, ослепляя их, заставляя на мгновение застыть. Но прежде чем они успели сориентироваться, стены содрогнулись, воздух наполнился гулким биением. Сердце Джокера не хотело умирать. Словно осознавая их намерения, оно выпустило шипы — длинные, чёрные, словно из самой ночи сотканные. Они вырвались из пульсирующих стен, из пола, из самой плоти этого места. Крик Феликса разорвал тишину, пронзительный, полный чистой, неразбавленной агонии. Шип вошел глубоко, с чудовищной силой разрывая плоть, мышцы, пробивая насквозь. Чёрное лезвие дрожало, словно питаясь его болью, прежде чем с влажным хлюпающим звуком вырваться обратно. Кровь хлынула, горячая, липкая, густыми потоками стекая по его одежде. Его рот приоткрылся в беззвучном крике, но через секунду горло прорезал рваный хрип, и алая пена брызнула из его губ. Феликс дёрнулся, почти выгибаясь от резкой, невыносимой боли, руки дрожали, тщетно пытаясь сжать зияющую рану. — А-а-а-а-а… — воздух вырвался из его лёгких судорожно, рвано. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, голова откинулась назад, а дыхание стало прерывистым, с каждым вздохом становясь всё слабее. Боль пульсировала в животе, распространялась по всему телу, каждый удар сердца заставлял новую волну огня прокатываться по венам. Куромаку бросился к нему, подхватывая под плечи, но тело Феликса содрогнулось в его руках. — Чёрт, Феликс, держись! — Голос Куро сорвался, полный страха, которого он не мог скрыть. — …Грёбаный… кусок дерьма… — хрипло прошептал Феликс, его губы дрожали, кровь стекала по подбородку, срываясь тёмными каплями. — НЕ ГОВОРИ! — Зонтик практически сорвал голос, уже раскрыв аптечку, его пальцы тряслись, когда он пытался прижать бинты к ране. Но кровь продолжала сочиться, пробивая повязку, просачиваясь сквозь пальцы. Феликс захрипел, каждый вдох давался с неимоверным трудом. — Больно… — едва слышно прошептал он, глаза заволокла мутная пелена. — Знаю, знаю… Чёрт, только не закрывай глаза, слышишь?! — Куро держал его, отчаянно вглядываясь в его лицо. Феликс с трудом приоткрыл глаза, его дыхание превратилось в болезненные, рваные вздохи. Но в этот момент стены снова содрогнулись. Сердце Джокера билось, испуская новую волну ужаса. Оно не собиралось останавливаться. Оно чувствовало их слабость. И оно собиралось нанести следующий удар. Сердце Джокера продолжало пульсировать, его биение было как проклятие, проникающее в саму ткань их существования. Оно неумолимо, невообразимо мощное, и каждый удар отзывался в их телах, как раскат грома, заставляя кровь забурлить в жилах, а их сердца — сжиматься. Это было больше, чем просто биение; это была суть самой тьмы, желание уничтожить, выжигать, подчинять. Каждый новый удар сотрясал воздух, оставляя за собой зловещий след. Феликс, зажатый в руках Зонтика, едва мог воспринимать происходящее вокруг. Он не чувствовал тела, не видел ничего, кроме размытых теней и пульсающего света. Боль была сильнее всего. Она прожигала его изнутри, становясь с каждым моментом всё невыносимей. Каждый вдох был как острая игла, вонзающаяся в грудную клетку, сжимая его лёгкие, не давая покоя, унося силы. Он пытался говорить, но из его груди вырвался только глухой стон, как будто его тело не было в силах произнести слова. Руки, дрожащие и холодные, судорожно хватались за рану, но этого было недостаточно. Рана не останавливалась, она не смягчалась, она росла, разъедала его, вытягивая из него последние силы. Мир, казалось, сжимался вокруг него, как злая пасть, готовая проглотить. — Феликс, пожалуйста, держись! — Голос Зонтика был едва слышен в этом кошмаре. Его руки не могли удержать тело друга, он чувствовал, как каждое мгновение Феликс становится всё тяжелее, как его жизнь уходит, как песок сквозь пальцы. Его глаза искали хоть какой-то свет в этом аду. Он не знал, как спасти его, как остановить этот поток ужаса, но он не мог отпустить его. — Мы… мы пройдём через это, — попытался сказать Феликс, но его голос был едва слышен, почти нечеловеческим, как если бы он говорил сквозь стену боли. — Я… не умру. Но Зонтик знал. Он видел, как с каждым вздохом Феликса его глаза тускнеют, как его сила уходит, и