Может быть, вдохновение придёт позже...

Александру, семнадцатилетнему клерку, уже до тошноты надоело быть обычным исполнителем. Он чувствовал себя ничтожно малым винтиком в механизме, работающим на тех, кто владеет компанией, которая, возможно, так никогда и не станет известной всему миру. Это казалось ему унизительным — быть на побегушках у людей, чья власть ограничена лишь стенами их офиса. «А вот если бы я был на побегушках у самой власти… вот это было бы совсем другое дело», — мечтал он, замирая от этого дерзкого воображения. Эта мысль не отпускала его, становясь всё назойливее. «Я не могу сложа руки терпеть это всё… надо что-то делать», — решил он, ощутив прилив решимости. Он начал перебирать в голове варианты: «Может, написать в редакцию какой-нибудь газеты? Хм… нет… в редакцию не пойдёт. Я слишком юн, меня не воспримут всерьёз. Они даже не станут читать мою газету…» Александр прищурился и задумался глубже. «Я ещё подумаю… кому отправить свои мысли. Но сначала… о чём писать?» Александр Гамильтон сидел в своей тесной комнате на острове Сент-Круа. Воздух был тяжёлый, пахло солью и прелой бумагой. Лампа отбрасывала слабый жёлтый свет на стол, заваленный исцарапанными листами. Пальцы его правой руки сжимали перо так крепко, что костяшки побелели. Чёрнила высыхали в чернильнице, но бумага перед ним по-прежнему оставалась пуста. Он хотел написать нечто великое. Нечто такое, что, прочитав, люди ахнут, остановятся, ощутят себя пробуждёнными, как от удара грома или рассвета на вершине мира. Он мечтал о строках, которые выйдут за пределы этого жалкого острова, долетят до других берегов и обратят на него взгляды влиятельных людей. Тех, кто сможет помочь ему выбраться отсюда, вырваться из жалкой судьбы никому не нужного клерка. Скрип пера нарушил тишину. Он начал: "О мире и человеке в нём. О сущности стремлений и природы разума, что движет людьми вперёд, невзирая на боль и сомнения..." Он остановился. Слишком высокопарно. Словно подражание, а не истина. Он перечеркнул написанное, оставив на странице перекрещённые линии, как раны на сердце. Он попробовал снова: "Есть сила, что возвышает человека над самим собой — разум его и страсть его. Одни рождаются при скипетре, и их путь устлан почестями; иные же, как муравей, всю жизнь бредут в темноте..." Он закусил губу. Внутри снова зашевелилось недовольство. Эти слова звучали мёртво. Они были холодны и сухи, как песок под ногами. В них не было жизни, не было правды. Он хотел написать о себе, но боялся быть прямолинейным. Он жаждал сказать миру: «Я здесь! Посмотрите на меня!» — но каждое слово звучало так, будто принадлежало кому-то другому. Он вновь взял чистый лист. "Человек, родившийся в скудости, может, благодаря уму и стойкости, обрести власть над обстоятельствами. Судьба — не более чем иллюзия, если человек сам кует своё будущее..." Он задумался. Слишком учёно. Никто не захочет читать это. Люди хотят чувств, волнения, чудес, чего-то такого, что захватывает дух, как буря в океане или как поединок в бою. А у него выходили лишь скучные поучения. С минуту он сидел молча, глядя на страницу. Затем с резким вздохом зачеркнул всё, что написал. Чернила растеклись, как кровь. Он вскочил из-за стола и начал шагать по комнате, как зверь по клетке. Его плечи дёргались от напряжения, пальцы всё ещё сжимали перо. — Этого недостаточно, — пробормотал он. — Всё это... недостаточно! Он снова сел, сжал голову руками и закрыл глаза. Он слышал лишь стук своего сердца, равномерный и тяжёлый. "Что я хочу сказать миру?" — спрашивал он себя. "Что я могу сказать?" Но ответа не было. Лишь знакомая боль пустоты и голод по признанию. Александр вновь взял перо, но только чтобы черкнуть на краю листа: "Может быть, вдохновение придёт позже..." Он поставил точку. Перо упало из его пальцев на стол. Он откинулся назад, уставившись в потолок, где плясали тени от лампы. Пока нет. Но он знал: однажды он напишет то, что сотрясёт весь мир.