Часть 208

В доме Саппоро царила спокойная тишина, как будто сам воздух отдыхал вместе с хозяевами. Вечерняя трапеза осталась позади, дети уже спали, укрытые в мягких пледах. Свет в гостиной был приглушён, создавая уют, в котором каждая тень казалась тёплой, родной. Лекса сидел на своём привычном месте, облокотившись на спинку стула, держа чашку с недопитым кофе в одной руке, а в другой – тлеющую сигарету. Рядом была его супруга, и её ладонь всё ещё лежала поверх его руки с чашкой, словно боясь отпустить. С одной стороны стола сидели Лачо и Хитана, напротив – Лила с Романом, и Роза на другом конце. Все немного оттаяли после пережитого, но разговор не мог не вернуться к тем, кто навсегда изменил их судьбы. Первым нарушил повисшую тишину молодой баро южного табора. Лачо: до сих пор не верится, что всё это наконец закончилось. Что Михай… больше не вернётся. Его отец медленно кивнул, взгляд его был далёким, уставшим, но в нём уже не было боли, только осознание. Он затянулся дымом, а затем, выдохнув, сделал глоток напитка. Лекса: он сам выбрал этот путь. Я до последнего надеялся, что он одумается… Я простил его, даже сказал это ему в глаза. Но он не принял… Он так и остался во тьме, в своей злобе… Шувани, сдержанно всхлипнув, посмотрела на брата. Роза: ты дал ему шанс, Лекса. Больше, чем кто-либо. Но не ты его туда загнал. Он сам себя туда увёл… шаг за шагом. Молодая цыганка погладила по руке мужа, устремив долгий задумчивый взгляд в пол. Амира: я всё ещё не могу поверить, что Марта бросилась с обрыва… Ведь у неё был шанс жить, просто жить. Она – психически неуравновешенная, и в тюрьму её бы не посадили. Но она выбрала конец… Супруга молодого баро южного табора взяла руку мужа, посмотрев на него, а затем обвела взглядом всех остальных. Хитана: в ней тоже, наверное, было слишком много боли… Но то, что она сделала с Лейлой… С тобой… С Люцитой… Младшая Саппоро подняла голову, её голос дрожал, но был твёрдым. Лила: Марта переступила черту. Мы могли бы понять прошлое. Но она выбрала путь, в котором месть стала важнее жизни ребёнка. Она окончательно обезумела, как Михай… Её жених обнял девушку за плечи, прижав к себе, и его голос стал твёрдым. Роман: теперь главное – что Лейла спасена. И Лекса снова с нами. И Люцита жива. А Банго… Он ответит за всё перед законом. Шувани южного табора сжала ладони, опустила взгляд в свою чашку, вспоминая всё пережитое когда-то. Роза: его не отпустят. Он больше не тронет нашу семью. Пусть закон скажет своё слово. Лачо: если бы не капитан Стеклов и не Люцита… Не знаю, чем бы всё закончилось. Лекса: они оба – герои. Каждый из вас… Каждый из нас стал частью этой борьбы. И мы выстояли. Амира: потому что мы вместе. И на миг снова повисла тишина. Но теперь в ней не было тревоги – лишь осознание. Они смотрели друг на друга с теплотой, с благодарностью, с внутренней силой. Они выстояли. Их семья – цела. И те, кто пытался разрушить её, ушли в прошлое. Мужчина оглядел всех своих родных благодарным взглядом, полным любви и тепла. Лекса: теперь впереди у нас новая глава. Без них. Без страха. Без прошлого. Только с теми, кого мы любим. И я… Теперь я всегда буду рядом с вами, мои родные… Больше никогда не смогу вас оставить… В этот момент где-то на диване тихонько завозилась Лейла, и Амира с Лилой сразу встали, чтобы проверить малышку. А Лекса, оставаясь за столом, ещё раз провёл взглядом по комнате, полной света, тепла и голосов