ничего, что он мог бы сделать, не могло остановить это. — Не смей говорить так, дурочёк! — Зонтик крепче сжал его, пытаясь передать хоть каплю уверенности. — Ты не умрёшь. Я. Я не позволю! Зонтик продолжал бороться с бинтами, но беспомощно махнул рукой, осознавая, что простое перевязывание уже не поможет. Рана была слишком глубокой. Это было не просто повреждение, это было разрушение. — Мы должны идти, — пробормотал Вару, его взгляд был прикован к пульсирующему сердцу Джокера. — Нам нужно добраться до него. Пока мы тут, он будет нас убивать. Но Зонтик не мог оторваться. Он не мог просто оставить Феликса, пусть даже это означало рисковать собственной жизнью. С каждым моментом ему становилось всё больнее смотреть, как его друг уходит, как он умирает на его руках. — Зонтичек… — прошептал Феликс, его рука бессильно потянулась к лицу друга. — Всё в порядке… Я буду… в порядке… Зонт хотел поверить. Хотел верить, что всё ещё можно исправить, что они смогут выбраться. Но тьма сжимала их всё сильнее, и с каждым ударом сердца Джокера, с каждым шагом, они становились всё слабее. — Вару… — тихо сказал он, не отрывая взгляда от Феликса. — Мы идём, но не отпускайте меня. Вару кивнул, его лицо стало каменным, но глаза всё равно наполнились тревогой. — Мы идём. Но если ты… если ты останешься здесь, Зонтичек, я тебя не брошу. Зонтик, не раздумывая, поднял Феликса на руки, стараясь удержать его. Его сердце разрывалось от боли, от страха, но он знал, что это единственный путь, который у них остался. Но, несмотря на свою решимость, Зонтик не мог не чувствовать, что их силы на исходе, и что они не знают, сколько ещё смогут продержаться в этом кошмаре перед тем, как всё окончательно закончится. Сердце Джокера снова пульсировало, и этот новый удар был как вспышка, как удар молнии, пронизывающий всё вокруг. Но на этот раз сила его была иной — не такая уж могучая, как прежде. Вместо того, чтобы разрывать, она сжала, будто пытаясь вытянуть изнутри последние силы. И это был электрический шок. Ромео, двигавшийся чуть позади, едва успел понять, что произошло. Его тело дернуло назад, как если бы его подхватил невидимый, мощный поток. Жгучая боль пронзила его, схватив за суставы и растянув на нити тока, заставив его стоять как статую. Удары пульса ощущались в каждом нерве, каждый мускул, как проводник, принимал и передавал эту невыносимую боль. Он зажмурился от боли, пытаясь не упасть. Его тело задрожало, а его руки, до этого крепко сжимающие оружие, внезапно ослабли, скользя вниз. — Чёрт… — выдохнул он, едва держась на ногах. Это было нечто иное, чем просто физическая боль. Это было нечто, что искривляло его сознание, заставляло всё вокруг кружиться. Его глаза потемнели, и он судорожно попытался восстановить контроль. Он прислонился к стене, чтобы не упасть, но сразу понял, что что-то не так. Сердце Джокера бьется не только в его теле, но и в их собственных. Оно проникает в их души, заставляя их чувствовать, заставляя их страдать. Оно становится частью их боли. — Ромео! — Зонтик, заметив его состояние, мгновенно подскочил к нему. Его лицо было искажено тревогой, но он не мог помочь ему быстро — боль была слишком сильной. — Я… я в порядке, — Ромео заставил себя выпрямиться, но его голос дрожал. — Просто… немного потрясён. Всё нормально. Он не мог позволить себе потерять сознание. В конце концов, он был частью этой группы, и никто не мог себе позволить падать. Сердце Джокера не останавливалось. Его пульсации становились всё более невыносимыми, его удары, как удары молота, продолжали сотрясать воздух, заставляя землю под ногами дрожать. И каждый удар был особенным, своим, направленным на них, как метки, как сгустки проклятого электричества, проникающие в их тела. Сначала было только шипение, затем яркая вспышка боли, затем новый удар — электрический. Куромаку и Вару чувствовали, как этот поток пронизывает их, как огонь, перерезающий их внутренности, но они шли вперёд. Они двигались, несмотря на боль, несмотря на каждую пульсацию, каждую вспышку ужасающего воздействия. Сердце наносило удары снова и снова — по площади, охватывая их, разрывая пространство. Каждый новый импульс