Начало конца

Куромаку вышел из кабинета, а двери за ним с глухим звуком закрылись. Когда его взгляд скользнул по комнате, все присутствующие, включая офицеров и солдат, невольно отступили на шаг. Было очевидно: каждый из них чувствовал тяжесть давления, исходящую от Куромаку, и, кажется, все искали утешения в его глазах, будто бы надеялись на поддержку. Но в его взгляде не было ни малейшего намека на сочувствие. Все молчали, не зная, что сказать или что сделать. А Куромаку не дал им времени на раздумья. — Мы идём на запад, — его голос был твёрд, словно камень, не поддающийся никаким изменениям . Он стоял, не двигаясь, в центре комнаты, а его слова звучали в этот момент как приговор. — Если Феликс и Ромео смогут поучаствовать — будет славно. Поговорите с ними, если нужно. В его интонации не было ни жесткости которою некоторые ожидали увидеть, не было ни намёка на мягкость. Это было не указание — а приказ. На несколько секунд воцарилась тишина. Один из офицеров, с тревожным взглядом на лице, шагнул вперёд, словно пытаясь нарушить напряжённую тишину: — Товарищ Куромаку, мы не уверены в… — но Куромаку перебил его взглядом, полным отчуждения и усталости. — Нет времени на сомнения. Мы должны двигаться. Если нужно, попросите Феликса и Ромео. Но мы идём на запад. Быстро и решительно. Его слова не оставляли места для обсуждения. Все, кто стоял в комнате, понимали: если они хотят выжить, им придётся действовать. Больше не было выбора. —————————— Куромаку стоял перед оружейным столом, его руки быстро и уверенно работали: он заряжал пистолеты, не отвлекаясь, сосредоточенно проверяя каждую деталь, каждый патрон. Его лицо было выражением стойкости и усталости, как у человека, который давно привык к жестокой реальности. Но в его движениях не было спешки, не было суеты. Всё, что ему нужно было сделать, — это подготовиться к тому, что их ждало. Тишина в комнате была ощутимой, почти физической. Лишь металлический звук патронов, один за другим, подсказывал, что время не стоит на месте. Когда в тишине раздался шаг, Куромаку протянул патроны без лишних слов. Это был обычный жест, без эмоций, но в его глазах читалась глубокая усталость, не от предстоящего пути, а от всего того, что они пережили. И что они ещё переживут. Вару посмотрел на патроны, затем на Куромаку. Его губы слегка поджались, а в глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Он сжал кулаки, но быстро убрал их в карманы, словно намереваясь подавить саму мысль о том, что он хотел сказать. — И долго ты будешь в молчанку играть? — голос Вару звучал остро, как удар, но сам он почувствовал, как быстро его слова потеряли силу. Этот вопрос был не столько к Куромаку, сколько к самому себе. Сколько ещё можно было молчать, не понимая, что будет дальше, не находя слов, чтобы выразить то, что творилось в голове? Куромаку не ответил сразу. Он продолжал проверять оружие, его взгляд был сосредоточен, как у мастера, готового к битве. Только спустя несколько секунд, он немного повернул голову, и его глаза встретились с глазами Вару. Тот мог бы увидеть, как в них, несмотря на всю внешнюю спокойность, скрыта глубокая боль. — Когда найдём Джокера, — сказал Куромаку тихо, но твёрдо. — Тогда и поговорим. Его слова словно вывели Вару из оцепенения. Он сжал зубы, но больше не сказал ничего. И в этот момент молчание, которое царило между ними, стало весомым и окончательным. —————————— Через час, когда тишина снова охватила базу, все были готовы. Все понимали, что этого момента они ждали слишком долго, и что теперь не было времени на колебания. Каждое движение было выверено и рассчитано, каждый человек знал свою роль. Куромаку стоял рядом с машиной, его лицо скрывала тень, а в глазах читалась решимость, граничащая с отчаянием. Он не задавал лишних вопросов, не давал пустых обещаний. Он знал только одно: они должны идти до конца. И это было их единственный шанс. Вару, держа автомат в руках, стоял немного в стороне, поглощённый своими мыслями. На его лице не было того дерзкого выражения, что так часто можно было увидеть, а глаза, вместо привычной насмешки, были полны чего-то другого — неясной тревоги и подавленной злости. Но он не сказал ни слова, лишь поправил оружие, когда Куромаку подошёл к нему. Феликс и Ромео уже занимали свои позиции, готовые к действию, хотя на их лицах тоже была заметна тревога. Они прошли через столько всего, что теперь было трудно поверить, что всё не закончится прямо здесь, прямо сейчас. Когда все были на местах, Куромаку кивнул. Он обвёл взглядом своих людей, они стояли молча, каждый в своих мыслях, но их единый дух был очевиден. Они готовы. — Вперёд, — сказал он, и в его голосе было нечто такое, что сразу сковало нервы. Он знал, что этот бой будет решающим. Машины завелись, и все выехали, преодолевая путь, который когда-то был связан с надеждой, а теперь только с тем, что им предстоит сделать. В их головах звучали одни и те же слова: «Это конец» И этот конец был не за горами. Машины двигались по тёмным дорогам, каждый поворот, каждый шорох в ночи лишь усиливал напряжение, которое витало в воздухе. Время казалось замедленным, каждый момент протекал с удушающей тяжестью. На лицах людей не было улыбок. Это не было весельем, не было каких-либо облегчений — только тотальное осознание неизбежности. Феликс, сидел в машине с неподвижным лицом. Он не мог поверить в происходящее. В его голове всё смешивалось: страх, волнение, внутренний протест. Он не был готов к смерти, не был готов потерять всех. Но стоял, ожидая того, что произойдёт дальше. Ромео рядом тоже молчал, его лицо было тяжело искажено тревогой, в руках его оружие казалось как-то непривычным, хотя он давно научился с ним обращаться. Он знал, что каждый выстрел может быть решающим. В воздухе висела угроза, как пыль, что не оседала, а лишь поднималась с каждым мгновением. Дорога вела их на запад, туда, где разгорелся настоящий ад — место, где Джокер, с его разрушительным планом, оставил свой след. Каждый из них знал, что возвращения не будет. Каждый из них понимал: если они не остановят его здесь, мир станет только его игрой. Тишина внутри машины была тяжела, как камень. Вару сидел напротив Куромаку, его руки крепко держались за автомат, но глаза были опущены. Он не смотрел в сторону Куромаку, но даже его молчание, его явное отстранение было ощутимо в воздухе. Куромаку смотрел на дорогу, не пытаясь заговорить. Он знал, что сейчас любые слова будут лишь пустыми. Это был момент, когда они оба должны были заглушить собственные эмоции и действовать, как механизмы, движущиеся по намеченной цели. Внезапно в дальнем углу зеркала заднего вида мелькнула тень. Вару прищурился, вытягивая шею. Его напряжение сразу возросло. — Что там? — спросил Куромаку, не изменив лица. — Мы не одни, — ответил Вару, его голос стал резче, в нем слышалась настороженность. Куромаку ускорил движение, взглянув на часы. Время было на исходе. У них не было ни секунды на размышления. Джокер был близко. — Разделимся. — Куромаку взял рацию и отдал приказ своим людям. Машины разделились, каждая направляясь в свой сектор, чтобы окружить Джокера с разных сторон. В голове Куромаку было одно — у них больше нет пути назад. Если они не уничтожат Джокера здесь и сейчас, все кончится. Вару вглядывался в ту часть дороги, куда их вела судьба, его пальцы сжали автомат ещё сильнее. Он не был уверен, что это было правильно, что они вообще могут одержать победу, но мысль о том, что всё может закончиться сейчас, лишала его сил. — Мы приехали . — Куромаку свернул, останавливая машину в укрытии на несколько метров от предполагаемой позиции Джокера. Сразу после этого, все вылезли из машин. Оружие