тех, ради кого он выжил. Палата была погружена в тишину, нарушаемую лишь ровным гудением приборов и редкими, едва уловимыми звуками больничного коридора за дверью. В полумраке мониторы светились мягким зелёным светом, будто сами наблюдали за дыханием жизни. Земфира сидела у кровати дочери, ссутулившись, положив локти на колени и сжав в пальцах платок. Рядом, на подушке, лежала Люцита – такая бледная, будто вылепленная из фарфора, с капельницей в руке, с повязкой на боку и тихим, но устойчивым дыханием. Глаза её были закрыты, губы чуть приоткрыты. Она ещё не пришла в себя. Мать долго молчала, как будто борясь с собой. Но потом склонилась ближе и заговорила – тихо, почти шёпотом, будто боясь спугнуть покой дочери. Земфира: Люцита… моя родная… моя девочка… Я не знаю, слышишь ли ты меня… но я должна это сказать. Я больше не могу носить это в себе. Не могу молчать… Она прикоснулась к её руке, сжав её бережно, почти трепетно, как будто боялась сломать. Земфира: я… Я была несправедлива. Я говорила тебе вещи, за которые мне до конца жизни будет стыдно. Я пыталась навязать тебе свою волю… Я не слушала… не слышала тебя. А ведь ты просто полюбила. Полюбила по-настоящему. Чисто… сильно. Так, как я, возможно, никогда не умела… Голос её дрогнул, и женщина с трудом сдержала рыдание. Потом опустила голову, прижалась лбом к ладони дочери. Земфира: прости меня, доченька. Прости за гордость, за страх, за слепоту. Ты… ты выбрала его – не потому что он кто-то особенный. А потому что он – твой. Потому что сердце сказало. И он… я это вижу теперь… Он готов отдать за тебя всё. Пусть он не цыган, но он смотрел на тебя так, как на воздух, без которого нельзя жить. А я… я хотела отвергнуть твою любовь. Господи… Она подняла голову, слёзы стекали по её щекам, впитываясь в платок, сжатый в кулаке. Земфира: а теперь ты лежишь здесь… такая хрупкая, молчаливая… А внутри тебя – новая жизнь. Моя внучка… или внук. И я клянусь тебе… я приму это дитя. С любовью. С благословением. Я приму его, как часть тебя. Я буду рядом. Всегда… Женщина накрыла ладонью живот дочери и поцеловала эту руку – свою же, дрожащую. Земфира: я люблю тебя. Ты моё солнце. Моя гордость. Моя сильная, дерзкая, настоящая Люцита. Пожалуйста… проснись. Скажи хоть слово. Посмотри на меня, как в детстве… когда искала мой взгляд в шатре… перед каждым выходом из него… Ты ещё закрывала лицо руками, медленно опуская их сначала с глаз, а затем, улыбаясь, отводила и со всего лица… Я всегда была рядом, моя девочка… И теперь буду. Всегда… Она с трудом поднялась, села ровнее, провела рукой по волосам дочери и снова села, не отводя от неё взгляда. Слёзы продолжали тихо течь по её щекам, и в этой тишине была слышна только одна молитва: чтобы она проснулась. Чтобы снова заговорила. Чтобы просто жила. Тишина ночи была безмятежной. Лекса лежал в постели, обнимая свою жену, чувствуя, как её ровное дыхание согревает его грудь. Комната погружалась в мягкий полумрак, за окном еле слышно шелестели листья. Казалось – всё хорошо, всё спокойно. Но вдруг… он вздрогнул. Где-то в глубине тишины раздался странный звук – будто бы треск. Сухой, сдавленный. Потом ещё. Мужчина приоткрыл глаза и затаил дыхание. Прислушался. Казалось, в доме кто-то прошёлся – тихо, но цепко, как тень. Он осторожно, чтобы не разбудить супругу, приподнялся, коснулся её плеча. Она лишь немного пошевелилась и глубже укуталась в плед. Лекса встал с кровати, накинул