был другим, словно оно чувствовало их усилия, стремилось ослабить их, притягивало их к себе как неведомая сила. Вару едва мог стоять на ногах, но он не остановился. Он знал, что у них был один шанс, одна цель — добраться до самого сердца, остановить его. Они не могли позволить себе слабость. Шестой, седьмой, восьмой удары — каждый из них был мощным, как ревущий зверь, поглощающий всё живое вокруг. Куромаку почувствовал, как его собственная энергия уходит, и казалось, что это бесконечное пульсирование бьёт не только по его телу, но и по духу. Но он не останавливался. Наконец, они достигли центра, где сердце Джокера было перед ними, в своей зловещей мощи. Это было как нечто живое, как громадная темная сфера, пульсирующая и излучающая невероятное напряжение. Оно было в центре всего этого мира, его фокус, его ядро. Куромаку остановился, его грудь тяжело вздымалась, но он не смотрел на Вару. В этот момент они оба знали, что всё, что осталось, — это один финальный шаг. Только здесь, у самого сердца, они могли победить, или оно победит их. — Вару, мы делаем это сейчас, — произнёс Куро, его голос был низким и твердым. Вару кивнул, его взгляд был сосредоточен. Он знал, что все их усилия, вся их борьба привели их к этому моменту. И они не могли позволить себе провалиться. Карта Джокера была перед ними, но она не рвалась. Вару с яростью в глазах вцепился в её края, пытаясь с силой порвать её. Но карта, казалось, была частью этого мира, частью самого сердца Джокера. Она не поддавалась. Её поверхность была гладкой и непробиваемой, как если бы она была создана для того, чтобы оставаться целой, несмотря на все попытки разорвать её. Куромаку, наблюдавший за этим, быстро осознал, что только их силы вместе смогут сломать её. Он видел, как Вару сражается с ней, но каждое его усилие — напрасно. В глазах Куро отразился мрак, но его мысли быстро приходили в порядок. Они не могли медлить. Они должны были действовать, не раздумывая. — Тогда нам нужно разорвать её всем вместе, — сказал он, его голос звучал решительно, несмотря на усталость. — Если мы не победим её сейчас, она победит нас. Вару, ощутив силу этих слов, быстро кивнул, понимая, что с этим не шутят. Они должны были объединить свои силы. — Мы справимся, — сказал он, беря карту обеими руками. — Вместе. Зонтик, не теряя времени, подскочил рядом, готовый помочь. Он был весь в напряжении, как натянутая струна, его глаза горели решимостью. Рядом с ним Ромео, Феликс и даже Пик, который, несмотря на свою слабость, сжал зубы и поднялся, готовый сражаться до конца. Они встали в круг вокруг карты, сосредоточив всю свою энергию в одном моменте. Тьма вокруг, темное сердце Джокера продолжало пульсировать, но теперь они стали единым целым. Вместе они могли сломать эту силу, эту преграду. С каждым мгновением напряжение в воздухе росло, силы каждого из них соединялись, переплетались в едином порыве. Пальцы сжались, сердца били в унисон, и с последним взрывом усилий, — карта Джокера наконец разорвалась. Раздался глухой, пронизывающий звук, словно сам мир рвался на части, и темное сердце Джокера вздрогнуло. Тьма отступила, и они, обессиленные, но победившие, стояли, ощущая, как наступает тишина. Когда карта Джокера разорвалась, сердце содрогнулось в последний раз. Оно больше не пульсировало с той угрожающей силой, не вибрировало, сотрясая реальность. Теперь оно просто висело в воздухе, безжизненное, словно выжатая оболочка. Но вдруг из его центра начало вытекать нечто неожиданное — густая, переливающаяся жидкость, похожая на чистый серебристый свет. Она стекала вниз, разливаясь по каменному полу, и не испарялась, не исчезала в небытие. Напротив, её сияние было мягким, почти живым, и оно тянулось к ним. — Что за…? — пробормотал Зонтик, наблюдая, как капли этой странной субстанции стекают к ногам Феликса и Пика. Феликс, всё ещё держась за свою рану, внезапно почувствовал, как тепло разливается по его телу. Боль, которая ещё секунду назад сжимала его в смертельных тисках, медленно начала отступать. Он вздрогнул, глядя, как серебристая жидкость впитывается в его кожу, заполняя разорванные ткани, смягчая агонию. — Чёрт… — только