Когда-то...

      Когда-то давно - это было легко. Когда-то давно - это было привычно. Когда-то давно она была не одна. Когда-то давно - это один год и три месяца назад. Один год три месяца и пятнадцать дней назад. Когда-то она была счастливой, и еë обнимали любимые руки. Прижимали к широкой груди крепко-крепко и так нежно, что становилось жарко, но от этого было так хорошо.              Она любила его глаза. Его яркие зелёные глаза, которые излучали больше добра и света, чем она когда-либо видела. Она могла часами просто смотреть, и ей это не надоедало, а он ласково улыбался и притягивал к себе, обнимая так, будто она его сокровище и ничего прекраснее и дороже у него в жизни нет. Отчасти это было правдой, но она об этом никогда не задумывалась.              Она любила его еле заметные веснушки и заразительный смех. Она любила запах его одеколона и его привычку прижиматься к ней ночью, оплетая собой, как осьминог жертву, также крепко, и без шанса на освобождения. А ещё его абсолютно дурацкую привычку кусать еë за нос - мягко, еле ощутимо - просто, чтобы заставить посмотреть ему в глаза, и смеялся когда она недовольно хмурилась. Он знал, что это больше для вида, и, если бы ей это правда не нравилась, она бы сказала, возможно, даже приказала бы прекратить, ведь характер у неë был не сахар. Папа постарался.              Он любил еë мягкие губы и ясные голубые глаза, такие яркие и порой безумные, что порой хотелось кричать. Еë глаза и чёрные густые косы были единственным, что досталось ей от отца, который свою дочь обожал и порой слишком опекал, но, если честно его можно понять. Его старшая дочь, одна среди трёх мальчиков, которые появились у него следом, с не очень большой, но ощутимой разницей. Его старшая дочь и младший сын были родными, два других он взял к себе просто потому что сначала пожалел, а потом полюбил, но матери не было ни у кого. Точнее они были, но ни одна из них по-настоящему не любила своего ребёнка, а он не любил их, но любил своих детей одинаково, просто еë чуточку больше. И это нормально. Еë все любили чуточку больше, чем других.              Он боялся еë отца. Но он боялся еë дедушку чуть больше, не потому, что он был строгим, просто знал, что в еë семье глава он, хоть и утверждали все, что "глава" именно отец. Он знал, что для неë слова этих двух мужчин были очень значимы, но и знал, что, даже если бы они были против их связи, она бы осталась с ним, хоть это бы сильно еë расстроило.              Он любил целовать еë. Он целовал её руки, щеки, лоб, губы, шею - всё, до чего он мог дотянуться. Он любил еë просто, потому что она рядом. Просто потому, что любил с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать, а ему семнадцать.              Но она ненавидела его работу. Она ненавидела, что ему постоянно нужно было куда-то уезжать, и боялась, что он когда-нибудь не вернётся и молча проклинала его за то, что он такой умный и решил работать в экспедиционных группах известного исследовательского института. Он говорил, что это временно. Что это только на первое время и эти командировки закончатся через год или два, и он будет только преподавать, с редкими выездами, но в приделах их области. Она не верила, но молилась, чтобы так и было.              Она позволила надеть на себя кольцо с жемчужиной из ожерелья бабушки, которую ему отдал её отец, ведь верил, что она заслуживает самого лучшего и, что он и был этим "самым лучшим". Она позволила ему назвать себя "своей", позволила то, что другим было недоступно. Она сказала тихое "да", стараясь не расплакаться от счастья и переполняющей любви, и боялась испортить момент из-за потекшей туши.              Она закончила юридический и праздновала это со своим дядей - бывшим прокурором, который, вообще-то, сошёл с ума, но любить от этого меньше его не стала. Он научил её всему, что не смогли рассказать в университете. Отец не был очень доволен этому, но его не спрашивали. Она уже взрослая и могла решать за себя сама, но всё равно бежала к нему, когда случалось что-то, с чем, как ей казалось, она не смогла справиться сама, без него, без своего любимого папы.              Она ходила с братьями по магазинам и не верила, что сможет найти то самое платье из мечты. Они готовились к свадьбе, и назначили её на первый день лета. А чудесной свадьбы из мечты у неё и не было. Её единственная тетя и женщина, что так хотела, но не смогла стать ей мачехой, были единственными значимыми женскими фигурами в её жизни, и учили всем этим женским штучкам в тайне от отца. Он может был бы и не против их совместных посиделок, ведь понимал, что сам этому научить не сможет, но они хотели, чтобы это осталось секретом. Их маленькой тайной на года.              А мечтать о свадьбе и детях она была не научена. Мальчики не поймут, а её первая настоящая подруга появилась, когда ей было четырнадцать, а в этом возрасте им казалось странным мечтать о таком. Впереди тусовки, мальчики и экзамены, - сказочные мечты уходят далеко в прошлое. Но вот они сидят на диване в её квартире и листают свадебные каталоги вместе с тётей, прекрасно зная, что подходящего платья там не найдут. Её отец сильно разбаловал дочь, и она стала слишком разборчивой в одежде. Но это не мешало им просматривать все эти толстые глянцевые журналы и смеяться. Хорошо иметь в жизни хоть что-то настолько легкое и простое.              