Часть 209

Утро в доме Зарецких было наполнено светом и звуками пробуждающейся жизни. На кухне тихо кипел чайник, а из комнаты доносился звонкий голосок маленького Коленьки, возившего машинку по полу. На диване уютно устроилась крошка Адель, кутаясь в плед и перебирая пальчиками уголок мягкой игрушки. Кармелита, чуть приподняв волосы, аккуратно завязывала себе косу, готовясь к выходу. Лицо её было усталым, но в глазах жила решимость – сегодня они едут к Люците. Она должна уже была прийти в себя, и теперь им нужно быть рядом с ней. В комнату вошла старая шувани, держа в руках пелёнку и детский чепчик. Она остановилась у дверей, наблюдая за внучкой, а потом перевела взгляд на правнука, который подбежал и обнял её за ноги и радостно крикнул. Коленька: бабу Рубину! Женщина улыбнулась и опустилась на колени, поглаживая его по голове. Рубина: малыш ты мой. Ну что, будешь сегодня слушаться Раду и Азу? Мы с мамой и папой скоро поедем в больницу к тёте Люците. Молодая цыганка как раз подошла к сыну, поправляя его футболку. Кармелита: Коленька, родной мой, ты ведь останешься с тётей Радой и Азой, да? Они очень тебя любят, как и твою сестричку. Малыш только кивнул, поглядывая на прабабушку. Коленька: угу. В это время в комнату вошли юные цыганки – улыбчивые, в лёгких цыганских платьях, со светящимися глазами и хорошим настроением. Аза сразу подбежала к колыбельной Адель, а Рада присела возле Коленьки и подмигнула ему. Рада: ну что, помощник, устроим сегодня настоящее чаепитие, пока взрослые поедут к Люците? Мальчик заулыбался, хлопнув в ладоши. Коленька: да! Молодая цыганка с облегчением выдохнула, окинув их благодарным взглядом. Кармелита: спасибо вам, девочки. Мне так спокойнее, когда дети с вами. Старая шувани с теплом посмотрела на младших внучек. Рубина: вы – наше спасение. Только не перекармливайте Коленьку сладким, а Адель, если проснётся, просто подержите на руках – она у нас ручная девочка. Рада: всё будет хорошо. Идите спокойно. Аза: мы справимся. Молодой цыган, стоявший у входа, вдруг повернулся и будто вспомнил нечто важное. Миро: послушайте, а может… взять с собой Богдана? Они с супругой одновременно обернулись друг к другу. Шувани взглянула на них и решила тихо переспросить. Рубина: чтобы Люцита его увидела? Миро: да. Я думаю, это будет для неё огромная поддержка. Она только пришла в себя, а он – её опора, её сыночек. Если она увидит его… ей станет легче. Пусть хоть ненадолго. На лице Кармелиты появилась мягкая, трогательная улыбка. Она кивнула. Кармелита: ты прав. Он – её сердце. Старая шувани тоже согласилась, сдерживая волнение. Рубина: возьмите. Только не забудьте его рюкзачок и игрушку с лошадкой. Он без неё никуда. Молодая цыганка ласково улыбнулась и немного засмеялась. Кармелита: настоящий цыган вырастет… Миро: хорошо. Я его соберу. Пока молодая цыганка надевала лёгкую накидку, её бабушка аккуратно подложила подушку под спинку малышки, поцеловала её в лоб и чуть задержалась, глядя на спящую малышку. В глазах старой шувани плескалась нежность и невыражанная молитва. Рубина: пусть день принесёт только добрые вести. Девушка обняла её за плечи, на мгновение закрыв глаза. Кармелита: принесёт. Мы едем с добром. Они с мужем переглянулись, он кивнул, и вся троица медленно направилась к выходу, где их уже ждал Богдан, сонный, но послушный, с лошадкой в руках. Семья снова шла рядом. Чтобы быть опорой. Чтобы быть светом. Солнечные лучи скользили по лобовому стеклу, пока внедорожник Саппоро медленно катился по извилистой дороге, ведущей в сторону больницы. За окном пейзаж был умиротворяющим – лес, побережье моря и редкие дома промелькивали один за другим. В салоне царила тихая музыка, что едва слышно лилась из колонок, создавая атмосферу спокойствия и тишины, которой этой паре так давно не хватало. Амира, пристёгнутая на пассажирском сидении, сидела, повернувшись к мужу. Её взгляд был задумчивым, но тёплым. Она осторожно коснулась его руки и тихо