и смог выдохнуть он, чувствуя, как лёгкость возвращается в его тело. Пик, ослабевший после боя, ощутил нечто похожее. Его мышцы больше не были такими натянутыми, его дыхание стало ровнее. Ещё не полностью исцелённый, но уже не балансирующий на грани. Он с трудом поднял голову и посмотрел на Куромаку. — Похоже… он оставил что-то после себя, — устало усмехнулся Пик. Ощущение тревожного спокойствия висело в воздухе, словно плотное, удушающее одеяло. Они стояли среди руин этого проклятого места, но никто не чувствовал облегчения. Вместо радости, вместо удовлетворения их накрыло странное оцепенение. Всё закончилось слишком быстро. Сердце Джокера перестало биться, его мир рушился вокруг них, но почему-то это не приносило того чувства победы, которое они так долго ждали. Внутри оставалась пустота. Как будто всего этого было недостаточно. Как будто он не заплатил сполна. Кровь на их руках, ссадины, раны, выжженные нервы – всё это было не просто следствием боя, а напоминанием о каждом друге, которого они потеряли. О каждом, кто не дошёл до этого момента. Они помнили их лица, их голоса, их страхи и мечты. Всё, что Джокер отнял у них, казалось бесконечно тяжёлым грузом, придавливающим их плечи. Теперь он исчез, но разве этого было достаточно? Разве его мучения могли сравниться с их страданиями? Он разрушил их жизни, превратил их борьбу в бесконечный кошмар, а в конце просто… исчез. Слишком просто. Слишком быстро. Каждый из них чувствовал это, даже не произнося ни слова. Грудь сжимала глухая боль, тусклая и вязкая, как непролитые слёзы. Победа должна была быть сладкой, но вместо этого горечи стало ещё больше. Всё началось с едва слышного треска. Вару первым почувствовал, как что-то изменилось, как воздух стал тяжелее, пропитанный вибрацией надвигающегося разрушения. Затем раздался глубокий гул, словно само пространство содрогнулось от боли. Пол под их ногами задрожал. Каменные плиты пошли трещинами, бегущими в хаотичных направлениях, как молнии, прорезающие мрак. Вспышки искр рванулись из разломов, а затем мир рухнул. Они не успели ни крикнуть, ни схватиться за что-то. Гравитация безжалостно потянула их вниз. Тело потеряло вес, а сознание не успевало осознать, что именно происходит. Холодный воздух хлестал по лицам, сердца бешено колотились в груди, а под ними зияла бесконечная, чернильная бездна. Куромаку не видел Пика, но чувствовал его рядом. Он вытянул руку, пытаясь схватить хоть кого-то, но пальцы сжали лишь пустоту. Вокруг раздавались обрывистые выкрики, рваное дыхание, но шум падения заглушал всё. Темнота поглотила их. Она тянулась бесконечно, погружая в вязкую, удушающую пустоту. Ощущение было странным: время то ускорялось, то замедлялось, а разум балансировал между паникой и оцепенением. Потом пришла боль. Резкий удар выбил воздух из лёгких. Тело скользнуло по каменной поверхности, пока наконец не застыло в неподвижности. Затем – тишина. Всё началось с едва слышного треска, но он разносился эхом в их измученных телах, как предупреждение о том, что всё ещё не закончилось. Вару почувствовал вибрацию раньше остальных – неуловимое дрожание под ногами, словно само пространство сжалось, готовясь выбросить их в бездну. Затем раздался оглушительный гул. Мир начал разваливаться. Пол разошёлся трещинами, из которых вырвались ослепляющие вспышки. Камень дрогнул, а следом – сорвался вниз. Их тела потеряли точку опоры, ноги ушли в пустоту, и в одно мгновение всё, что было реальным, исчезло. Они падали. Хаотично, беспомощно, без возможности за что-то ухватиться. Гравитация сжала грудь, вырывая из лёгких воздух, превращая крик в немой, рваный выдох. Воздух хлестал по лицам, сжимая их в агонии ужаса. Сердца бешено колотились, мышцы напряглись в инстинктивной попытке схватиться хоть за что-то – но было не за что. Куромаку не видел Пика, но чувствовал его где-то рядом, и от этого страх бил ещё сильнее. Он дёрнул руку, пытаясь ухватить его, или хотя бы Вару, или кого угодно – но пальцы сжали только пустоту. Время словно исказилось – мгновения казались бесконечными, но при этом всё происходило слишком быстро. Паника сжимала разум, кровь шумела в ушах. Они