Он не досчитается пары бутылок вина после этих посиделок, и закроет глаза на пропажу рябиновой настойки деда, но ничего об этом не скажет. По его глазам она и так всё поймет, но это нормально. Ему нравиться, когда она улыбается, и, если для этого придётся иногда развозить пьяных дам по домам, он это может устроить.              И всё было хорошо. Пока он не вернулся домой из этой чертовой экспедиции. Последней в его карьере, ведь он обещал после этого уйти. Но вот она сидит вторую неделю в квартире, и как дура ждёт. Ждёт звонка, письма, смски - чего-нибудь. Она засыпает в гостиной на полу, ожидая, что вот сейчас зазвонит её телефон и на том конце раздастся весёлый голос её любимого. Что вот ещё чуть-чуть и он вернётся и скажет, что случайно утопил телефон и не смог позвонить.              Но проходит месяц, потом другой. Она отменяет свадьбу и плачет взахлёб в подушку, которая всё ещё пахла им. Ей звонят из института, в котором он работал и приносят соболезнования, говорят ещё что-то про то, что он был великолепным умом и как жаль, что мир потерял такого замечательного учёного. А ей хочется заорать в трубку, послать этого профессора и многих других, которые звонят и приносят соболезнования. Ей плевать на мир. Ей плевать, кто там, какой ум потерял.              Она потеряла жениха!              Она потеряла свою любовь!              Она потеряла себя...              Ей кажется, что это всё сон. Что вот она сейчас проснётся и он рядом, что он никуда не уезжал и через два месяца у них свадьба. Но в реальности его признаю без вести пропавшим, и смотрят жалостливо. Смотрят так, что хочется блевать.       Иногда лёжа на кровати, она думает, что лучше бы он погиб. У неё хотя бы было тело, которое можно было бы оплакать, была бы могила, куда она могла бы приходить, а не эта бездушная бумажка. А потом сама же себя за это ругает и молиться, чтобы он вернулся. Надежда всё ещё была, хоть и совсем маленькая.              Наутро она надевает каблуки, свой лучший костюм и идёт устраиваться в фирму отца, где юристы особо не нужны, но где она может начать свою карьеру с полной уверенностью, что её поймают, если она упадёт. На этих каблуках она становится почти выше всех в их отделе и почти того же роста, что и он. Она носила их, когда ей было семнадцать, и она хотела быть с ним на равных, хотя её жених никогда не смотрел на её рост. Он любил её глаза, её длинные красивые ноги, рассыпь родинок на плечах и её мелодичный голос, но рост был не важен. Если бы мог, он бы вечность носил её на руках.              Вечером она приходит домой и сбрасывает с ног туфли с звучным ударом каблука об пол, который кажется оглушительным в тишине их квартиры. И ей кажется, что вот сейчас он выйдет из гостиной с очками для чтения на носу и широкой, чуть кривоватой улыбкой. Но этого не происходит, и она плетётся в спальню. Стягивает с себя костюм и вытягивает пижаму из стопки чистого белья, что скопилась на комоде. Открыть шкаф и убрать его не хватает смелости, там до сих пор весит её свадебное платье в прозрачном чехле.              Её отец, и братья постоянно рядом. Они стараются удержать её от падения. Они стараются стать опорой, которой когда-то был её любимый, стараются удержать её в равновесии, но это сложно, когда между собой они ладят далеко не всегда.              На её пальцах сидит тонкий ободок серебряного кольца - первый подарок от него. Обручальное кольцо с жемчужиной спрятано далеко в шкатулке, как и весь остальной жемчуг, что у неё есть.              И возможно когда-нибудь она снова станет счастливой. Возможно, она снова сможет смеяться так же ярко, как и когда-то с ним. Но сейчас он сидит на старом диване в дедушкиной квартире в крепких объятьях дедушки и самого младшего брата и старается не разрыдаться под действием градуса и момента из сопливой драмы, которая шла по телевизору фоном. Она пытается заставить себя позволить семье и друзьям собрать себя по кусочкам, но получается откровенно плохо. Они её не торопят. Они всё понимают. Но где бы она ни была, она знает, что у неё за спиной кто-то кто её любит безмерно. И она знает, что может в любой момент вернуться домой, к ним.              Но она не может заставить себя уйти из квартиры, где всё пропитано им. Где она была самой счастливой на свете. Где всё, что там было построено ими. И может это и глупо, но она продолжает ждать.              А настойка отдаёт вишней на языке и прокуренный голос деда рассказывает про родную деревню и как же он любил её красное платьице в горошек, в котором она устраивала чаепитие, когда ей было десять. Она любила думать, что его любили все, и каждый раз собирала всех мужчин в доме и часами разговаривала с ними и своими куклами за зелёным чаем, ведь чёрный она ненавидела всём сердцем. На удивление никто никогда не был против. Даже, когда мальчики стали взрослыми, они не смели возражать ничего против её чаепитий, которые до смерти своего жениха она устраивала часто, хоть и не в том формате, что в свои десять. Но её любили все и выполняли все её капризы, будто это само собой разумеющееся. И она любила их, может даже сильнее, чем они её, просто его чуть больше.              Когда-то давно жить было легко. Когда-то давно быть счастливой было привычно. Когда-то давно она была не одна. Когда-то давно - это один год и пять месяцев назад. Один год пять месяцев и два дня назад. Когда-то она была счастливой, и еë обнимали любимые теплые руки. Прижимали к широкой груди крепко-крепко и так нежно, что становилось жарко, но от этого было так хорошо. Когда-то она сможет стать прежней. Не такой, как была, но сможет. Просто ей нужно время и немного поддержки, а её у неё достаточно.