было наготове, а воздух с каждой секундой становился всё более густым и напряжённым. Вариантов не было: либо они победят, либо… Куромаку резко выдохнул, его рука инстинктивно потянулась к пистолету. — Это война. Не забудьте, что за нами стоят те, кто ждёт. Мы не можем позволить себе проиграть, — сказал он, его взгляд встречался с каждым из их лиц, у каждого была своя мотивация, свой страх. Но теперь, когда они стояли на пороге самого страшного испытания, даже тень страха казалась неважной. Ведь все понимали одно: если они не выступят, если не поднимутся, всё будет окончено. И так, в тот момент, когда они начали идти по разрушенной земле, под ярким светом фар и туманом, что вырывался из-под их ног, началась последняя битва. Из-под земли вырвался невероятный шум, и мгновение спустя возникло огромное существо. Оно было примерно в пять метров в высоту, и его фигура была одновременно людской и невообразимой, будто сам хаос в теле. Длинные, волнистые кудрявые волосы цвета салатового льда падали на плечи, а одежда, в том числе шапка, похожая на шута, была необычно яркой — салатово-синий оттенок создавал непередаваемое ощущение гротескного карнавала. Вокруг существа были помехи, и его лицо менялось, каждое выражение сменялось, как если бы он был всеми и одновременно никем. Словно он был самой сущностью разрушения и хаоса, из плоти и крови. Он расхохотался, его смех был таким странным, что даже воздух вокруг замер. — Ох! Сколько знакомых лиц! — он ткнул пальцем в сторону Вару, его глаза сверкали, как у хищника. — Тебя было легче всего сломать. Хотя, нет, вру! Самым лёгким был Зонт! — сказал он, качая головой, как если бы тот был игрушкой, не стоящей на его внимании. — Не переживай, Зонтик. Теперь каждый гражданин твоей страны стал моим рабом. Они теперь мои. Сладкие, послушные рабы. Он снова обвел взглядом тех, кто стоял рядом, и его глаза остановились на Феликсе и Ромео. — А с вами было скучнее всего. — Его голос был как нож, холодный и злобный, но в нем была какая-то издевка, словно ему всё это было не интересно, но забавляло. Феликс буквально взорвался от ярости. Он шагнул вперед, и его глаза наполнились неистовством. Он рванул к Джокеру, но был остановлен руками своих товарищей. Джокер только усмехнулся и продолжил свой жестокий монолог. — А вот с тобой, Куромаку, было самое весёлое! Сломанная куколка. Я до сих пор помню, как ты рыдал по ночам. Как тебе не хватало того, что было потеряно. Как же я люблю ломать таких, как ты. Ты был таким удобным, таким уязвимым. И теперь я знаю, что ты всё ещё не забыл, каково это, чувствовать, как боль поглощает твою душу. Ты так слаб… — Джокер сделал паузу, его глаза сверкали в свете, будто искры в темной пустоте. — Но, не переживай, я так давно не видел такого отчаяния. Очень скоро тебе будет намного хуже. Он сделал шаг в сторону, все его слова оставались в воздухе как мрак, накрывая каждого. Джокер шагнул вперёд, его движения плавные и уверенные, как у хищника, окружённого добычей. Легкая ухмылка на его лице стала ещё более острой, почти сардонической. Он стоял в центре, как будто весь мир был не более чем игрушкой, с которой он мог делать всё, что захочет. Каждый его взгляд, каждое слово исходило с такой яркой харизмой, что даже воздух вокруг него становился напряжённым и заряженным энергией. Он обвёл взглядом их лица, наслаждаясь реакциями, но каждый раз его взгляд останавливался на Куромаку. Джокер не просто говорил — он играл, как мастер сцены, точно зная, что каждое его слово будет глубоко въедаться в душу его врагов. — Вы такие жалкие, — произнес он, и его голос звучал мягко, почти меланхолично, но с таким весом, что казалось, как будто каждое его слово было приговором. — Но знаете что? Я вас понимаю. Быть обречёнными, смотреть в глаза своей беспомощности, и всё равно пытаться что-то сделать. Это… почти мило. Он сделал паузу, его губы растянулись в хитрой улыбке, когда его глаза блеснули, словно он заглядывал в самую душу каждого. Он делал акцент на каждой из их слабостей, ни на секунду не теряя уверенности. — Так что вот что я вам предлагаю, — его голос стал более серьёзным, но всё равно звенел в нём неистовая энергия. — Я дам вам шанс. Да-да, вам. Побейте меня. Снимйте с себя этот груз бессилия, потому что я… я не могу ждать, когда вы сдадитесь мне без борьбы. Но помните, я — не просто ваш враг. Я ваш вселенский антипод. Тот, кто перешёл все границы, который с радостью наблюдает за вами, пока вы катитесь в свою смерть. Он сделал шаг вперёд, поднимая руку, как будто давая им команду действовать. — Попробуйте. Я знаю, вы хотите. Я чувствую, как все ваши злые эмоции сжимаются в кулаках. Но будьте осторожны… потому что чем больше вы сражаетесь со мной, тем ближе вы становитесь к своей окончательной погибели. Он рассмеялся, голос его становился всё более заражённым этим невообразимым энтузиазмом, как будто для него это была не битва, а совершенно захватывающее развлечение. — Так что, друзья мои, вперед. Пора ударить Феликс был первым, кто рванул вперёд, его лицо искажала ярость, глаза пылали безумием. Он, как и всегда, не знал полумер, и его пистолет взвыл в тишине, когда он выпустил первый выстрел в сторону Джокера. Он не ждал, не раздумывал — просто действовал. Но Джокер не только увернулся от пули, его тело изгибалось в воздухе, как-то неприродно, будто он стал частью самого хаоса, который сам же и создал. — Ну, конечно, — прошипел Джокер, его голос был холоден, словно сам лёд. Он посмотрел на Феликса, как на ребенка, с такой же насмешкой, как на все его предыдущие попытки. — Вот и ты. Думаешь, что можешь победить меня своими жалкими попытками? Феликс заорал и выстрелил ещё раз, но Джокер снова увернулся, и его смех эхом отразился от стен. Это был не смех радости. Это был смех разрушения. Следом, как только Феликс атаковал, Вару, его лицо скрывающее агрессию, с яростью рванулся вперёд. Он стрелял быстро, с хладнокровием, но пули казались такими же бесполезными, как и их усилия против всего, что создавал Джокер. Вару на секунду остановился, его дыхание было тяжёлым, а взгляд — пустым, как будто он осознал бесполезность своих действий. Джокер снова лишь усмехнулся, в его глазах не было ни страха, ни удивления — только глубокое презрение. — Знаешь, Вару, ты всегда был самым забавным, — сказал он, поворачиваясь в его сторону, его фигура немного искривилась в пространстве, а лицо наполнилось ещё более яркой насмешкой. — Ты так наивно веришь в силу этих орудий... но они все такие же бесполезные, как и вы, в конце концов. Однако, как только Вару сделал шаг вперёд, подняв оружие, новобранцы, волею Куромаку, последовали за ним. Они, как один, начали стрелять, их оружие вызывало громкий звук, который разрушал тишину, но снова, словно по волшебству, Джокер уверенно увернулся от каждого выстрела, не проявляя ни малейшего признака страха. — Как мило! — прошептал Джокер, его голос эхом разносился по всему помещению. — Ну, что же, давайте посмотрим, насколько долго продержитесь. Куромаку, стоящий немного в стороне, сжал зубы. Он чувствовал, как его сердце билось в груди, как с каждым выстрелом всё становилось всё более опасно, а выход из этого тупика казался всё более невозможным. Но он знал одно — нужно бороться, даже если шансы стремительно таяли, ведь сдача означала одно — смерть для всех. — Вару! Феликс! — крикнул Куромаку, готовясь к следующему шагу. — Мы не можем так продолжать! Джокер замолчал не обращая своего внимание на этих двух придурков, его насмешливый взгляд вдруг сосредоточился на Зонтике, который стоял в углу, скрытый от большинства. Его плечи подрагивали, а глаза были полны отчаяния. Он не мог остановить