падали в черноту, и эта чернота будто засасывала их, вытягивала из них всё тепло, всю силу. А потом удар. Резкий, разрывающий сознание. Глухая, пронизывающая боль взорвалась во всём теле, когда Куро врезался в твёрдую поверхность. Лёгкие сжались, выбивая весь воздух, мир взорвался вспышками боли. Он прокатился по камню, обдирая кожу, прежде чем застыл. Дышать было трудно. Где-то рядом раздавались слабые звуки – стон, тяжёлое дыхание, чьё-то судорожное шипение. Но сознание плыло, не позволяя различить, где кто. Тьма больше не поглощала их. Но они всё ещё были в её лапах. Куромаку не знал, как всё ещё был жив. Всё его тело казалось разорванным, каждая клетка болела так, будто его вывернули наизнанку. Грудь сдавливала тяжесть, не давая нормально дышать, а воздух выходил рваными, болезненными вздохами. Он попробовал пошевелиться, но боль пронзила его так резко, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Веки дрожали, едва поднимаясь, но даже когда он смог открыть глаза, мир оставался размытым. Каменный пол под ним был холодным и шершавым, как наждачная бумага, и он чувствовал, как его кожа саднит от множества порезов. Пальцы слабо дёрнулись, пытаясь за что-то зацепиться, но в ответ он лишь услышал, как где-то рядом кто-то слабо застонал. Остальные… Они тоже падали. Они должны быть здесь. Но он не мог встать. Его тело отказывалось повиноваться. Ноги были словно чужими, руки — ватными, даже дыхание казалось чужеродным, как будто оно принадлежало не ему. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться, но от этого только сильнее закружилась голова. Чувство беспомощности было отвратительным, разъедающим изнутри. Он должен был подняться. Он должен был убедиться, что Пик в порядке. Что все живы. Но всё, что он мог сейчас — это просто лежать, беспомощно вцепившись пальцами в холодный камень, и ждать, пока силы вернутся хотя бы настолько, чтобы просто пошевелиться. Когда Пик приземлился рядом с ним, Куромаку почувствовал едва заметное движение в воздухе. Он еле услышал, как тот задышал, но это была не просто вуаль тишины, а живая пустота, прорезанная его слабым дыханием. Куро не мог пошевелиться, и хотя его сознание постепенно пыталось вернуться в реальность, тело оставалось безжизненным, как будто его сковали оковы. Но Пик был рядом. Куромаку не знал, как это почувствовал — просто знал. Он услышал его дыхание, почувствовал запах крови, смешанный с обжигающим жаром от ран, и это заставило его открыть глаза. Мир по-прежнему был мутным, как через мутное стекло, искажающим реальность. Пик был там, рядом, и Куромаку почувствовал, как его плечо коснулось земли. Он стиснул зубы, пытаясь вырваться из этого оцепенения, но не мог. Пик двигался медленно, его тело, вероятно, тоже было разбито, но он всё ещё был рядом. Чувство, что хоть кто-то остался жив, хоть кто-то рядом — это давало силы, хоть и слабые. Куро не знал, сколько времени прошло, но знал одно — он не мог оставить его. Пик медленно повернул голову в сторону Куромаку, его дыхание было тяжёлым, а глаза, казалось, теряли ясность. Он едва мог держать сознание, его тело было распухшим от ран и боли. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь приглушённым стоном и тяжёлыми вдохами. Казалось, всё давно закончилось. Мир, в котором они сражались, падал в бездну, и с каждым мгновением Пик чувствовал, как уходит последняя искорка надежды. — Куро? — его голос был слабеющим, почти неслышным, но всё же отчаянно искал ответ. Он надеялся, что услышит в этом ответе жизнь, что всё ещё есть смысл. — Да… — Куромаку ответил тихо, едва успев сделать глоток воздуха, но его голос звучал глухо, как если бы он сам не был уверен в своём существовании. Слова болели, каждое произнесённое — как капля в море страха, оставшаяся в этом пустом, разрушенном мире. Пик пытался подняться, но его тело отказывалось повиноваться. Боль была слишком сильной. Он снова закрыл глаза, но не смог удержать этот поток мыслей, стремящихся вырваться наружу. — Ты жив? — его голос снова прорвался, почти умоляя, словно он ожидал услышать от Куромаку что-то, что могло бы вернуть их в прежний мир. Но в его голосе уже не