рубашку, и босыми ногами вышел в гостиную. Всё выглядело… не так. Свет от ночника в гостиной казался тусклым, почти гаснущим. Воздух был тяжёлым, как перед бурей. Мебель казалась чужой, пол – скрипел громче обычного. Он шагнул ещё – и замер. Гостиная словно опустела. Диван, стол, кресла – всё было на месте, но в этом была тревожная пустота. Он прошёлся мимо и направился к стеклянной двери, ведущей на заднюю террасу. Подошёл, положил ладонь на ручку, толкнул… Дверь поддалась с тихим щелчком. И сразу – будто другой мир. За порогом разверзся кошмар. Весь лес, обрамлявший владения Саппоро и южного табора, пылал. Огненные языки жадно лизали кроны деревьев, вырываясь вверх, в ночное небо, окрашенное багровыми всполохами. Все горы были в огне. Воздух гудел от жара, от треска, от рева. Земля под ногами дрожала. Лекса шагнул на террасу и оцепенел. Вдали, за деревьями, горели руины – словно весь город исчез под пламенем. Лужайки, ещё недавно зелёные и мирные, были объяты огнём. Песок побережья светился алым заревом, а море… Море было черным, как нефть, и волны его катились в ярости, с брызгами, напоминающими пепел. Сердце мужчины сжималось, и он приоткрыл рот и прищурился от удивления, какая чертовщина твориться вокруг. И вдруг – он увидел, как пламя начинает подбираться к их дому. Оно кралось по траве, по изгороди, по террасе. Ветер шипел. Деревья трещали. Он попятился назад, но дверь за его спиной оказалась запертой. И в тот же миг… проснулся. Лекса: Дэвла… С глухим вдохом он сел на постели, весь в поту, лоб мокрый, дыхание рваное. Он огляделся – привычная комната, полумрак, мирно спящая супруга, тёплый воздух, едва колышущий занавеску. Никакого огня. Никакого ужаса. Он провёл рукой по лицу и прошептал, едва слышно. Лекса: это был только сон… Его супруга не проснулась, лишь чуть повернулась на другой бок, тихо вздохнув во сне. Мужчина посмотрел на неё – её лицо было спокойным, умиротворённым, как у ребёнка, и он не стал её будить. Но сам… не мог уснуть снова. Беспокойство жгло внутри, словно угли под кожей. Он медленно поднялся, накинул на плечи рубашку, взял на прикроватной тумбочке портсигар, достал сигарету и зажёг её прямо в полумраке, не включая свет. Тишина в доме стояла такая, что казалось – она сама дышит. Лекса прошёл по коридору босиком, стараясь не скрипнуть половицами, и вышел на заднюю террасу. Щёлкнул замок двери, и он шагнул наружу. Прохладный воздух коснулся его кожи. Всё было поразительно спокойно. Небо – глубокое, тёмно-синее, усыпанное звёздами. Лес дремал неподвижно, как гигантское тёмное море. Даже лужайка возле дома была такой мирной, будто сама ночь охраняла их покой. Ни намёка на огонь. Ни тени кошмара. Только тихое потрескивание сигареты в его пальцах. Он сделал шаг вперёд, упёрся левой рукой в деревянные перила, и, глядя в тьму, медленно выдохнул дым. Огонёк сигареты вспыхнул в полумраке, отражаясь в его усталых глазах. Долго смотрел вдаль – туда, где в его сне горели склоны и пеплом заволакивало небо. Но сейчас… ничего. Только звёзды. Только шёпот травы. И вдруг – слабое, странное ощущение. Словно что-то потянуло кожу на шее. Мужчина чуть нахмурился, перекладывая сигарету в левую руку, а правой медленно коснулся шеи под ухом, в том месте, где располагаются лимфоузлы. Пальцы вдруг нащупали уплотнение. Небольшое, но болезненное. Он задержал пальцы на этом месте, хмурясь. Через мгновение его бросило в жар, и в ту