слёзы, они катились по его щекам, обжигая его кожу, но он не мог прекратить плакать. Его тело дрожало, как при сильном ознобе, а сердце разрывалось от бессилия. Он знал, что все эти люди, все те, кто сражался рядом с ним, страдали из-за него. Потому что он был слишком слаб, чтобы защитить свою страну, слишком труслив, чтобы предотвратить катастрофу. И вот теперь, когда он стоял среди них, Зонтик чувствовал, как его душа утопает в боли и стыде. Он пытался сдержать свои слёзы, но они всё равно просачивались. Он просто не мог больше держать это в себе. Джокер заметил его. Его взгляд был холодным и смертоносным, но на мгновение на его лице появилась странная улыбка, будто он нашел нечто, что приносило ему удовлетворение. — Ах, Зонтик, ты тоже решил присоединиться? — прошептал Джокер, его голос звучал как леденящий холод. — Так мило, как ты плачешь. Разве не знаешь, что жалость — это слабость? Слабость, которая приведет тебя только к погибели. Зонтик поднял голову, и его глаза встретились с глазами Джокера. Он не мог ничего сказать, его горло было стиснуто, а слова застряли, как камень. — Ты видел, как падала твоя страна, Зонтик. Ты видел, как я разорвал её, и теперь ты стоишь здесь, ничего не сделав, — продолжал Джокер, не отрывая взгляда от его лица. — Ты — ничто. Ты — ошибка, Зонтик. Как и все остальные. Зонтик стиснул зубы, его тело сжалось от боли, но он не мог ничего сделать. Он был частью этого хаоса, частью того, что Джокер создал, и в этот момент он понял — у него не было пути назад. Он был разрушен, и Джокер, казалось, знал это. Джокер медленно перевел взгляд на Ромео, и в его глазах вспыхнуло какое-то злое, садистское наслаждение. Он насмешливо оглядел Ромео, его губы расплылись в ехидной улыбке, а голос стал ещё более издевательским, как если бы он наслаждался моментом. — Ну что же, Ромео, — проговорил он, — твоя любовь, твоя страсть… всё это сгорело, как бумага на огне, не так ли? Ты, наверное, думал, что любовь спасет мир, что твоя нежность и твои чувства могут всё изменить. Но вот что я тебе скажу: твоя любовь ничего не стоит. Ты все так же бессилен. Ты даже не можешь защитить себя, не говоря уже о тех, кто тебя окружает. Ромео стоял, как в оцепенении, его взгляд был пустым, а сердце билось так сильно, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. Он пытался скрыть свою боль, но Джокер точно знал, как заставить его чувствовать себя ничтожным. — Ты ведь не сможешь ничего сделать, Ромео. Ты просто… слаб. Всё, что ты любил, всё, что тебе дорого, просто исчезает, как дым, и ты ничего не можешь с этим сделать. Как ты это переживешь? Ты готов принять решение? Даю тебе пять секунд. Джокер с насмешкой наблюдал за ним, ожидая реакции. С каждым словом он приближал Ромео к краю, и тот чувствовал, как его душа начинает рушиться под этим весом. — Довольно этих бесполезных разговоров! — рявкнул майор, его голос был холодным, как лёд, и в нем звучала усталость от всего этого безумия. — Готовьте оружие, огонь! Эти слова прорезали тишину, и как по команде, военные, стоявшие в рядах, начали действовать. В мгновение ока они вытащили свои оружия, готовясь к последнему бою. Взводы, потрясенные и напряженные, перевели дыхание и одновременно взялись за прицелы. Всё было отточено, как единая машина. Когда первый выстрел прорезал воздух, за ним последовал второй, третий и так далее. Орудия огня разразились грохотом, словно сама земля затрещала под их силой. Пулеметы загремели, и взрывы, почти сливаясь в единый поток, начали разносить всё вокруг. Джокер, стоявший на поле, ухмыльнулся, словно предчувствовал, что это будет не просто бой, а целая бойня. Но в глазах его была всё та же насмешка, без малейшего страха. Он знал, что они будут сражаться до последнего, а он — будет наслаждаться этим. Джокер стоял неподвижно, словно статуя, пока снаряды и пули неслись к нему. Взрывная волна подняла облака пыли и дыма, разорванные куски земли взмыли в воздух. Всё поле боя содрогалось от оглушающего рева оружия. Но когда дым начал рассеиваться, все увидели нечто ужасающее. Джокер всё ещё был там. Невредимый. Он стоял среди хаоса, улыбаясь своей фирменной зловещей ухмылкой. Его фигура была слегка размыта, как будто сама реальность не могла до конца удержать его форму. Лицо искривилось, искажённое какими-то странными помехами, словно его сущность не принадлежала этому миру. — Ох, какие вы предсказуемые, — он протянул руки в стороны, как бы демонстрируя свою неуязвимость. — Пули? Снаряды? Это всё? Разве вы не понимаете? Я — нечто большее. Меня нельзя убить так просто. Он сделал шаг вперёд, и земля под ним начала дрожать, будто сам воздух вокруг него наполнился безумием. — Ладно, ладно, — Джокер вздохнул, картинно закатив глаза. — Давайте я дам вам ещё один шанс. Сделаем это веселее. Секунда — и его фигура исчезла. А в следующее мгновение он возник прямо за одним из новобранцев, касаясь его плеча ледяными пальцами. — Бах! — весело произнёс он. Солдат вздрогнул, его глаза расширились от ужаса. А затем… он закричал. Жуткий, нечеловеческий крик разнёсся по полю боя. Его тело начало корчиться, выворачиваться под неестественными углами. Его глаза наполнились кровью, а затем… его лицо изменилось. Оно стало размытым, словно из плоти вырывали саму суть его личности. — О, мне так нравится этот процесс, — хихикнул Джокер, наблюдая за происходящим. — Он становится… никем. Через несколько секунд на месте солдата стояло существо без лица. Оно было словно тень, призрачная оболочка того, кем когда-то был человек. — Теперь, мальчики и девочки… — Джокер снова повернулся к войскам. — Кто следующий? Холодный ужас сковал всех оставшихся. Люди, только что державшие оружие в руках, превращались в пустые оболочки. Их лица исчезали, тела дрожали, словно они потеряли саму суть своего существования. Феликс стиснул кулаки, его обычно добродушное лицо исказилось от ярости. — Ты… чудовище! — прорычал он, бросаясь вперёд. Но Джокер лишь захохотал, и, не касаясь его, поднял ладонь. Феликс замер на месте, его тело сковало невидимой силой. — Чудовище? — Джокер склонил голову на бок, делая вид, что задумался. — Может быть. Но, знаешь, Феликс, это забавно. Ты ведь тоже был никем. Всю свою жизнь ты тратил на поиски смысла. Ну что, как успехи? Глаза Феликса вспыхнули гневом, но он не мог двинуться. Ромео бросился вперёд, его меч был уже занесён для удара, но в последний момент лезвие прошло сквозь Джокера, как будто тот был лишь тенью. — Ой, Ромео, Ромео… — вздохнул Джокер, внезапно появившись у него за спиной. — Ты всё ещё веришь, что любовь спасёт тебя? Какая наивность! Резкий толчок — и Ромео отлетел на несколько метров, приземлившись с болезненным стоном. Куромаку стиснул зубы. Он наблюдал за этим кошмаром, понимая, что они не просто проигрывают — они вообще ничего не могут сделать. — Ты правда верил, что твои игрушечные пистолеты хоть что-то изменят? — Джокер повернулся к нему, его лицо снова дрожало, меняясь на секунду на что-то чудовищное, бесформенное. Но Куромаку не дрогнул. Он поднял оружие, прицелился, его пальцы были твёрды, взгляд холоден. — Может, не изменят, — сказал он. — Но я попробую. И выстрелил. ------------ Полгода назад. Куроград. Весна наполняла город тёплым ветром и цветущими деревьями. Никто и подумать не мог, что через каких-то шесть месяцев этого места не останется на карте. Куроград не воевал ни с кем, угрозы со стороны других стран не существовало, а выходки Джокера тогда казались просто глупыми шутками, не представляющими реальной опасности. Куромаку сидел в своём кабинете, изучая документы, когда дверь отворилась, и внутрь вошёл Курон — первый человек, созданный генератором вероятности. Его движения были точными, взгляд — сосредоточенным. — Товарищ Куромаку, — начал он ровным голосом, — мы подготовили несколько пистолетов по вашим чертежам. Всё выполнено в точности, как вы просили. Патрон заменён на микро-бомбу, что делает оружие гораздо мощнее. Мы уже протестировали его — взрыв разрушителен. Куромаку оторвался от бумаг и посмотрел на Курона. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз читалась лёгкая гордость. — Благодарю тебя, Курон, — ответил он, беря в руки один из пистолетов. Он провёл пальцем по холодному металлу, оценивая его вес. Работа действительно была проделана великолепная. Он откинулся на спинку кресла и задумчиво взглянул в окно. — Конечно, у нас нет военных конфликтов, — продолжил он, — но я никогда не отрицал того, что однажды это оружие может пригодиться. Курон кивнул, словно понимая, о чём идёт речь. — Возможно, — сказал он. — В последнее время Пиковая Империя всё чаще запрашивает нашу поддержку. Может, им оно пригодится раньше, чем нам. Куромаку лишь усмехнулся. Тогда он и представить не мог, насколько прав был Курон. --------------- Куромаку сидел среди руин. Когда-то этот город был его домом, его гордостью, местом, которое он строил, развивал, защищал. Теперь же от него остались только обломки и пепел. В его руках лежало безжизненное тело Курона. Искусственно созданный человек, его первый и самый близкий соратник, теперь был мёртв. Куромаку дрожал. Слёзы текли бесконтрольно. Внутри не осталось ничего, кроме боли. Вспышки воспоминаний пронеслись перед глазами: Их первый разговор, когда Курон ещё не понимал человеческих эмоций. Долгие ночи за проектами, когда тот внимательно слушал каждое слово Куромаку. Робкие попытки Курона шутить, копируя интонации людей, чтобы казаться более живым. Но теперь… Теперь не осталось ни голоса, ни движений, ни осмысленного взгляда. Руки Куромаку сжались. Он почувствовал что-то твёрдое в кобуре Курона. Осторожно, с замиранием сердца, он вытащил предмет. Пистолет. Тот самый, который они разрабатывали вместе. Оружие, которое должно было защищать Куроград. Оно осталось здесь — единственное, что осталось от Курона. Куромаку сжал пистолет до боли в пальцах. — Прости, — прошептал он. Куроград пал. Но Джокер за это заплатит. ----------------------- Нынешнее время Всё происходило, как в замедленной съёмке. Куромаку поднял пистолет, его пальцы сжали рукоять так сильно, что костяшки побелели. Он сосредоточился, стараясь не слышать ни звука вокруг. Только он и цель. Выстрел. Пуля сорвалась с места, пронзая пространство между ним и Джокером. Секунда — и она вонзилась ему прямо в глаз. На мгновение всё остановилось. Джокер стоял неподвижно, его губы растянулись в ухмылке… а затем раздался крик. Пронзительный, дикий, словно сам мир содрогнулся от этой боли. Куромаку стиснул зубы, но затем... улыбнулся. Он кричит. Его грудь наполнилась странным чувством. Это был не триумф. Это было торжество справедливости. Джокер — этот безумный демон, который забрал у него всё — кричал. — Продолжай. — Голос Куромаку был полон мрачного удовлетворения. Он сделал шаг вперёд, сжимая оружие. — Кричи. Молись. Зови своих мёртвых клоунов. Его сердце бешено стучало. Но вдруг... Джокер замолчал. Он медленно выпрямился, его голова чуть наклонилась вбок. В пустой глазнице всё ещё горел тлеющий огонёк после взрыва. Он провёл пальцем по зияющей ране, будто изучая её. Затем на его губах снова появилась эта проклятая ухмылка. И раздался смех. — Ха-ха-ха! — Он покачал головой, откидывая назад длинные, спутанные волосы. — Как же я обожаю тебя, моя сломанная куколка. Он повернулся к нему, будто ничего не произошло. — Забавно? Конечно! Немного неприятно, но, увы... этим ты меня не убьёшь. Он медленно потянулся, как будто его только что разбудили от сладкого сна, а не прострелили голову. — Хотя согласен, крик вышел впечатляющий. — Он наклонил голову, словно пытаясь подмигнуть… но теперь это было невозможно. Куромаку чувствовал, как его сердце сжимается от ярости. Он просто играл. Этот монстр… Он превратил всё в спектакль. Где-то позади него Вару, Феликс и Ромео стиснули оружие в руках, их дыхание участилось. Зонтик дрожал, его губы беззвучно шептали молитву самому себе. Но Куромаку ничего этого не замечал. В этот момент существовали только он и Джокер. — Я заставлю тебя страдать.— Голос Куромаку был низким, угрожающим. Но Джокер лишь улыбнулся шире. — О, мне не терпится увидеть, как ты попробуешь. Комета, или скорее метеорит, с грохотом прорвалась через пространство, неся за собой разрушение. Камни, как шрапнель, разлетались в разные стороны, заставляя каждого из присутствующих сжаться в страхе. Оглушительный грохот, почти невозможно было разобрать, где начинался этот страшный удар, а где он только набирал свою разрушительную силу. — Джокер! — прокричал Куромаку, пытаясь вернуть себе контроль, но все происходящее вокруг было слишком… хаотичным. Он пытался уклониться от падающих камней, которые буквально срывались с небес. Вару первым успел отреагировать, метнувшись в сторону, и, кажется, получил лишь пару шрамов на руке. Феликс с Ромео действовали синхронно, с храбростью стараясь укрыться под ближайшими обломками. Но Джокера не было видно. Он исчез. Столкновение с землей — это был его стиль, скрываться в хаосе, затем появляться снова. И тут снова раздался тот же психопатический смех. — Долго меня ждёте? — раздался голос, и сразу после этого из тумана пыли и разрушений возникла фигура Джокера. Понемногу он показывался, словно кошмар, с каждым мгновением становясь все более явным. Он стоял на пьедестале, как победитель, будто создав целую бурю просто для того, чтобы понаблюдать за этим страданием. — Вы все такие жалкие. — Его глаза блеснули безумием, он наслаждался этим моментом. Он сделал шаг вперёд. Куромаку мог почувствовать это волнение в воздухе, когда тьма, порожденная его властью, окутала всё вокруг. Почти невидимыми, как призраки, падающие камни продолжали разносить ужас и разрушение, но теперь всё вокруг будто замерло, поглощённое этим хаосом. Куромаку стиснул зубы и продолжал наблюдать за Джокером, зная, что каждый момент будет решающим. Бой начался молниеносно. Вару и Феликс, словно безрассудные звери, ринулись на Джокера, не думая о последствиях. Куромаку не стал их останавливать — сейчас не время для разговоров. Джокер лишь ухмыльнулся, наблюдая, как два противника несутся на него. Его громадное тело возвышалось над ними, но, несмотря на размеры, он двигался с пугающей грацией. Вару выпустил очередь из автомата, но пули словно растворялись в воздухе, не достигая цели. — О, вы хотя бы стараетесь! — Джокер расхохотался, резко взмахнув рукой. Удар воздушной волной отшвырнул Вару в сторону, он покатился по земле, изо всех сил пытаясь остановиться. Феликс же не отступал, его меч сиял в руках, и он с рыком прыгнул вперёд, целясь в шею Джокера. Но лезвие, которое должно было вонзиться в тело врага, встретило лишь пустоту. — Как скучно, — пробормотал Джокер, появляясь за спиной Феликса. Его огромная рука схватила того за воротник и подняла в воздух, словно игрушку. Феликс задыхался, его ноги беспомощно болтались. — Ты хотел поиграть? Так играй! — Джокер резко бросил его вниз. Земля треснула от удара, и поднялся клуб пыли. Куромаку выждал момент, затем выхватил пистолет с особыми патронами и выстрелил. Пуля с микро-бомбой полетела прямо в лицо Джокера. Раздался взрыв. На мгновение всё замерло. Затем из огня показалась фигура Джокера. Он прикрыл глаз рукой, на лице читалось раздражение. — Ты мне надоел, — прорычал он. И в следующий миг, быстрее, чем кто-либо успел бы отреагировать, он оказался прямо