было силы — только пустота и страх. Куромаку не мог ответить сразу. Слова казались тяжелыми, словно сжимающими его грудную клетку. Он слышал, как сердце Пика билось с трудом, как его дыхание прерывалось. И в этот момент Куро ощутил всю хрупкость их существования. Сколько раз они сражались, сколько раз они почти умирали, но всё это привело к этому моменту — к этой безнадёжной тишине. — Да… — прошептал он, не зная, насколько правда была в этих словах, но чувствовал, что ему некуда было больше бежать. Он был жив. Но всё остальное… Всё рушилось, и теперь их жизнь стала лишь жалким отпечатком того, что когда-то было. Тогда Пик, с огромным усилием, ещё раз попытался задать последний вопрос, который мучил его с самого начала, когда не было уверенности в том, что они смогут победить, что они смогут выжить. — Это конец? — Он сказал это тихо, как если бы надеялся, что хотя бы в этот раз будет ложью. Но в его глазах светилась такая тоскливая безысходность, что Куромаку не знал, как ответить. Куромаку почувствовал, как слова застревают в горле. Он не мог их выговорить, но, взглянув в глаза Пика, знал ответ. Он знал, что конец пришёл. Они проиграли, но не за счёт чего-то великого — а просто потому, что мир уже не был готов их спасти. — Кажется… да… — прошептал он, не в силах скрыть глубину боли и бессилия в этих словах. В их голосах звучала бездна. Куромаку с трудом вдохнул, его грудь сжалась от боли, которая не отпускала. Он стоял на краю, не зная, что сказать, как наполнить этот пустой момент чем-то, что могло бы дать им силы. Всё вокруг них рушилось, но здесь, в этом пространстве, между ними, существовала только боль и воспоминания. Он смотрел на Пика, его глаза были полны невыразимой тоски. — Знаешь... Пик... — Куромаку едва выговорил слова, как если бы они застревали в горле. — Ты говорил, что я никогда не пожалею о том, что ты мой парень... Ты был прав на все сто процентов. Тихие слова эхом отозвались в тишине, и Пик, с трудом открыв глаза, взглянул на него. На его лице не было боли, только пустота, и в её глазах сверкала слабая искорка благодарности. — Я знал, что ты прав, — продолжил Куромаку, чувствуя, как сердце сжалось, как с каждым словом уходила та неведомая тяжесть, которая сдавливала его изнутри. — Я никогда не буду сожалеть, что ты был со мной, даже если конец пришёл так внезапно, так жестоко. Ты был моим светом в этой темноте. Ты стал моим смыслом. Его голос дрожал, но слова всё равно пробивались через боль, что выжигала его изнутри. Он знал, что их время истекло, и в этот момент не было никаких надежд. Только Пик, который был его другом, его парнем, его спасением, даже в самые тёмные моменты. Но теперь Куро не знал, что будет дальше. Тьма была слишком сильна, и они были слишком слабы, чтобы противостоять ей. Пик снова коснулся его рукой, слабым, но таким знакомым жестом, что это заставило Куромаку почувствовать, как его сердце пропитано этим ощущением. Пик был рядом, несмотря на все испытания. И это было всё, что Куромаку мог удержать в этом моменте. Мир мог закончиться, но хотя бы эта маленькая искорка останется с ним. Всё вокруг них вновь пошатнулось. Мир начал рушиться с новой силой, как если бы сама реальность не могла выдержать их присутствие. Земля исчезала, исчезали стены, потолок, пространство — всё сотрясалось, и их тела сотрясались вместе с ним. Как будто сама вселенная теряла форму, расплываясь, ломаясь, распадаясь на части. Пик и Куромаку потеряли опору. Они не успели даже понять, что происходит, когда их тела полетели вниз, скользя в пустоту. Весь мир стал скалящимся кошмаром, миром, где не было ни спасения, ни надежды. Их тела бессильно двигались, как куклы, не имея контроля, и всё вокруг них превращалось в хаос, во мгновение, которое было одновременно вечным и мимолётным. Головокружение захлестнуло их, как если бы сама земля исчезала под ногами, и они падали в бескрайнюю пропасть. Куромаку, пытаясь ухватиться за реальность, чувствовал, как его тело глючит, как его разум затуманивается. Каждое движение казалось несоответствующим. Они не могли понять, падение было ли на самом деле — или это был ещё один глюк, иллюзия, кошмар, который