Часть 218

После сытного завтрака, когда солнечные лучи наполнили дом мягким тёплым светом, в гостиной царила радостная суета. Молодые цыганки кружились вокруг стола, собираясь на важное событие – выбор свадебного платья. Лексы уже не было дома – он уехал в город по тому делу, о котором говорил своей супруге, его сын ушёл на конюшню, а будущий зять отправился в комплекс. Дом словно ожил женскими голосами и лёгким ароматом духов. Младшая Саппоро, сияя от нетерпения, быстро поправляла перед зеркалом свои волосы, то и дело взволнованно бросая взгляд на собравшихся. Лила: ну что, готовы? Мне кажется, я не усну сегодня от волнения, если не найду «то самое» платье! Её молодая мачеха, приглаживая подол своего светлого платья, мягко и шутливо улыбнулась. Амира: с такой энергией ты сегодня примеришь половину салона. Продавцы в обморок упадут, дорогая. Невестка, застёгивая на плече сумку, тоже шутливо хихикнула. Хитана: если что – я их водой окроплю! Главное, чтобы наша невеста была довольна и выбрала то, что подсказывает её сердце. Её золовка засмеялась, на секунду забыв о волнении, и бросилась к шувани, которая в это время устроилась на диване, держа на руках маленького внучатого племянника. Лила: тётя, присмотри за малышами, пожалуйста. Нам очень надо выбрать всё сегодня, а с собой их брать… Амира: да, не вариант. Хорошо, Роза? Женщина, уже предвкушая хлопоты, с радостной улыбкой расправила передник. Роза: да конечно, родные мои! С каким счастьем! Давайте их мне. Я уж ими займусь… Бахти, уже положил свои ручки поверх её, не желая отпускать, и громко засмеялся, словно подтверждая свои намерения. А маленькая Лейла, мирно лежащая в колыбельке, тоже зашевелилась, уловив весёлое настроение взрослых. Молодая цыганка, наклоняясь к дочери, нежно поправила на ней одеяльце. Амира: моя маленькая… будь послушной с тётей Розой. Хитана тоже подошла и поцеловала сына в макушку, шутливо подмигнув малышу. Хитана: слушайся бабушку, а то она тебе такие сказки расскажет, что потом до вечера спать не захочешь. Шувани засмеялась, поцеловала мальчика в макушку и, прижимая его к себе, гордо произнесла. Роза: идите, мои красавицы! А тут я сама справлюсь. Нам с малышами скучно не будет, это уж точно! Младшая Саппоро подбежала ещё раз обнять тётю. Лила: спасибо тебе, тётя. Ты у нас самая лучшая. Женщина с нежностью погладила её по волосам. Роза: и вы все – моё счастье. Всегда можете на меня расчитывать. Идите уже, платье само себя не найдёт. Девушки, переглянувшись, радостно засмеялись и устремились к выходу, лёгкие, словно весенний ветер. На прощание Лила обернулась на пороге, бросив взгляд на родной дом, наполненный уютом и счастьем, и на тех, кто с любовью их провожал, а затем шёпотом проговорила самой себе. Лила: сегодня будет самый важный день… И в этом свете, в этой радости начиналась ещё одна маленькая, но очень важная глава их жизни. Ковальск Такси мчалось по знакомым улицам города, словно разрывая утренний воздух гулом мотора. Внутри машины царила тишина – та особая, когда слова не нужны, потому что всё говорят мысли и взгляды. Миро сидел, опершись локтем на подлокотник, вглядываясь в проносящиеся мимо дома. Его лицо было серьёзным, но в глазах теплилась тихая грусть. Кармелита, сидящая рядом, не отводила взгляда от окна. Город, который когда-то был их домом, проносился мимо – улицы, здания, парки… Всё было до боли знакомо и в то же время уже чужим. Девушка мысленно проговаривала: «Как много всего было здесь… Как много жизней переплелось на этих улицах…». На мгновение она закрыла глаза и увидела себя – юную, полную надежд. В памяти всплыла яркая картина: она за рулём красной машины, в деловом серебристом костюме, волосы развеваются на