проговорила. Амира: как думаешь, как сейчас там Люцита? Надеюсь, ночь прошла спокойно. Мужчина на мгновение оторвался от дороги и кивнул. Лекса: думаю, да. Она сильная, как и все женщины её семьи. Он подмигнул ей, на мгновение растянувшись в улыбке, а затем снова смотрел на дорогу. Лекса: а главное – теперь у неё есть тот, кто не отступит. Капитан Стеклов… хороший он. Упрямый, прямой, но преданный. Мне он очень нравится. К тому же, он спас мне жизнь. Молодая цыганка слабо улыбнулась. Амира: я рада, что она его выбрала. И что он выбрал её. Что они нашли друг друга. Это как будто всё… встало на свои места. Даже несмотря на то, что все не сразу их приняли. Мужчина чуть усмехнулся, мягко сжав руль. Лекса: поначалу многие не принимали и нас. Помнишь? Не без причин, конечно же. Я не знаю, как сам вёл бы себя на месте Рамира, Земфиры, Миро и остальных, если бы моя дочь связалась с таким человеком, каким меня тогда знали… Его молодая супруга немного рассмеялась сквозь тепло, посмотрев на своего мужа. Амира: а теперь все эти же люди не представляют своей жизни без тебя, ты для них не просто родственник, ты – самый близкий друг и советчик, плечо, на которое всегда можно положится. Гордятся тобой. Потому что знают, что ты не просто сильный, мой Лекса. Ты – настоящий. Мужчина. Отец. Баро в самом глубоком смысле этого слова. Он скосил на неё взгляд, в котором промелькнула лёгкая ирония. Лекса: преувеличиваешь, моя Амира. Не баро я уже. Мне вполне хватает того, что у меня есть семья и такие близкие люди, как вы. Что мой сын вырос достойным. Лачо очень хорошо справляется. А я… я своё отстоял. Пусть он теперь ведёт табор. А если ему будет нужно – я всегда подставлю своё плечо. Молодая цыганка повернулась к мужу всем корпусом, глядя с любовью. Амира: ты ведь это и хотел, да? Чтобы твой сын стал сильным, уверенным, справедливым. Таким, как и ты. И он им стал, я тоже вижу это. Лекса: он стал… лучше. Он не повторяет моих ошибок. Не носит в сердце ту тьму, что я носил когда-то. Я за него спокоен. В салоне повисла тишина. За окном проплывал знакомый пейзаж. И вдруг девушка протянула руку, коснулась его плеча. Амира: ты для нас – сердце этой семьи. И пусть ты говоришь, что не баро… для меня ты всегда будешь тем самым – моим мужем, который смог возродиться из пепла. И ради которого я бы пошла в любой огонь. Как тогда, в лесу, когда мы вытащили тебя из пещеры. Я никогда не перестану быть рядом. Он молча сжал её ладонь, посмотрел на дорогу впереди и чуть кивнул. Лекса: и я рядом, мири Амира. Всегда. За поворотом показался шпиль больницы, и машина мягко прибавила ходу. Они ехали к дорогой для них молодой цыганке и к её будущему ребёнку, ещё не родившемуся, но уже любимому, желая скорее увидеть её и убедиться, что что она действительно в порядке. Больше им ничего не нужно было. Больничный коридор был наполнен мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь жалюзи. В воздухе стоял запах антисептика и сдержанного напряжения. Капитан Стеклов стоял у двери палаты, сжав пальцы в замок. Его взгляд блуждал по полу в ожидании Баро и его супруги, но когда услышал шаги, быстро поднял глаза, а голос от волнения стал хрипловат. Следователь: Земфира Борисовна, Рамир Драгович… Она пришла в себя. Только что. Я ждал вас, чтобы сказать об этом… Женщина будто замерла на мгновение, прижав руки к груди. Её губы дрогнули, глаза увлажнились, и она выдохнула почти неслышно. Земфира: можно к ней?.. Следователь: конечно, я хотел позвать вас, но когда вышел, то вас не было. Рамир: мы ходили выпить кофе и позавтракать, пол ночи не спали… Нужно было хоть как-то прийти в себя. Следователь: да, вы правы. Правильно сделали. Пойдёмте. Он открыл дверь и жестом пригласил их внутрь. Женщина шагнула первой. Баро, чуть помедлив, последовал за ней. Внутри было тихо. В углу слабо гудел монитор, равномерно фиксируя ритм жизни. На кровати, бледная и всё ещё уставшая, лежала молодая цыганка. Глаза были полуприкрыты, но взгляд