же секунду – словно небо подхватило тревогу – налетел ветер. Резкий, резонирующий с сердцем. Его полу застёгнутая рубашка взметнулась, трепеща, как знамя. Холод ударил в грудь, но он не отпрянул. Он смотрел всё туда же – в чёрную стену леса, щурясь от напора ветра, а его лицо, сдержанное и настороженное, будто застывало. Шум листвы усиливался. Что-то в этом всём было неестественным – не в самом ветре, а в том, как резко он пришёл. Словно в ответ на его тревогу. И вдруг всё стихло. Ветер оборвался, будто его кто-то выключил. Ни единого звука. Даже сигарета в его пальцах казалась слишком громкой – её треск, как эхо тикающих часов. Мужчина сделал последний затяжной вдох, опустил взгляд на костяшки пальцев, погасил окурок и бросил его в чашу у перил. Повисла густая тишина. Лекса ещё раз задумчиво провёл рукой по шее. Его лицо было напряжённым, но в нём не было страха. Только… ощущение чего-то, чего он ещё не понимал. Он развернулся, скользнул взглядом по небу, по тёмной террасе, по дому, а затем тихо сказал, будто уговаривая себя. Лекса: просто дурной сон… Дэвэл миро… Только сон… И, не оглядываясь, вернулся в дом. Осторожно прикрыл за собой дверь, снял рубашку и лёг рядом с супругой. Её дыхание было всё таким же спокойным. Он накрыл её пледом, затем положил ладонь на её руку – как якорь, чтобы не отплыть снова в тревожную тьму. И только сердце ещё долго билось в груди – так, будто знало: что-то приближается. Утро в доме Саппоро наступило тихо, с мягким светом, проникающим сквозь занавески и запахом свежеиспечённого хлеба, который щедро разносился из кухни. За окном пели птицы, воздух был тёплым, мирным. После всего пережитого – это утро казалось подарком. В гостиной собрались почти все. Лекса сидел в своём любимом кресле с чашкой кофе и курил сигарету, рядом на диване устроилась его супруга с маленькой дочерью на руках. Молодой баро южного табора и его жена возились с их малышом, а его сестра с женихом, устроившись у окна, смотрели друг на друга с таким теплом, будто между ними не было и дня разлуки. В какой-то момент мужчина докурил сигарету и отставил чашку, обвёл всех взглядом, а затем посмотрел на дочь и мягко, с теплом заговорил. Лекса: думаю, нам пора поговорить о вашей свадьбе, дочка. Все замерли, переглянувшись. Лила застыла с полуулыбкой, будто не веря, что услышала правильно. Роман выпрямился и взглянул на будущего тестя. Первой отреагировала его супруга, чуть улыбнувшись. Амира: вот и я об этом думала. Ты прав, любимый. Прав, как никогда. Я тоже думаю, что время пришло. В комнате наступила мгновенная тишина – тёплая, как одеяло, брошенное на плечи после холода. Младшая Саппоро даже не сразу поняла, что это он говорит о ней. Она прижала ладони к лицу, слёзы радости моментально заблестели на ресницах. Лила: что?.. Пап, ты серьёзно? Вы правда хотите устроить свадьбу? После всего?.. Мужчина взял руку супруги в свою и, тепло переглянувшись с ней и улыбаясь, посмотрел на дочь. Лекса: абсолютно. Именно потому что после всего. Всё плохое позади. А вы заслужили счастье, дети мои. Вы оба. И наша семья заслужила этот свет. Что ещё может быть важнее? Его супруга коснулась его плеча и кивнула, не сводя взгляда с падчерицы. Амира: я тоже об этом думала, дорогая. Пусть у вас будет красивый день. День новой жизни. Молодой цыган, усевшийся на подлокотник кресла отца, подхватил. Лачо: я тоже давно за. Лила заслуживает этого праздника. Да и мы все. Нам