перед Куромаку. Рука Джокера, поднявшись высоко в воздух, словно предвещая последний удар, стремилась нанести Куромаку очередной мучительный удар, будто насмешливо сравнивая его с мелкой мушкой. В тот миг, когда казалось, что время само замедлилось, случилось нечто невообразимое: в одну секунду Джокер лишился своей могучей руки. Эта потеря, столь неожиданная и шокирующая, разверзла хаос на поле битвы. В этот же момент Зонтик, не ожидал увидеть подобное, вдруг оказался в центре событий. Его взгляд, полный удивления и отчаяния, остановился на чудовищном орудии, гигантской артиллерии, которую он, казалось, нашёл как бы случайно, но с определённой неизбежностью судьбы. Эта машина, огромная и грозная, пробудила в нём чувство абсолютного шока. Никогда ранее он не мог и помыслить, что подобное творение способно быть столь смертоносным, столь разрушительным. Зонтик стоял неподвижно, словно парализованный, его тонкие руки сжимались в кулаки, а лицо побелело от ужаса. Он был оглушён до глубины души, и в его глазах отражалась не только страх, но и невинное изумление: как могло случиться то, что раньше казалось невозможным? В тот момент, когда казалось, что само время остановилось под натиском хаоса и разрушения, нечто поразительное начало происходить в самом сердце этого ужаса. Оторванная рука Джокера, лежавшая на холодном бетоне, начала медленно, но неумолимо регенерироваться. Сначала, едва заметными, словно тончайшими нитями, проявлялись следы новой кожи, которая, как будто сама природа стремилась восстановить утраченное. С каждым мгновением обрывки ткани сплетались воедино, как будто под действием неведомой силы, лишённой всякого разумного объяснения. Наблюдающие за этим чудовищным процессом — Вару, Феликс, Ромео – затихли, словно попав под действие гипноза. В их глазах смешались страх, изумление и ужас. Никто не мог поверить, что то, что считалось окончательно утраченной частью безумного монстра, вновь обретает форму, полную злобной жизненной силы. Сквозь облако пыли и грохот раздающихся взрывов, оторванная рука вновь начала принимать очертания своей прежней сущности. Тонкие жилки, словно волокна древней ткани, вновь переплетались, и в итоге рука предстала целой, чудовищной, но живой. Казалось, сама реальность подчинялась воле Джокера, и даже смерть не смогла окончательно поглотить его. Лица солдат и офицеров отражали смесь отвращения и восхищения перед этим невероятным зрелищем. Вару, сжав зубы, наблюдал, как рука окончательно слилась с телом. Джокер ,его утраченная конечность, теперь вновь обладавшая зловещей жизненной силой, стала символом непоколебимой решимости и безумия, которое никогда не умрёт. В тот миг, когда Джокер, казалось, вновь обрел свою полную мощь, в воздухе разнесся его зловещий смех, эхом отражаясь от разрушенных стен. Это был смех, в котором смешивались насмешка и радость, жестокость и горечь. Он напоминал всем присутствующим, что даже смерть для него была лишь временной передышкой, а его сила — вечной. Джокер никогда не будет побеждён, если он сам продолжит играть по своим жестоким правилам. В разгаре битвы, когда казалось, что все силы были исчерпаны, а само пространство пропитано хаосом и разрушением, произошло нечто, что заставило даже самых бесстрашных воинов замереть в изумлении. Оторванная рука Джокера, оставленная в пылу сражения, начала медленно, словно по воле самого безумия, обретать свою целостность. Сначала это было едва заметно: тонкие линии крови, блестевшие под огнями взрывов и мерцающими искрами артиллерии, стали слипаться, словно под воздействием невидимой силы. Казалось, что время на мгновение замедлилось, а сама природа отказалась принять хаос войны как окончательную истину. Вместо этого, в центре разрушения, оторванная конечность начала обретать форму, словно магический, извечный фрагмент злодейской сущности Джокера. Как будто в глубинах самой тьмы, откуда исходило безумие, струились незримые потоки энергии, лаская каждую клетку этой оторванной части тела. Мгновения сменялись друг другом, и кожа, которая прежде была изрезана ранами и изломами, начала медленно заполняться новой жизнью. С каждой секундой на месте пустоты возникали новые жилы, новые волокна, и через несколько бесконечных мгновений рука снова стала цельной, как будто сама реальность решила, что такой элемент безумия должен жить. Глядя на это чудо регенерации, Куромаку ощутил смешанные чувства: гнев, отвращение, но и странное восхищение. Для него, человека, пережившего ужасы разрушенного мира, было трудно понять, как можно смотреть на подобное творение, когда всё вокруг казалось обречённым на погибель. Бой замер на мгновение. — Знаете, МОИ недо-людишки почему-то стоят без дела, — произнёс он с насмешкой, лениво оглядывая хаос, который сам же породил. Его голос звучал лёгким, почти игривым, но в этих словах сквозила неприкрытая жестокость. Как режиссёр, наслаждающийся сценой перед финальным актом, он наблюдал за бывшими солдатами, людьми, которые когда-то сражались за свои страны, за свои семьи, за жизнь. Теперь же они стояли в неестественных позах, их глаза были пустыми, кожа казалась натянутой, как грубая ткань на деревянных каркасах. Постепенно, сантиметр за сантиметром, их тела теряли человеческие очертания — кожа тускнела, конечности застывали, а движения становились механическими. Они превращались в манекенов, точнее в театральных кукол. — ФАС! — вдруг выкрикнул Джокер, и тишину разорвал резкий металлический лязг, когда существа пришли в движение. Их движения были неестественными, резкими, но при этом пугающе слаженными. Казалось, будто каждая из этих безликих фигур подчинялась одной единой воле — его воле. Они шагнули вперёд, синхронно, разом, как один организм. — Надеюсь, вы увидите множество знакомых… — прошептал Джокер, его улыбка стала шире, а затем он растворился в воздухе, словно зловещая тень, исчезающая в ночи. В следующий миг бой вспыхнул с новой силой. Манекены, когда-то бывшие людьми, ринулись в атаку. Их движения были быстрыми, но лишёнными души, пустыми, как куклы, управляемые невидимыми нитями. Они не издавали криков, не показывали боли, не колебались перед выстрелами. Они просто шли вперёд, их руки, напоминавшие иссохшие ветви, тянулись к живым, пытаясь схватить, разорвать, сломать. Феликс вскинул автомат и выпустил очередь в приближающуюся группу. Пули пробили тела, но манекены не падали. Они лишь слегка покачивались назад, как будто от порыва ветра, а затем снова продолжали идти. — Чёрт возьми! — выругался он, перезаряжая оружие. Рядом Вару, который всегда лез в бой первым, теперь стоял на месте, его лицо было мертвенно-бледным. Он узнал их. Узнал в этих пустых оболочках своих бывших товарищей, тех, с кем когда-то пил, смеялся, сражался бок о бок. Теперь их пустые глазницы смотрели прямо на него, а иссохшие губы беззвучно шевелились, словно пытаясь сказать что-то, но голос уже был утерян. — Это невозможно… — выдохнул он, и его руки дрожали, сжимая оружие. Но времени на размышления не было. — Огонь! — раздался голос Куромаку. В следующую секунду поле боя озарилось вспышками выстрелов. Пули, взрывы, крики сражавшихся — всё слилось в хаос. Но даже под шквалом огня манекены не останавливались. Они падали, но тут же поднимались. Их тела не подчинялись законам жизни и смерти. Они были неуязвимы, потому что они больше не были людьми. И в этой неравной битве, среди звуков битвы и ужаса, тени Джокера всё ещё эхом разносились по полю боя, оставляя после себя лишь одно чувство — отчаяние. Внезапно рядом с лицом Куромаку пронёсся свист, и его взгляд невольно метнулся в сторону. Это был Пик. Живой. Он двигался быстро, уверенно, как и