уже живой. Капитан Стеклов снова присел рядом с ней и взял её за руку. Её рука тоже крепко держала ладонь мужчины, сидящего рядом, и она не отпускала её ни на секунду. Женщина не выдержала – кинулась к кровати с другой стороны, опустилась на колени и сжала свободную руку дочери. Земфира: Люцита… доченька моя… ты меня слышишь?.. Ты жива… Господи, ты жива… Она гладила её по руке, по лицу, чуть дрожащими пальцами, а голос её предательски срывался. Земфира: прости меня… За те слова… за упрямство… за мой страх… Я ведь люблю тебя… Слышишь?.. Люблю тебя… и того малыша, которого ты теперь носишь под сердцем… Молодая цыганка медленно повернула голову, посмотрела на мать долго и молча. Глаза её были тускловатыми, но в них была жизнь. Она не ответила сразу, но не отдёрнула руку. Это уже было достаточно. Наконец она чуть кивнула – еле заметно, но это был её первый шаг навстречу. Баро подошёл чуть ближе и наклонился, не навязываясь, просто смотрел на неё с теплом. Потом коснулся её лба губами и прошептал. Рамир: как же ты нас напугала, милая… Но ты – настоящая… борец. Ты такая же, как и была всегда. Только теперь… ты ещё сильнее. Девушка устало улыбнулась, и именно ему – теплее, мягче. Она чувствовала от него опору, что никогда не осуждала, а просто держала за руку. Всё это время Стеклов не отпускал её ладони. Он смотрел на свою любимую так, будто весь мир сузился до её ресниц и слабой улыбки. Когда она перевела на него взгляд, он чуть кивнул и прошептал. Следователь: я здесь. И всегда буду. В этот момент дверь приоткрылась, и в палату вошёл доктор в белом халате, с папкой в руках. Он осмотрел всех присутствующих, затем перевёл взгляд на пациентку и кивнул. Доктор: доброе утро. Ну, с возвращением, Люцита Мирчуевна. Вы всех нас напугали. Он подошёл ближе, проверяя показатели на мониторе. Доктор: состояние стабильное. Малыш тоже держится – у него сердце как барабан, бьётся ровно. Так что можете дышать спокойно. По щеке Земфиры скатилась слеза. Она стиснула руку дочери ещё крепче, а та на секунду, совсем на миг, сжала её в ответ. В этой комнате, полной тишины, страха, любви и надежды, рождалось то, что в этой семье всегда было самым важным: прощение и начало новой жизни. Тёплое утро окутывало территорию комплекса «Феникс» золотистым светом. Воздух был ещё свежим, но уже напоён ароматом хвои, прогретой плитки и пыльцы. Роман медленно вышел из машины такси и на секунду замер, окинув взглядом любимое место работы, которое за последние дни стало словно позабытой страницей в бурной книге семьи Саппоро. Он прошёл вперёд, через просторную аллею с коваными фонарями, ведущую ко входу в главный корпус. И только поднявшись на пару ступеней, повернул голову влево и замер. Фасад ресторана. Тот самый левый угол, который пострадал во время взрыва, когда рухнула часть стены, а от витражей остались лишь искривлённые рамы, был почти восстановлен. Свежая штукатурка, новые балки, закреплённые леса, аккуратно сложенный кирпич у крыльца, запах цемента и растворителя – всё это говорило о жизни, о восстановлении. Он выпрямился, моргнул несколько раз, не веря своим глазам, и прошептал тихо сам себе. Роман: этого же ещё не было… Кто? И тут он увидел картину, которая очень удивила его. Белела свежая штукатурка, у подножия лежали ровные стопки кирпича. С лесов свисал защитный брезент, а у стен кто-то работал молотком. Женщины и мужчины – кто с тачкой, кто с веником, кто просто с тряпкой – трудились молча, слаженно, как будто это был их собственный дом. Он не сразу понял, что видит. Затем узнал в одном из мужчин соседа из пострадавшего дома, часто проходившего мимо комплекса. Подростка с рюкзаком, который раньше всегда стоял у их ресторана со стаканом кофе. И женщину… женщину, которая когда-то со слезами на глазах кричала перед красно-белой лентой в ночь пожара, умоляя спасти её детей. Молодой мужчина медленно приблизился. Женщина, заметив его, сняла перчатки и подошла первой. Лицо её было усталым, но