нужно хоть немного счастья после всего. Девушка не выдержала – улыбка расплылась по её лицу, и она тихо всхлипнула от переполняющих чувств. Роман сжал её ладонь, и оба переглянулись, не скрывая радости. Хитана: только скажите – я займусь нарядами. У нас будет самая красивая свадьба во всей округе. Лила засмеялась сквозь слёзы, прижалась к плечу своего жениха. В этот момент из кухни появилась шувани южного табора с чашкой чая в руках. Она неспешно подошла к ним, остановилась в дверях, вслушиваясь в последние реплики, и её лицо озарилось нежной улыбкой. Роза: а я-то думаю, чего это у вас такие лица… Свадьба, значит? Вот оно как… Она опустилась на стул рядом с братом, поставив чашку на стол, и обвела взглядом всех присутствующих. Её глаза чуть влажно блестели, но голос был уверенным, бодрым. Роза: и правильно. Я тоже за. Это будет наш знак, что мы всё преодолели. Что не сломались. Что любовь сильнее любого страха. Молодая цыганка от волнения прикрыла лицо ладонями, а затем посмотрела на тётю с благодарностью. Лила: спасибо… Я так счастлива, что вы все рядом… Её жених обнял девушку за плечи и шепнул на ухо, чтобы все слышали. Роман: ты будешь самой красивой невестой. Клянусь тебе. Амира задумчиво оглянулась на своего мужа, а потом снова на всех. Ей в голову пришла одна идея, и она решила обсудить с родными свои мысли. Амира: я тут подумала… А что, если устроить двойную свадьбу? Все слегка замерли. Молодой баро южного табора поднял брови, его будущий зять перевёл взгляд на свою родственницу и начальницу, а шувани чуть приподнялась на стуле. Лачо: в смысле?.. Как двойную?.. Амира: когда Люцита поправится… Мы могли бы устроить свадьбу и для неё. Для неё и… капитана Стеклова. На мгновение в воздухе повисла непоколебимая пауза, и в эту паузу мужчина вдруг тихо усмехнулся, оглянулся на жену, его глаза засветились. Лекса: ай, моя Амира, ты просто умница… Вот за это я тебя и люблю. Он потянулся к её руке, сжал пальцы и с нежностью посмотрел в глаза. Лекса: такая идея могла прийти в голову только тебе. И она – прекрасна. Двойная свадьба… двое наших смелых и сильных красавиц в белом… Это будет как знак, что всё плохое позади, и у всех начинается новая жизнь. Молодая цыганка слегка смутилась от слов мужа, но в её глазах разгорелось тёплое сияние. Она ответила лёгким поцелуем в его руку, и все остальные вокруг с улыбками наблюдали за этим моментом – таким простым, но полным любви. Девушка, улыбаясь, добавила. Амира: и ещё… Я думаю, что после завтрака нам стоит поехать в больницу. К Люците. Посмотреть, как она. Поддержать. Мужчина тут же кивнул, посерьёзнев. Лекса: конечно. Мы обязаны быть рядом. Я сам хочу увидеть свою свояченицу. И сказать… спасибо за то, что спасла моего сына и маленькую дочь. Все вокруг согласились с серьёзностью и теплотой. Это было важно и вовремя. Шувани покачала головой, медленно, с волнением, а Хитана с маленьким сыном на руках улыбнулась, переглянувшись со своим мужем, золовкой и братом. Роза: да будет так… красиво… и символично… Как будто жизнь сама начнёт новый виток. Хитана: это будет праздник не только любви, но и семьи. Младшая Саппоро вспыхнула, просто засияв от этой идеи. Лила: Боже, это… это было бы невероятно. Люцита заслуживает этого. После всего. Она столько сделала для всех нас и тоже столько настрадалась… Роман: и капитан… он любит её. Это видно невооружённым глазом. Он и в огонь, и в пламя… лишь бы рядом с