Возрождение чувств и страсти между Рейчел и Джеймсом и зачатие Александра Гамильтона.

Процесс примирения Рейчел и Джеймса не был быстрым или лёгким. И всё же — это не была долгая, изнуряющая война обид. После многих месяцев разделённой жизни, после предательства, страха и внутренней усталости, прошло всего два дня с того момента, как Рейчел позволила себе забыться в объятиях Томаса, как вновь взглянула на Джеймса-Старшего с другим чувством — не прощения, ещё нет, но не и отвращения. В ней зародилось первое, едва ощутимое тепло. Отголосок прежней близости, накрытой пеплом разочарования, стал едва заметным пламенем — и оно не погасло. --- 1. Постепенное прощение и привязанность Рейчел не верила в слова. Слишком часто они были пустыми. В первые дни она смотрела сквозь Джеймса, словно через мутное стекло. Его робкие попытки помочь по хозяйству, сменить бельё, принести воду или поиграть с Джеймсом-младшим, она встречала молчаливо, холодно, с каменным лицом. Порой он ловил её взгляд — тяжёлый, осуждающий, и опускал глаза. Но всё изменилось одной ночью. Джеймс-младший, простыв на вечернем воздухе, начал кашлять, сбившись с дыхания. И когда Рейчел уже готовилась встать, она увидела, как Джеймс-старший поднимается раньше неё, укрывает сына, меняет влажные компрессы, осторожно гладит по голове и шепчет: "Ш-шш… Папа здесь, малыш… всё хорошо…" Он не ушёл до утра. Она смотрела из тени, прислонившись к косяку двери, не дыша. Что-то в груди кольнуло. Тот Джеймс, которого она полюбила когда-то, был не совсем мёртв. На следующее утро, когда он, измотанный, сидел за столом, сгорбившись, она поставила перед ним миску с горячим куриным бульоном. Он посмотрел на неё удивлённо — как будто не поверил. — Это не прощение, Джеймс, — проговорила она, не меняя выражения лица. — Это просто спасибо. За нашего сына. Он не ответил. Но в его глазах что-то вспыхнуло. Как будто кусочек души вернулся в тело. --- 2. Общие воспоминания как мост к примирению Ночи стали длиннее. Точнее — тишина между ними стала не такой ледяной. После того, как ребёнок засыпал, Рейчел не уходила сразу в спальню. Они иногда сидели на веранде — не рядом, но и не отдельно. Вначале это были односложные фразы, нужные только ради быта. Но потом — вдруг — всплыли воспоминания. — Помнишь, как ты учил меня ловить рыбу? — сдержанно улыбнулась она. — Я чуть не утащила тебя вместе с удочкой. Он хмыкнул, потирая подбородок: — Я и рад был. Тогда мне казалось, что если я буду тонуть рядом с тобой — это не такая уж плохая смерть. Она не ответила, но губы дрогнули. Через вечер он вспомнил, как пытался доказать её матери, что он не просто пьяница и неудачник. — Она сказала, что даже дохлая камбала выглядит надёжнее, чем я. — усмехнулся он. — Я тогда впервые согласился с ней. Они смеялись. Не громко. Осторожно, будто проверяя, не слишком ли это опасно — позволить себе радость. Но смех оказался тем самым мостом, который помог им пройти над провалом обиды. --- 3. Новая близость Со временем Рейчел всё чаще ловила себя на том, что смотрит на Джеймса дольше, чем нужно. Что в нём есть не только вина и тень, но и упрямая, несломанная нежность. Он пытался. Он не был безупречен, он срывался, уставал, злился — но каждый раз возвращался. А это было важнее идеальности. В один из вечеров, когда жара спала, и над деревьями тянулся аромат моря, Джеймс вернулся с корзинкой фруктов. Манго, бананы, один недозрелый папайя. — Я продал свою последнюю шляпу. Знаю, это чепуха. Но… я просто хочу, чтобы ты знала: я всё ещё пытаюсь. Он держал корзинку как святыню. Рейчел смотрела — и чувствовала, как внутри что-то трескается, сдвигается, перестраивается. Она подошла к нему, не торопясь, и тихо сказала: — Это не фрукты, Джеймс. Это то, что ты всё ещё стараешься. Она коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. Их взгляды встретились — впервые не как бывших, не как обвинителей, а как людей, которых больше ничто не разъединяет, кроме их собственного страха. Они не говорили больше. В ту ночь они впервые вновь коснулись друг друга не случайно, не в ссоре, не в слабости — а потому что так было нужно. Он поднял её с матраса, словно она была самым дорогим, самым хрупким. Её тело отозвалось сразу, будто скучало по его прикосновениям. Он медленно раздевал её, целовал кожу под ключицами, проводил губами по её груди, по бокам, касался живота и шептал ей в кожу: — Я здесь. Не уйду. Если ты пустишь. Она не ответила. Только обняла его. И впустила. Он вошёл в неё с осторожностью, будто боялся её ранить. И всё же страсть в нём рвалась наружу. Его бёдра двигались всё быстрее, толчки становились крепче, жёстче. Он пытался сдерживаться, но она срывалась с губами, с приглушённым: — Да… ммм… не бойся… — Рейчел… Боже… ты всё такая же… тёплая… живая… — Не останавливайся… я… я хочу… Её пальцы впились в его спину, она выгибалась под ним, сжималась, тянулась, пока наконец не вскрикнула: — Джеймс!! А-аах… о-о-о…! Он последовал за ней, почти с рыком, впиваясь в её шею: — Хааах… чёрт… да… Рейчел!! И в этот миг, под гудение сверчков, шелест пальм и сонные звуки ночи, в их соединении — не только тел, но сердец, — был зачат Александр Гамильтон. -