А что толку скрывать? Пусть знают как берутся братики и сестрички

Прошло примерно два-три года после смерти Анны. В доме снова установилась тишина — но не покой. Вечерами, когда солнце опускалось за горизонт и жара спадала, в старом доме на Сент-Круа раздавались звуки, которые дети давно научились распознавать. Скрипы кровати. Приглушённые стоны. Иногда громкие. Иногда сдержанные. Но всегда — ясно слышимые. Тихая ночь над колонией. Пальмы шелестят под тёплым бризом. А в главной спальне дома Фоссета и Гамильтона, за тонкими стенами, под старинным навесом кровати, звучит лишь один голос — хриплый, властный, томный — голос Джеймса. — О, Рейчел… прелестная моя… прижмись ко мне сильнее… вот так… ах, Господи, да, да, да, родная моя… приоткрой бедра… ммммх… Кровать стонет в унисон. Скрипит, как корабль под порывами карибского ветра. — Боже, как ты горяча… ты будто рождаешься заново каждый раз, как я вхожу в тебя… мммм… вот так… глубже… глубже, моя хорошая… — Аааах… Джеймс… — Замолчи… позволь слушать твой стон, не слова… мне нужно слышать, как ты таешь, как тело твое дышит подо мной… ты — сладость, сок… моё карибское золото… Шлёп. Шлёп. Мокрое, жаркое, текучее. Каждый его толчок звучит в темноте, как удар в натянутую парусину. — Рейчел… твоя плоть принимает меня, будто молилась об этом… ты вся… мммм… ты вся моя… как в первую нашу ночь… даже лучше… крепче… жаднее… — Ааааах…! — Вот она… твоя трепетная глубина… ты сжимаешь меня, милая… ты будто держишь меня изнутри… не отпускаешь… мммх… — Джеймс, я… — Тише… я не закончил… я буду двигаться… так… медленно… вот так… до последней капли… чувствуй… впусти меня в своё нутро, в самую сердцевину, Рейчел моя… прекрасная… трепещущая… Кровать дрожит. Звук плоти о плоть — будто кто-то льёт тёплый мёд на дерево. — О-о-о… я чувствую, как твоя глубина дрожит, как ты просишь… но не словами… не голосом… твоим телом… твоим жаром… — Аааах… я… я не могу… ещё…! — Да, ты можешь. Тебе положено. Ты рождена для этого, леди Лавьен. Для ночей, как эта. Когда весь остров стихает, чтобы слушать, как ты принимаешь меня. Как я осеменяю тебя с достоинством, с преданностью, с желанием, что пульсирует в каждом моем вздохе… — Джеймс…! — Прими меня, прелестная. Сейчас… сейчас я дам тебе всё, что есть во мне… тепло… жизнь… глубину… всё тебе… во чрево твоё, Рейчел, от моего сердца до последней жилы… Последний толчок. Он вдавливается до предела, замирает, и хрипло выдыхает, в самую её шею: — Ах… ты забрала всё… моя сладкая Рейчел… Господи… как ты умеешь гореть… И за стенами спальни — только ветер, и дрожь в чьём-то теле от того, как сильно звучали эти имена в тишине. Александр сидел в зале, прислонившись к стене, с руками на ушах. Он нахмурился, глаза сужены от отвращения. — Фу... — прошипел он. — Родители опять этим занимаются. Он взглянул на Джеймса-младшего, который, будто уже привыкший, спокойно крутил в руках вырезанный из дерева штурвал. — Неужто опять хотят себе чадо зачать? — добавил Алекс. Джеймс хмыкнул и, не отрываясь от работы, ядовито отозвался: — Хах. Они, видимо, решили целую коллекцию мертворождённых собрать. Он поднял голову и, указав пальцем через плечо, заговорил с наигранной торжественностью: — Вон там, слева — могила Анны. Рядом — Джона. А вон та — третья, почти свежая, — Логана. Удивительно, конечно, что у нашей дорогой маман лучше получается рожать сыновей. Из девочек только Анна была. Алекс вздрогнул. Он посмотрел на потолок, будто пытался найти в нём ответ. Потом тихо произнёс: — Не понимаю я нашу мать. Она ведь сама говорила, что больше не хочет детей. Почему она тогда позволяет отцу... это?.. Джеймс ухмыльнулся и подмигнул: — Потому что, братик, тело у неё умнее головы. А может, это она мстит ему. Каждый раз думает: "Окей, Джеймс, ты хочешь? Вот тебе. Лови новую беременность. Сдохнем вместе". Он засмеялся тихо и зло, и добавил: — А может... она просто хочет победить статистику. Типа, "ну хоть одного ещё живого рожу, чёрт побери". Алекс зажмурился, снова прикрывая уши. Сквозь трещины в стене пробивались новые стоны. Братская ирония не спасала. Только усиливала ощущение, что их детство — не просто бедность и потери, а какая-то тлеющая, нескончаемая трещина между стенами, где родителям было наплевать, кто это всё слышит. Снаружи ветер шевелил листву. А на заднем дворе, в кустах, дрожали три маленьких холмика земли.