ней. Мужчина слегка откинулся на спинку кресла, прищурился и медленно кивнул, довольно улыбаясь, с удовлетворением в голосе. Лекса: хорошо сказано. Если судьба даст нам время – мы устроим не одну, а две свадьбы. И пусть весь табор, весь город увидит, что значит настоящая семья. Роза: да, брат мой. Вот теперь точно началась весна в нашем таборе… И за окнами действительно будто стало светлее. Утро стало ещё теплее, потому что в доме Саппоро зазвучало главное – надежда. Все переглядывались, кто-то смеялся, кто-то вытирал слёзы, а где-то между кружкой чая, ароматом кофе и смехом маленького Бахти, рождалось то, ради чего и стоило жить – счастье. Первые лучи утра осторожно прокрались в палату, скользя по белым простыням, по капельнице, по стеклу. Свет был мягким, почти неосязаемым, как дыхание жизни. Тишина в комнате была такой хрупкой, что казалось – любое движение разрушит её, как лёд на весенней реке. На стуле у изголовья сидел капитан Стеклов. Голова его склонилась вперёд, подбородок покоился на груди, а руки безвольно лежали на коленях. Он спал сидя, не раздеваясь, даже не снимая куртки, ссутулившись, будто и во сне продолжал охранять её покой. Лицо было усталым, но в этой усталости была любовь – та, что остаётся, когда заканчиваются силы. Ресницы молодой цыганки, лежащей на кровати, немного дрогнули. Сначала – еле заметно, потом – чуть сильнее. Веки приоткрылись. Взгляд был мутным, как будто глаза снова учились видеть. Боль отозвалась где-то глубоко внутри, но её сознание, выныривая из темноты, пыталось уловить хоть что-то знакомое. Белый потолок. Тихое пиканье аппарата. Капельница. И силуэт рядом. Родной силуэт. Она медленно повернула голову, губы едва шевельнулись, голос сорвался почти без звука. Люцита: Николай?… Пальцы слабо пошевелились. Она с трудом дотянулась рукой до его локтя, едва касаясь ткани. Его плечо дёрнулось. Капитан Стеклов резко проснулся, выпрямился и замер, не веря в происходящее. Глаза его стали влажными в ту же секунду, в которой он увидел её открытые глаза. Мужчина склонился ближе, дрожащими пальцами коснулся её лба, щеки, как будто проверяя: не привиделось ли. Следователь: Люцита… Господи… Ты… ты очнулась?.. Ты меня слышишь? Девушка еле заметно кивнула, а уголки её губ приподнялись в бледной, измождённой, но живой улыбке, а голос стал шёпотом. Люцита: я… Он прижался лбом к её руке, закрывая глаза. Слёзы катились по щекам, сдерживаемые слишком долго. Следователь: ничего не говори, дорогая… Самое главное – ты жива… Ты… ты вернулась ко мне… Господи, спасибо… Молодая цыганка чуть нахмурилась, вспомнив последние события и осознав, что с ней произошло. Её губы дрогнули, и она едва слышно спросила о самом важном. Люцита: а… ребёнок? Что с ним? Он жив?.. Мужчина мгновенно поднял голову, склонился ближе, прижал её ладонь к своей щеке и тихо прошептал, с голосом, полным нежности. Следователь: жив… Он жив, любимая. Всё хорошо. Врачи сказали – он держится за тебя, как за жизнь. Ты спасла его, а он – тебя. Вы оба живы… оба. Из её глаз скатилась слеза – тёплая, очищающая, как дождь после пепельной бури. Она слабо кивнула, а пальцы ещё крепче обхватили его руку. Люцита: спасибо… тебе… Следователь: нет… это тебе спасибо. Ты – мой свет. Моя жизнь… Он обнял её за плечи, бережно, осторожно, чтобы не причинить боли. А она закрыла глаза снова – не от слабости, а от покоя. Потому что знала: он рядом. И будет рядом. Теперь уже навсегда.