светлым. Женщина: доброе утро, Роман Николаевич. Простите… Мы… Мы не могли просто сидеть в гостинице и смотреть на всё это. Мы решили: хоть чем-то, но поможем. Роман остановился, пытаясь подобрать слова, но она заговорила первой, глядя ему прямо в глаза. Женщина: ваша Люцита… и товарищ следователь… Вы спасли моих детей. В тот день… в тот ужасный день, когда всё полыхало, и никто не знал, кого ещё можно вытащить. Когда никто не захотел спасать моих деток… Я тогда думала, что потеряю их… А потом они бросились в дым… Женщина с трудом сдержала дрожь в голосе, вспоминая все те события. Мужчина смотрел на неё, и слёзы наворачивались ему на глаза. Женщина: а затем они оба вырвались из огня… Своими руками вытащила моих сына и дочь, хотя сами задыхались… А потом… потом вы приютили нас всех. В гостинице, в номерах, как в доме. И никто не сказал ни слова, ни упрёка, только приносили еду, детские пледы, воду… Она вскинула глаза, в которых блестели слёзы. Женщина: и тогда я вспомнила слова Лексы Георгиевича… Он ведь говорил перед аукционом, помните?.. Ваша Люцита повторяла его слова: «Если у нас есть возможность кому-то помочь – мы не можем оставаться в стороне». Вот и мы теперь не можем. Не хотим… не имеем права… Мы должны были что-то сделать. Хоть кирпич положить. Хоть мусор убрать. Мужчина опустил голову, чтобы она не увидела, как неожиданно предательски заслезились его глаза. Грудь наполнялась гордостью – не просто за здание, не за дело, а за то, к каким сердцам тянулась их семья. Женщина тяжело выдохнула, словно сбросила с груди камень, и вдруг добавила – уже тише, почти шёпотом, но от этого её слова стали только проникновеннее. Женщина: я слышала про вашу Лейлу… Маленькую девочку Лексы и Амиры… Что её украли… Что нехорошие люди пытались уничтожить вас всех. Про раненую Люциту тоже слышала… Мы… мы здесь все переживали. Каждый. Вы дали нам кров, спасли детей, а потом ещё и сами прошли через такое… Рядом с ней стоявшая пожилая женщина, вытирая руки о фартук, осторожно шагнула вперёд и подтвердила. Пожилая женщина: это правда, сынок. Мы по слухам, от соседей узнали, от знакомых узнали… И у всех внутри всё сжалось. Мы не могли не прийти, не помочь. Это уже не гостиница. Это наш общий дом. Затем отозвался мужчина с тачкой, вытирая лоб рукавом. Мужчина: мы все молились. За малышку, за Люциту, за вашего тестя… Пусть мы не из табора, не родня вам, но мы теперь… с вами. Навсегда. После этого раздался голос молодой девушки, которая принимала к груди коробку с плиткой. Девушка: вы были светом в нашей тьме. А теперь, когда этот свет у вас сам чуть не погас… Мы должны были его удержать. Помочь ему снова зажечься. Роман не смог сдержать вздох. Он обвёл взглядом всех – десятки лиц, усталых, обветренных, пыльных. Кто-то держал ведро, кто-то – детскую руку. И все смотрели на него с доверием, с уважением, с настоящей добротой. В горле стоял ком. Он выпрямился, вдохнул глубже, как умел это делать его тесть, и чуть дрожащим голосом обратился к ним. Роман: вы даже не представляете… что значат для нас ваши слова. Ваша работа. Ваши сердца. Молодой мужчина задержал взгляд на женщине, чьи дети были спасены Люцитой. Роман: она выжила. Сегодня я поеду к ней в больницу. И передам, что вы здесь… Что вы помните. Что вы рядом. Женщина всхлипнула и кивнула. Женщина: скажите ей, что я буду молиться за неё. Всю жизнь. И за того мужчину… капитана. Что зашёл в огонь, чтобы спасти моих детей. Я не знаю, как его зовут. Но он нашёл их. Я помню только его глаза… в дыму… Роман отвёл взгляд, моргая быстро, чтобы не заплакать. Он чувствовал, как жар подступает к груди – не от солнца, не от стыда, а от гордости. Гордости за свою семью. Роман: его зовут Николай. И он теперь не просто следователь. Он тоже наш, часть нашей семьи… Мужчина ещё раз оглядел всё вокруг: восстанавливающийся фасад, людей, камни, инструменты… и вдруг понял – неважно, сколько было пепла. Главное, что нашлись те, кто разгрёб его