Снова беременность?

Дом на Сент-Круа оказался прохладнее и тише, чем на Невисе. Ветер с океана гулял по высоким потолкам, но внутри Рэйчел ощущала только нарастающую тяжесть и с каждой неделей — всё сильнее. Она стояла у окна, прижав руку к животу. Шёл второй месяц. И всё становилось очевиднее. Утренние тошноты, головокружения, внезапные приливы жара. Но больше всего — чувство ужаса. Она снова беременна. Она не плакала. Просто хмурилась, как будто в каждой складке её лба хранилась боль. Однажды ночью, не сдержавшись, она выскочила во двор — босиком, в одной накидке — и начала беззвучно кричать в небо. Луна смотрела на неё, как равнодушный наблюдатель. Паника разрывала грудь. Её трясло. Она обхватила себя руками и прошептала сквозь стиснутые зубы: — Нет... нет... Я не хочу... не могу снова... В ту ночь она не спала. Джеймс пытался заговорить с ней, но она смотрела сквозь него, как сквозь воздух. И только под утро, лёжа на боку, она прошептала: — Ты же сказал, что сможешь остановиться... во время... Ты же обещал... Как мне теперь быть, Джеймс? Он сидел рядом, прижавшись лбом к ладоням. Его голос звучал глухо: — Извини меня... Я... я не хотел, правда... Рэйчел резко поднялась, глаза сверкнули: — Уйди. Я не хочу ничего слышать. Это моё тело, моя боль, мои страхи. А ты — просто очередной мужчина, не способный думать дальше одной ночи. Она отвернулась. Он ушёл, оставив её в тишине. Только сердце билось слишком громко. Прошли недели. Живот округлялся. Беременность нельзя было скрыть. Но ни одной улыбки не появлялось на лице Рэйчел. Она не вязала пелёнки, не говорила ласковых слов будущему малышу. Только молчание. Только пустота. Александр однажды подошёл к ней, коснулся живота и спросил: — Мама... это правда? У нас будет кто-то ещё? Она кивнула, не глядя на него. Джеймс-младший в это время возился с корабликами из дерева. Услышав разговор, он хмыкнул: — Ещё один боец в нашем судне. Как бы наш корабль не потонул от такого перевеса. Алекс задумался и, немного растерянно, сказал: — Сказать, что я бы хотел младшего братика или сестричку... сложно. Не думаю, что из меня выйдет хороший старший брат , но обещаю что научу своего младшенького навыками выживания в нашей семейке.. Он посмотрел на живот матери. Маленький, будто ещё не настоящий. И всё же реальный. Это значило, что что-то в их семье вновь изменится. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал приливы, волны, идущие с моря, каждый раз, когда открывались ставни в их доме. А на Сент-Круа всё текло своим чередом. Но в сердце Рэйчел буря не утихала ни на мгновение. Месяцы шли. Рэйчел всё больше уставала. Хозяйство, стирка, еда — всё ложилось на её плечи, как прежний долг. рабы что были под её владению частично помогали, но сами были вымотаны от сильного голода и недоедания ,что практически были бесполезны.Она не позволяла себе сесть, отдышаться, расслабиться. Будто надеялась, что через боль и изнеможение её тело само избавится от плода. Иногда её скручивали спазмы. Потуги приходили неожиданно, но она прятала это. Сгибалась у стола, хваталась за край, делала вид, что просто тянет руку за солью или поправляет юбку. Алекс всё чаще останавливался, заглядывал ей в лицо: — Мам?.. Тебе не хорошо?.. Может, приляжешь?.. Ты же всё-таки в положении… Но она каждый раз отмахивалась, даже не глядя на него: — Не лезь, Алекс. Иди. Помоги брату. Мне просто нужно доделать дело. И он уходил, тревожный, с ощущением, будто что-то с матерью происходит такое, чего он не понимает. Но в её голосе была та же сталь, которую он слышал, когда Рэйчел спорила с мужчинами на рынке или говорила с их отцом, поджав губы. И всё же по ночам он просыпался от её тяжёлого дыхания. Иногда она сидела на краю кровати, держась за живот и стиснув зубы. Но он не осмеливался