всегда. Тот самый Пик, которого он знал — непоколебимый, стойкий. Он был здесь. Более чем цел. В вихре этого безумия, среди разрушений, крови, битвы с существом, что попирало саму реальность, присутствие Пика вдруг стало чем-то… стабильным. Это было как маяк среди штормовых волн, как единственная несгибаемая точка в мире, который рушился. И этот факт — этот единственный, крохотный факт — внезапно дал Куромаку нечто большее, чем обычное облегчение. Он дал ему веру. Веру в победу. Куромаку тяжело выдохнул, не отрывая взгляда от Пика. В глазах его мелькнуло что-то, что можно было принять за облегчение, но лишь на мгновение. Слишком многое ещё предстояло сделать, слишком многое висело на волоске. — Прости, что меня не было так долго, — сказал Пик, подходя ближе. — Я позвал нашего товарища. Куромаку нахмурился. — Какого ещё товарища? Но прежде чем он успел услышать ответ, земля задрожала, и вдалеке раздался мощный взрыв. Это был Данте. Всегда спокойный, отстранённый философ, говоривший загадками и цитатами, вечно задумчивый и непоколебимый. Король страны Сукхаватти, затерянной среди неприступных гор, окружённой мистикой и тайнами. Данте, человек, который не просто постиг энергию генератора вероятности, а стал её частью. Огонь. Огонь в буквальном смысле этого слова. Он сам был огнём. Его тело полыхало ярко-оранжевым пламенем, а черты лица мерцали, будто колеблющийся костёр. Его глаза светились, как раскалённые угли, а каждый шаг оставлял за собой след из золотистых искр. Когда он приблизился, даже воздух вокруг стал горячее. — Данте, — выдохнул Куромаку, вглядываясь в его огненную фигуру. — Тьма рассеивается только там, где есть свет, — спокойно произнёс Данте, его голос звучал глубоко, будто раскаты далёкого грома. — А хаос сгорает в очищающем пламени. Он поднял руку, и в небе взвились языки огня, закручиваясь в спираль, готовые обрушиться на врага. Данте медленно повёл рукой, и спираль пламени сгустилась, закручиваясь в тугой смерч. Огонь, казалось, жил собственной жизнью, извиваясь и жадно впиваясь в воздух, будто зверь, сорвавшийся с цепи. — Но прежде чем хаос сгорит, его надо загнать в угол… — Данте сделал шаг вперёд, огненный вихрь послушно двинулся за ним. Куромаку сжал пистолет в руке, ощущая, как внутри него вновь пробуждается решимость. Джокер исчез, но его твари — бывшие люди, превращённые в безвольных кукол, — наступали. Их движения были дёргаными, неестественными, словно их дёргали за невидимые нити. Пик крепче сжал золотой ключ , готовясь к атаке. Вару, скривившись, перезарядил оружие. Феликс, всё ещё дрожа от ярости, сжал кулаки. Зонтик стоял в стороне, его дыхание было сбивчивым. Он не знал, хватит ли у него сил сражаться, но внутри него клокотало новое, непривычное чувство. Гнев. Гнев на Джокера. — Если хочешь сжечь хаос… — Данте поднял обе руки, и вокруг него пламя взвилось ещё выше, почти касаясь небес. — Разожги ад!… В одно мгновение огненный смерч вырвался вперёд, охватывая целые ряды приближающихся существ. Воздух наполнился отвратительным запахом гари, крики жертв пронзили поле битвы. Но Данте не остановился. — Вперёд! — рявкнул Феликс, бросаясь в бой. И все ринулись вперёд, прямо в огненную бурю. Огненная буря, поднятая Данте, накрыла поле боя с невообразимой силой. Пламя всколыхнулось в небеса, и всё вокруг погрузилось в адский жар. Существа, когда-то бывшие людьми, теперь были просто мясом для огня. Их крики перекрывались свистом ветра, и они исчезали, словно бумажные фигуры в пламени. Искажённые тела превращались в обугленные останки, которые с жутким треском разлетались в стороны, поднимаясь в воздух пеплом. Ветер, пропитанный жаром, вырывался с оглушительным ревом, опаляя всё на своём пути и сдувая тех, кто оказался слишком близко. Пик двигался в этом хаосе с безмолвной решимостью. Его движения были быстрыми и точными, как у мастера, способного найти слабое место в любом противнике. Его золотой ключ отразил атаку одного из чудовищ, и в этот момент времени, казалось, замедлилось. В его глазах не было страха, только сосредоточенность, решимость и холодная уверенность. Он был как зеркало, отражающее этот мир хаоса, и не позволяющее ему влиять на его собственную суть. Вару шагал за ним, его лицо было напряжённым, руки крепко держали оружие, не позволяя даже дыханию сбиться. Он не нуждался в словах, когда был на поле боя. Каждый выстрел был точным и смертоносным. Страх, который он когда-то испытывал, исчез. Сейчас он был не просто человеком — он был боевым механизмом, отточенным до совершенства, уничтожающим всё, что посмело противостоять ему. Феликс не отставал. Он с яростью метался вперёд, сражаясь с каждым существом, как дикий зверь. Его руки были покрыты кровью, но он не обращал на это внимания. Его глаза горели внутренним огнём, и каждый удар был ещё одной местью за потерянных людей, за разрушенную жизнь. Джокер и его твари за всё заплатят. Он чувствовал, как этот мир рушится вокруг него, и с каждым уничтоженным чудовищем он чувствовал, как его собственная боль немного утихает. Ромео, несмотря на отсутствие опыта, не был слабым. Его сердце горело страстью и гневом. Его руки не дрожали, а в глазах горела решимость. Он был готов сражаться до последнего вздоха, зная, что в этой битве не может быть победителей, но это не значит, что он не будет бороться. Всё, что он знал о чести и справедливости, в этот момент сливалось с его жаждой мести, и он был готов отдать свою жизнь, чтобы остановить этот кошмар. Зонтик стоял в стороне, тихо наблюдая за этим хаосом. Его тело дрожало, и ему было тяжело осознать, что он, тот самый Зонтик, может стоять в стороне, когда всё рушится. Его сердце колотилось, и с каждым взглядом на разрушения, на смерть, он ощущал, как в нём пробуждается сила, о которой он никогда не знал. Он понимал, что не может просто стоять и смотреть. Его народ, его родина, всё, что он знал и любил, было поглощено этим кошмаром. И вот теперь, он не мог больше быть лишь наблюдателем. Он должен был действовать. И так, стоя в тени огненной бури, Зонтик сделал шаг вперёд. Его дрожащие руки сжались в кулаки. В его груди разгорался внутренний огонь, и его взгляд стал твёрдым, как никогда прежде. Куромаку замер, его тело на мгновение отказалось двигаться, а в голове раздался оглушающий шум. Его взгляд скользнул по поляне, по туманному полю боя, где вой и рев чудовищ заглушали всё. Но среди всего этого ужаса, среди хаоса и разрушений, он отчётливо услышал — «товарищ Куромаку...» — это было не просто звуком, а тягучим, почти нечеловеческим шепотом, пропитавшимся болью и отчаянием. Это был голос Курона. В груди кардинала словно кто-то сжал кулак, и сердце замерло. Он повернулся, пытаясь понять, что происходит, и увидел фигуру, приближающуюся к нему. В его глазах сначала мелькнула надежда, затем ужас. Это был он, Курон. Но нет, это был не тот человек, с которым он строил всё — это был изуродованный кошмар. Его тело было искажено, как будто бы оно было не живым, а неким подобием, уже ставшим куклой Джокера. Кожа была побита, порвана, а глаза... глаза не излучали ту душевную теплоту, что Куромак у так хорошо знал. «Как? Как ты ещё жив? Ты же... ты же мёртв!» — мысли путались, слова не могли пробиться сквозь удары сердца, которое отказывалось поверить в то, что он мог быть живым даже в таком виде. Однако что-то в нём оставалось. Что-то родное и знакомое, несмотря на страшные изменения. Куромаку почувствовал, как его руки непроизвольно поднимаются к лицу, пытаясь скрыть боль, которая вдруг прорвалась наружу. Воспоминания о их совместных днях, их беседах, редких смешках, долгих ночах из—за бессонницы обоих, когда они сидели рядом и обсуждали