не отпускал. Пик, стиснув зубы, изо всех сил пытался сопротивляться. Его тело было так тяжело, что каждое движение отзывалось болями. Он чувствовал, как реальность рвётся у него на глазах, как его разум растворяется в этой адской пустоте. И было только одно — падение. Это был момент неосознанного страха. Неясное чувство того, что всё разрушилось, но они всё равно не могли уйти, не могли отказаться. Поглощённые этим падением, они не могли найти опору. Не было возможности схватиться за что-то, не было ничего, что могло бы остановить их. Мир трескался. В голове Пика всё смешивалось. Он чувствовал, как Куромаку рядом, как их тела сталкиваются с чем-то невидимым, как весь их путь становится всего лишь воспоминанием, растворённым в пустоте. Внезапно, всё вокруг них изменилось. Пик, Куромаку, Феликс, Вару, Габриэль, Ромео, Данте и Зонтик — все они оказались в одном месте. В каком-то мгновении их тела перестали падать, и они больше не ощущали пустоты под ногами. Их переместило, как если бы сама реальность решила поставить их на паузу и выдернуть их из этого разрушенного мира. Они оказались в квартире, которую все знали. Пространство вокруг них было странным, но одновременно знакомым. Обычные стены, мебель, и тот самый странный запах — как запах затхлого воздуха, перемешанный с чем-то научным, с чем-то забытым. Это была квартира Фёдора Нечитайтло, того самого человека, который когда-то встретил свою судьбу в виде карт, подаренных старой гадалкой. Это был человек, чья жизнь круто изменилась, когда он в четырнадцать лет случайно призвал их всех, заставив их стать частью его мира. И вот теперь, здесь, в этой квартире, они снова встретились с ним. Но на этот раз Фёдор стоял перед ними, не тот уверенный в себе человек, с которым они когда-то пересекались, а скорее, человек с выражением полного шока на лице. Он не ожидал увидеть их здесь, не в этом мире. Его глаза метались по комнате, а дыхание стало судорожным, как если бы он вдруг понял, что те силы, с которыми он столкнулся, оказались сильнее его. Силы, которые он не мог контролировать. Ты... вы... здесь? — произнёс он, словно не веря своим глазам, слабо потирая виски, как будто пытался поверить, что это не просто галлюцинации, не плод его воображения. Все стояли молчаливо, обернувшись друг к другу, ощущая, как их тела всё ещё тяжело болят от предыдущих событий. Пик стоял рядом с Куромаку, его раны начали заживать, но взгляд всё ещё оставался мутным. Они не понимали, что случилось. Как они оказались здесь? Что происходило с реальностью, с этим миром, который, казалось, рушился? Фёдор, всё ещё потрясённый, перевёл взгляд на Феликса, и, не в силах понять, что происходит, спросил, сбивчиво: — Что ты говоришь? Ответ пришёл быстро, с невероятной прямотой, от того, кто, казалось, мог выдержать все ужасы, что приносила жизнь. Феликс, с усмешкой, которая была наполовину болью, наполовину облегчением, выпалил: — Федяяяя... Ты не поверишь, сколько дерьма мы покидали. Фёдор замолчал. Его глаза сузились от непонимания, но затем он как будто прочитал это в их выражениях. Он видел, что перед ним стоят не те люди, которых он знал раньше. Это были те, кто пережил гораздо больше, чем любой человек мог бы себе представить. И как бы он ни пытался понять, что с ними произошло, на это не было готово ни его сердце, ни его разум. И вот они начали. Каждый из них, не дождавшись друг друга, не обращая внимания на Фёдора, начали рассказывать свою историю. Было много слов, много боли и гнева, но также и облегчения, как если бы, наконец, они смогли выдохнуть и поделиться тем, что так долго носили в себе. Феликс был первым. Он не мог удержаться от слов. С каждым рассказом — с каждым пережитым моментом — его голос становился всё более резким, но в то же время более искренним. Он рассказывал о том, как они сражались, как они потеряли друзей, как шли через тьму, в которой каждый шаг мог стать последним. О том, как все эти битвы, все эти испытания не оставили в них ни малейшего следа того мира, которым они когда-то жили. Рядом с ним стоял Вару. Его голос был спокойным, но в нём звучала решимость. Он говорил о том, как