подойти. Только смотрел из темноты и слушал, как бьётся его сердце — слишком быстро для такого маленького мальчика. День родов настал жарким, несмотря на раннее утро. В доме витала тревога, словно натянутая струна. Рэйчел сжала зубы, пытаясь не закричать, пока схватки накатывали одна за другой. Джеймс был рядом — редкое, почти ироничное явление. — Забавно, — процедила Рэйчел сквозь стиснутые зубы, — ты умудрился появиться на свет во время родов. А где ты был, когда рождались Джеймс и Александр, герой? — Я стараюсь быть рядом сейчас, — хрипло ответил Джеймс, — это хоть что-то. — Ты умеешь быть рядом тогда, когда уже поздно. Привычка у тебя такая, — выдохнула она, сжав простынь так, что побелели костяшки пальцев. И всё же он не ушёл. Сидел у изголовья, обтирал ей лоб мокрой тряпкой, иногда просто молча держал за руку. А она — плакала беззвучно, не от боли, а от ужаса, бессилия и отвращения ко всему, что напоминало ей об этом дне. Спустя мучительные часы появилась девочка. Крошечная. Бледная. Почти прозрачная. Её кожа была тонкой, как лепестки жасмина, а дыхание — тихим, еле уловимым. — Анна... — прошептала Рэйчел, едва глядя на неё. — Её зовут Анна. Алекс подошёл к матери. Заглянул в пелёнку, посмотрел на сестру. Улыбнулся сдержанно: — Привет, Анна. Я... Я твой брат. Джеймс-младший склонился рядом, насмешливо фыркнул: — Ну, теперь точно наш корабль не выдержит. Мученики множатся. На улице уже шептались соседи: — Видели, у той шлюхи, Рэйчел, и третий вылупился. Проклятая, как плодовитая крыса, да всё рожает и рожает. Рэйчел слышала эти слова. Они пронзали её, но она ничего не отвечала. Только смотрела в потолок, будто хотела отрешиться от всего. Анна пищала. Слабый, едва слышный звук, похожий на скрип дверной петли. Она пищала первый день. Второй. На третий — уже почти не было слышно. На четвёртый день утром, когда в окно пробивался первый свет, девочка просто перестала дышать. Рэйчел не вскрикнула. Она только закрыла глаза и сказала: — Она знала. Она не хотела оставаться в этом мире. Джеймс пытался что-то сказать, но замолчал. Алекс держал её маленькую ручку и впервые в жизни почувствовал, что смерть — это нечто большее, чем просто исчезновение. Это — тишина, которую уже ничем не заполнить. И дом на Сент-Круа погрузился в эту тишину, будто сам остров затаил дыхание. Похороны были скромными и молчаливыми. Тело Анны положили в старую коробку из-под фруктов, которую выстелили отрезом белой ткани. Не было крестов, не было надгробия, не было даже таблички. Просто яма на заднем дворе, под засохшей пальмой, куда Джеймс с Александром опустили коробку с девочкой. Земля была сухой, и казалось, что сама природа не хочет принимать в себя эту хрупкую жизнь. А потом — тишина. Но что бы ни происходило, вопреки логике, Рэйчел и Джеймс продолжали спать вместе. Как будто между ними не было ни страха, ни боли, ни смерти. Как будто само тело Рэйчел отказывалось слушаться разум, который говорил «нет». Она беременела снова. Один раз. Потом второй. И, возможно, даже третий. Все эти беременности заканчивались одинаково — либо выкидышами, либо смертью младенца в младенчестве. Соседи снова и снова ворочали головами, шептались: — Этой Рэйчел давно надо удалить матку. Всё плодится и плодится, как будто мир нуждается в её нищете. Но никто из этих людей не знал, что Рэйчел каждую ночь лежала в тишине, чувствуя, как под её кожей билось что-то живое... и умирало задолго до крика. Из всех её детей только Джеймс и Александр дожили до зрелости. Только двое. Остальные исчезли, как морская пена, не оставив следов. И даже если память о них не хранилась в надгробиях — она навсегда осталась в сердце матери, которая никогда не прощала себя. И не прощала мужчину, который снова и снова возвращал её в эту круговерть боли.