о будущем, о Курограде, о мире, теперь казались далекими и почти нереальными. Куромаку закрыл глаза, но, услышав вновь слабое, почти невидимое «Куромаку...» из губ Курона, он почувствовал, как изнутри его душу пронзила боль, такая, которой он не испытывал никогда прежде. — Товарищ Куромаку, — снова прошептал Курон, его голос теперь был слабым, как если бы каждый звук был последним. — Не отпускайте меня… Куромаку шагнул вперёд, и мир вокруг стал размытым. В его груди сжалась пустота, он чувствовал, как каждая клетка его тела напрягается. Это был тот момент, когда всё теряло смысл — и сражение, и цель, и жизнь. Он не знал, что делать. В его руках был Курон — его друг, его соратник, но теперь он был лишь тенью того, кем был прежде. Глаза Куромаку наполнились слезами, и он сделал шаг к изуродованному телу. С этим шагом он чувствовал, как его собственная решимость исчезает, уходит в тень. В этот момент ему казалось, что он уже потерял всё, что мог бы потерять, и всё, что ему оставалось, — это собирать осколки. ——————————— Первые чертежи Курограда были завершены. С каждым штрихом, с каждым новым вычислением, Куромаку всё больше погружался в идею, что его мечта станет реальностью. Он создал план, который должен был стать основой для целого мира, который он построит. Мир, где его идеи будут воплощены в жизни, а всё будет функционировать согласно правилам, которые он сам же установит. Теперь наступил момент, когда нужно было создать первого жителя. Это была кульминация всего, что он делал. Он сосредоточился, направив на генератор вероятности свою волю и намерение. Энергия потекла, и в его руках возникла невообразимая сила. Плоть и кровь, которые он создал, должны были стать основой для будущего Курограда. Всё шло по плану, но случилось нечто неожиданное. Перед ним возник ребёнок. Мальчик, всего лет четырёх. Он был маленьким, с длинными серыми волосами, почти как у самого Куромаку, только чуть темнее. Его большие глаза смотрели на Куромаку с явной надеждой, а его щёки были круглые и нежные, как у младенца, но его взгляд был полон осознания, как будто он видел и чувствовал больше, чем следовало бы для его возраста. — Мама? — спросил мальчик, его голос был полон невинной уверенности, что он наконец-то нашёл того, кто ему нужен. Куромаку почувствовал, как его разум замер на мгновение, пытаясь осознать происходящее. Он был совершенно не готов к этому. Он не ожидал, что генератор выведет на свет не взрослого человека, а ребёнка. Этот неожиданный поворот сбил его с толку. Он не знал, как реагировать. Мозг ещё работал на вычислениях, но эмоции накатывали, подрывая его уверенность. Он стоял, не зная, что сказать, а мальчик, кажется, ждал ответа. Его маленькие руки потянулись вперёд, как будто бы он уже видел себя в роли сына, а Куромаку — в роли матери. Это ощущение было странным, как если бы всё, что он планировал, внезапно утратило свой смысл. Ничего не было подготовлено для этого. Он был учёным, создателем, а не воспитателем. И что теперь делать с этим маленьким существом? — Нет, — произнёс Куромаку, его голос стал твёрдым и спокойным, — я не являюсь твоей матерью, тем более это невозможно, так как я мужчина. Слова сорвались с губ как приговор, но сразу же после этого он почувствовал странную тяжесть в груди. Маленький мальчик застыл, его большие глаза наполнились слезами. Губы дрожали, и он посмотрел на Куромаку с таким отчаянием, что на мгновение Куромаку захотел вернуться назад, забрать свои слова обратно. Он почувствовал укол того, что обычно называют «материнским инстинктом» — тем непроизвольным чувством заботы и защиты, которое возникло в нём, несмотря на всю его логичность и рациональность. Мальчик всхлипнул, и его слёзы потекли по щекам. Куромаку сразу же почувствовал внутреннее напряжение, которое с каждым вздохом становилось всё сильнее. Он не знал, что делать, но перед ним стоял ребёнок, чей мир только начинался. И вот этот ребёнок нуждался в чём-то большем, чем просто объяснения и холодный отчёт. Он не мог просто уйти, он не мог оставить его. В голове Куромаку быстро прокручивались все возможные варианты — но их не было. Он закрыл глаза, пытаясь на мгновение сосредоточиться, и, как бы стараясь найти хоть какую-то истину в этом запутанном моменте, сказал, немного прокашлявшись: — Я... кхм... — Куромаку вытер слёзы мальчика, чувствуя, как его голос срывается. — Пока я могу быть на роли твоей матери... Пока мы не придумаем что-то другое. И тут, словно его слова пробудили что-то в мальчике, тот улыбнулся. Куромаку покраснел, и, хотя он не знал, как двигаться дальше, мальчик в его руках был живым, настоящим существом, которое теперь требовало его заботы, его внимания. — Хочу сказать, что меня зовут Куромаку. Могу ли я узнать твоё имя? — спросил он, сдерживая в голосе нотки любопытства, пытаясь, несмотря на всю странность ситуации, сохранить хотя бы частичку формальности. Мальчик, казалось, раздумывал несколько секунд, его маленькие глаза метались, и было видно, как он борется с собственными мыслями. Казалось, что эти несколько мгновений для него растягивались на века, как если бы он искал подходящий ответ в туманном мире, где не было чётких ориентиров. — Курон, — наконец, вымолвил он, его голос был тихим, но в нем уже звучала некоторая уверенность. В его словах не было страха, только покорность тому, что его создали, и потребность быть услышанным, признанным в этом мире. — Курон… — повторил он, как бы обдумывая это имя. ——————————- Куромаку сидел на коленях, его руки были покрыты холодным потом. Он осторожно прикоснулся к изуродованным щекам Курона, стараясь не причинить ему боли, хотя прекрасно понимал, что даже прикосновение было мучительным для того, кто когда-то был его другом. Ткань, которой он пытался промокнуть раны, была пропитана кровью. Раны Курона, глубокие и незаживающие, были такими, как будто сама сущность разрушения оставила их — уродливые и беспощадные, словно в них воплотился весь хаос и насилие, которое мир когда-то пытался скрыть. Рука Куромаку дрожала, но он продолжал, слабо надеясь на чудо. Он пытался стереть следы разрушений, хотя знал, что его действия — лишь жалкая попытка вернуть то, что было утрачено. С каждым прикосновением он ощущал, как расстояние между ним и Куроном становится всё более непроходимым, как та страшная реальность, в которую тот был втянут, растворяет все воспоминания о былом. Это был не тот Курон, который стоял рядом, обсуждая проект. Это был не тот, с кем он вместе трудился над построением будущего, над созданием Курограда. Перед ним стоял человек, которого разрушила сама тень Джокера. — Прости… — его голос сорвался, и шёпот, казалось, едва достигал своих собственных ушей. Но в этих словах было больше, чем просто извинение. Это было искреннее сожаление, боль, которая проникала глубже, чем он был готов признать. Он не мог уберечь Курона от этой судьбы. Он не смог защитить того, кого создал. Сердце Куромаку сжималось от осознания: его «рациональная» часть уже давно приняла бы факт, что Курон стал тем, что он был теперь — Куклой Джокера, всего лишь оболочкой, подчинённой злой воле. Он по сути был лишь живым трупом, что Куромаку прекрасно знал. Но эта часть Куромаку, та, которая ещё помнила Курона как маленького мальчика и как собственное творение, не могла смириться с этим. Эта часть его всё ещё верила, что можно вернуть его. Верить в чудо было невозможно, но желание спасти и защитить оставалось. С каждым взглядом на лицо Курона, каждую морщинку, каждую линию, он не мог избавиться от ощущения, что этот парень, тот самый Курон, всегда был больше чем просто часть его работы. Он был чем-то более — частичкой