каждое сражение было очередной проверкой их духа, как они пытались найти смысл среди разрушений. Он делился тем, как с каждым шагом, с каждым ударом становилось всё тяжелее. Но несмотря на всё, он не сдавался, и не мог. Зонтик, часто прерываясь, с трудом, но с болью продолжал рассказывать о своих чувствах, о страхах, о том, как он пытался сохранить веру в их силу, в их спасение, даже когда всё вокруг казалось безнадёжным. Он вспомнил, как пытался помочь каждому из них, и как эта ответственность сжигала его изнутри. Габриэль говорил мало, но его слова звучали весело, словно он старался оставить хоть что-то лёгкое среди всех этих трагедий. Он рассказывал о том, как эти события перевернули его жизнь, как ему было трудно понять, кто он теперь. Но все они знали, что для них он оставался надеждой, хоть и тихой. Ромео, как всегда, был кратким, но его взгляд говорил всё. Он не мог забыть тех, кого они потеряли. Его боль была молчаливой, но каждое слово, которое он произносил, было как тяжёлый камень, падающий в пустоту. Данте говорил слабо, но его голос был полон темной силы, как если бы он проклинал этот мир за всё, что случилось. Он не мог простить всего того, что они пережили, и он не знал, будет ли когда-либо возможно простить то, что Джокер забрал у них. А Куромаку... Куромаку молчал, стоя рядом с Пиком. Он просто слушал, но в его глазах можно было увидеть всю ту боль, которую он пронёс через эти долгие и страшные дни. Он пытался быть сильным, но каждый его взгляд говорил о том, как тяжело было справляться с этим грузом. Фёдор не знал, как реагировать. Он слышал, что они все пережили больше, чем мог представить. Он видел, как их лица искорежены искажёнными воспоминаниями, как каждый из них потерял часть себя в этом ужасном путешествии. И, несмотря на все их слова, он не мог понять, как всё это возможно. Он снова посмотрел на них, но вместо вопросов и недоумения в его глазах теперь была только пустота. Он был частью этого мира, но он не мог быть готовым к тому, что он услышал. Фёдор стоял, застыв на месте, будто не мог найти слов. Он смотрел на них, и хотя выражение на его лице оставалось нейтральным, в глазах читалась неизбывная усталость. Он не знал, как реагировать на их откровения, как снова начинать всё с чистого листа после того, что они пережили. Многое изменилось. Очень многое. — Как я понимаю... теперь вы будете жить у меня? — спросил Фёдор, глядя на них с выражением, которое колебалось между растерянностью и каким-то неопределённым, но неизбежным принятием. Куромаку, не оборачиваясь, просто кивнул, его голос был спокоен, но тяжёл, словно он всё ещё не верил в происходящее. Он взглянул на своих спутников. Все они пережили слишком много, чтобы вернуть себе прежнюю жизнь. Но, тем не менее, нужно было идти дальше. Они не могли остаться в этом бездействии. — Пока не появятся деньги на квартиру, да, — ответил Куромаку, его слова, хоть и звучали практически как простая констатация, всё равно несли в себе невыразимую тяжесть. — Думаю, сейчас нам нужно в больницу... и к психиатру. Фёдор молча кивнул. Он понимал, что им нужно было время — время на восстановление. Психологическое и физическое. Ведь всё, что они прошли, оставило на их душах неизгладимые следы. Он не мог даже представить, через что им пришлось пройти, но теперь, когда они были здесь, с ним, в его квартире, он знал, что их будущее будет другим. Не таким, как раньше, а таким, каким они захотят его сделать. Он вздохнул, глубоко и тяжело, как человек, только что поставивший точку в долгом, мучительном рассказе. И как бы они ни пытались двигаться дальше, как бы ни смотрели в будущее, здесь, в этот момент, каждый из них всё ещё чувствовал тяжесть прошлого. Но теперь им нужно было идти. Как бы больно это ни было. Пик невероятно нежно и осторожно обнял Куромаку, с трудом улыбаясь, и они вместе взглянули на своих товарищей. Это был конец одного пути. Но начало нового. Тёмного, неопределённого, но всё-таки их. Когда двери квартиры закрылись за ними, каждый почувствовал, как его мир, хоть и изменённый, всё ещё был неполным. Но хотя бы в этот момент они были вместе. И этого было достаточно.