руками. И в этом пепле они посадили зерно. Живое. Он провёл рукой по стене ресторана, вскинул глаза к небу и едва слышно прошептал, а затем голос стал громче. Роман: «Феникс» снова возродился из пепла. Спасибо вам… от всей нашей семьи. И в этот момент утреннее солнце пробилось сквозь листву и мягко легло на серую стену, окрашивая её золотом, словно знак. Коридоры больницы были всё теми же – пахнущими лекарствами, тревогой и надеждой. Но на этот раз в них шагал не измученный, полуживой человек, а сильный мужчина, идущий рядом со своей женой. У двери палаты, где лежала Люцита, они остановились. Амира сжала пальцы мужа, и в её глазах плескалась влага, волнение мешало дыханию. Подойдя к палате, Лекса на секунду замер у двери. Он провёл ладонью по косяку, глубоко вдохнул – и мягко постучал. В палате было тихо. На койке лежала молодая цыганка, ещё бледная, но уже с живым, ясным взглядом. Следователь сидел рядом, держа её за руку, с тем выражением на лице, которое не оставляло сомнений – он был там, где и должен быть. У окна стояли супруги Зарецкие. Они подняли головы почти одновременно, и когда двери распахнулись, в их глазах блеснула радость. Повисшую тишину нарушила женщина, приложив ладонь к груди. Земфира: дочка, Лекса, вы приехали? Лекса: здравствуй, Рамир. Доброе утро, Земфира. Рамир: приветствую вас, дорогие. Амира: доброе утро всем. Лекса: сегодняшне утро и вправду доброе… Увидев их, молодая цыганка немного приподняла голову и произвольно улыбнулась, а на глазах застыло несколько слезинок. Люцита: Лекса… ты жив… Я очень рада, что ты вернулся… Мужчина подошёл первым. Он не сел сразу – лишь нагнулся, положил ладонь ей на плечо и, взглянув в её уставшие глаза, тихо проговорил. Лекса: ну всё-всё, дорогая, я здесь… Ты – мой герой, Люцита. Ты спасла моего сына… мою маленькую Лейлу… Даже не знаю, как тебе благодарить… Девушка чуть хрипло улыбнулась сквозь слёзы. Люцита: да ты что, Лекса… Я только… делала то, что должна была… И… я так боялась за тебя… так молилась… Мы ведь даже не знали, где ты и что с тобой… Он наклонился ближе и обнял её аккуратно, стараясь не задеть повязку. Обнял с благодарностью, как близкого человека, как сестру, которой обязан жизнью. Лекса: всё позади, дорогая… Всё позади… Девушка лишь кивнула, в глазах стояли слёзы. Мужчина выпрямился и обернулся к сидящему рядом с ней её возлюбленному. Лекса: вот видишь, товарищ капитан, я тебе говорил. Моя кума очень сильная, а если рядом с ней такая опора, как ты, то никакие пули её не сломают… Капитан Стеклов встал со стула и с благодарностью в глазах крепко пожал протянутую руку Лексы. Следователь: благодарю вас, Лекса Георгиевич… Ваша поддержка и то, что мы всегда можем на вас расчитывать, для нас очень важно… И для меня очень важно… Мужчина только улыбнулся и похлопал его по плечу. Его супруга тем временем уже подошла с другой стороны, села на край кровати, взяла сестру за руку, и просто прижалась лбом к её руке. Амира: сестрёнка, дорогая, ты даже не представляешь, как мы все молились за тебя. Как я ждала этого момента – увидеть тебя в сознании, услышать твой голос… Она провела ладонью по спутанным тёмным волосам девушки, улыбаясь сквозь слёзы. Люцита посмотрела на неё слабо, но с явным теплом. Казалось, в её глазах оживал свет, когда рядом была младшая сестра. Люцита: спасибо, что пришли… что вы рядом… Амира: мы всегда рядом, дорогая. Земфира, стоявшая рядом, вытерла глаза уголком платка и склонилась к дочери, не решаясь подойти слишком близко. Только её муж подтолкнул её лёгким жестом, словно давая понять: сейчас можно, и сейчас нужно. Женщина сделала вдох и выдох, подойдя к кровати дочери. Земфира: я так… Я так счастлива, что ты очнулась, доченька. Ты моя жизнь. Прости меня за всё, за все слова… Я люблю тебя. Молодая цыганка не отвела глаз, не отвернулась. Она молчала, но не убрала руки. И в этом молчании – было больше, чем в любом разговоре. Это была надежда на примирение. На то, что всё впереди.