того мира, который они когда-то строили вместе. И если хотя бы часть Курона могла быть спасена, Куромаку не собирался сдаваться. Вдруг, послышался резкий свист, и пуля, пронзив воздух, вонзилась в бок Курона. Его тело содрогнулось, и он выкрикнул от боли, невольно прижимаюсь к Куромаку. Его лицо исказилось, и на мгновение все вокруг словно померкло — остался лишь он и этот обжигающий момент. Слёзы начали катиться по его щекам, глаза были полны страха и боли, но в них скрывалась и какая-то ещё неосознанная привязанность. В груди Курона сжалось что-то, его дыхание стало тяжелым, и в последней искренней попытке произнести слова, он почти не заметно прошептал: — Мама... Его голос был слабым, ослабленным, едва ли в нём оставалось силы. Это слово вырвалось, как невольный крик из самой глубины его души. Куромаку почувствовал, как в его груди что-то оборвалось. Он, сам того не понимая, почувствовал свою ответственность за этого человека, которого создал, и его слова отозвались в сердце, как нож, вонзившийся в самое болезненное место. Куромаку застыл, словно камень, его рука замерла, оставаясь на израненном теле Курона. В его глазах отразился ужас — не от того, что произошло, а от того, что всё это было слишком поздно. Он не мог поверить в то, что случилось, в то, что он оказался бессилен перед этим. Его взгляд, казалось, проникал в саму суть происходящего, и он не мог отвести его от тела перед собой. Это было не просто тело — это была жертва, его жертва. Жертва его собственных рук, его собственных решений. Он чувствовал, как внутренний мир рушится. В голове Куромаку стояла тишина, пронизанная невысказанными словами и чувствами. Он был частью этого ужаса, частью мира, который сам создал, и теперь, когда вся эта жестокость обрушилась на его плечи, он осознал, что не может вернуть ничего. Все те ошибки, все те решения — они уже стали неизбежными, и теперь единственное, что оставалось, это смотреть, как он теряет того, кого когда-то создал. Курон умирал. Снова. И этот момент был самым болезненным. Тело Курона начало подрагивать, словно что-то невидимое пыталось вырвать его из мира жизни. Куромаку почувствовал, как земля под ним дрожит. В глазах Курона, полных боли, плавно стали появляться странные огоньки — они начали тускло мерцать, как если бы некий тёмный механизм срабатывал в глубине его сознания. И тогда раздался голос — не совсем его голос, а тот, что казался сломленным, искажённым, полным зла. Ты ничтожен, — сказал этот голос, звучащий наполовину как тот, что Куромаку когда-то знал, а наполовину как голос Джокера. Губы Курона дрожали, но он не мог остановить эти слова, которые были отравлены самой сутью Джокера. Голос становился всё громче, словно Курон больше не был собой, а лишь механизмом, частью чего-то, что не могло быть уничтожено. Ты… ты всё испортил, Куромаку. Ты думал, что всё сможешь исправить, что всё, что ты создал, будет значить хоть что-то, но ты просто играешь с чужими жизнями. Ты сам никчёмный, — слова звучали как острие ножа, проникающее в самое сердце. На секунду Куромаку показалось, что из уст Курона снова прозвучал тот слабый, пронизанный болью шёпот, который он когда-то слышал. Это был тот же голос, который произнёс слово, затрагивающее его самого в самые глубокие уголки души. «Мама, мне больно...» В это мгновение Куромаку почувствовал, как всё его тело сковала ледяная хватка страха и утраты. Его сердце едва не остановилось. Он пытался убедить себя, что это просто галлюцинация, лишь звуки, рожденные его мыслями, но не мог избавиться от ощущения, что Курон действительно обращался к нему, как когда-то — с той самой наивной, трогательной беззащитностью, которая раньше заставляла его чувствовать себя не просто творцом, но и защитником. Он медленно поднял взгляд на тело Курона, его лицо исказилось от боли, и в этом моменте Куромаку ощутил, как пронзительная грусть заполняет его душу. Он не был «мамой», как сказал когда-то Курон. Но в этот момент, когда вся вселенная казалась рушащейся вокруг них, он осознал, что всё это время он был чем-то гораздо большим для него. Куромаку не мог больше смотреть. Он не мог больше терпеть. Каждая частичка его сердца разрывалась от боли, от осознания того, что он сам, он, — был причиной всего этого. Всё, что он когда-то знал о правде, об истине, о своих чувствах, рушилось прямо перед ним. В его глазах стояли слёзы, горячие и тяжёлые, как если бы весь мир, все его ошибки, всё, что он когда-либо сделал, наконец-то наложились на его душу. Курон, его творение, его друг, его ошибка, умирал прямо у него на руках. Но он знал, что и сам в этом виноват. Он знал, что не может вернуться назад, не может повернуть время, не может исцелить того, кого он когда-то создал. — Ты плачешь? — спросил голос Курона, теперь наполовину искажённый ужасным эхом Джокера. Этот вопрос звучал как проклятие. Как последнее сожаление. Куромаку ощущал, как холодная рука вины сжимает его горло, и каждый его вдох был мучением. Он не мог ответить. Что мог он сказать своему собственному созданию, которое теперь превращалось в нечто чуждое и страшное? Курон не был уже тем, кем был раньше. — Да, Курон… — его голос сорвался, но он не мог остановиться. — Прости меня… Прости, что я позволил тебе пройти через это. Ты не должен был страдать. Ты не заслуживал этого… Каждое слово было вырвано с таким трудом, что сердце Куромаку будто сжигала сама мысль о том, что он сказал. Но он знал: если бы он мог бы вернуть всё, он бы сделал это. Он бы отдал всё, чтобы этого не случилось, чтобы не видеть, как его друг умирает так. Он наклонился к нему, и, чувствуя, как его душа рушится, поцеловал его в лоб — жест, полный любви и отчаяния. Этот поцелуй был последним, и в нем было всё: прощение, сожаление, и невыносимая боль, которую он сам же создал. И тогда его рука, сжимающая пистолет, затряслась, но он знал, что не может больше ждать. Он не может позволить ему продолжать страдать. С последним, разрывающим сердце выстрелом, он освободил его. Освободил от боли, от страха, от этого мира, который они все вместе разрушили. Выстрел. И мир вокруг них, и его сердце, и всё, что было до этого, поглотила абсолютная тишина. — Оууу, кажется наша сломанная куколка разбита в дребезги, — послышался зловещий, хриплый голос Джокера, словно отголоски шутки, искаженной болью. Но Куромаку не обращал на него никакого внимания. Его разум был далёк от всех звуков. Он не слышал, не воспринимал ничего, кроме своего собственного внутреннего крика. Он стоял, затянутый в туман воспоминаний, как в плену, и каждый образ, каждая сцена, что вспыхивала перед его глазами, была острее предыдущей. Руки, которые держали его, руки, которые спасали его, но теперь, словно чья-то тень, унесли всё — Курона, его самого, весь этот мир. Он ощущал, как его грудь сжимается, как будто весь воздух был вырван из него, и каждая его клетка кричала от боли. Слёзы текли ручьём. Они стекали по его щекам, капая на холодный пол, но ему было всё равно. Они не могли унять тот огонь, что сжигал его изнутри. Он не мог остановить их. Он не мог вернуть всё назад. Это была не просто утрата — это была разрушающая его душу реальность. Он был сломлен. Больше, чем когда-либо. Каждый шаг в этом мире, каждое движение казались ему бессмысленными. Он был затмён воспоминаниями, затмён тем, что когда-то казалось решением, а теперь было лишь пустотой. В его груди не оставалось ничего, кроме безжалостной пустоты, и в глазах стояла та самая утрата, которая сжигала его изнутри. Он задыхался. Не от того, что воздух был тяжёлым, а от того, что, похоже, не было ни одной части его сущности, не израненной этим адом, который он сам себе создал.