ветру, глаза горят счастьем и уверенностью. На заднем сиденье – её родной отец, Николай Астахов, и бизнесмен Жданов, деловито обсуждавшие условия будущего кредита. Остановившись на светофоре, она увидела своего мужа на жеребце, который скакал по городу, помазав ей рукой. Он ловко управлял конём, будто рожден был для этой стихии, и время от времени переглядывался с ней – с той своей особой, тёплой улыбкой, полной любви и вызова. Девушка снова проговорила мысленно с теплом: «Как же я тогда была счастлива… Как мы мечтали…». Она вспомнила, как мечтали о будущем – взять кредит, построить дома для цыган, изменить жизнь людей, дать им новое начало. Они верили, что всё в их руках, что всё только начинается. Но потом всё изменилось. Появились Хитана и Лекса, принёсшие с собой ветер перемен, испытаний, новых страхов и новой силы. Их судьбы переплелись так тесно, что уже нельзя было представить жизни друг без друга. «А ведь я не жалею… Ни о чём. Всё случилось так, как должно было» – проговорила про себя Кармелита. Она украдкой посмотрела на мужа. Миро в это время тихо улыбался сам себе, словно тоже видел в окне не только улицы, но и свою жизнь, свою дорогу. Молодая цыганка потянулась к нему и легко взяла его за руку. Он крепко сжал её пальцы в ответ, не говоря ни слова. В этом простом прикосновении было всё: вера, любовь, память о том, что они прошли, и благодарность за то, что прошли – вместе. Девушка прижалась к плечу мужа, закрыла глаза на мгновение и тихо улыбнулась сквозь воспоминания. Как бы тяжело ни было – главное, что они есть друг у друга. И у них ещё впереди целая жизнь. Такси свернуло с главной улицы на знакомую, забытую временем дорогу. Кармелита сразу узнала её: те же потрескавшиеся бордюры, ворота соседних домов, те же старые фонари, склонившиеся от тяжести лет. На сердце стало тяжело. Машина замедлила ход и остановилась у ворот большого, когда-то ухоженного двора. Перед ними раскинулся массивный кирпичный дом тёплого терракотового оттенка. Дом с высокими арочными окнами, резным чернёным металлическим забором и коваными воротами, увенчанными декоративными элементами. Башенка с серой крышей резко выделялась на фоне остальных скатов, придавая зданию вид небольшого фамильного особняка. Старые ели и ухоженная тропинка тянулись вдоль фасада, где когда-то кипела жизнь. Теперь же дом казался затаившимся – будто ждал, когда его снова наполнят голосами и светом. Молодая цыганка прищурилась, разглядывая каждую деталь. Кармелита: и всё же он остался прекрасным. Таким же… и совсем другим. Её муж молча расплатился с водителем, открыл багажник и достал их сумки. Кармелита помогла ему, перекидывая ремень сумки через плечо. Они стояли у ворот, вглядываясь в то, что когда-то было их домом. Миро толкнул калитку плечом, и та, скрипнув, открылась. Они медленно вошли во двор. Трава была вытоптана, кое-где валялись обломки досок и битые горшки. Супруги поднялись по ступенькам, и молодой цыган толкнул тяжёлую дверь. Внутри их встретила пустота и затхлый воздух, вперемешку с запахом дерева и времени. Гостиная встретила их знакомой, почти нереальной атмосферой. Всё выглядело так, будто застывшим во времени. Стены были окрашены в глубокий, насыщенный малиновый цвет, придающий помещению торжественность и тепло. В центре зала возвышалась изящная белая лестница с округлой нижней ступенью и тонкими резными балясинами, уходящая на второй этаж – она казалась живой, словно вздохнувшей при их возвращении. Возле лестницы стоял резной диван с цветочной обивкой, словно из далёкого прошлого. На нём будто всё ещё витали следы старых разговоров, воспоминаний и тревог. Несколько стульев с бархатной обивкой тянулись вдоль стены, рядом с элегантной лампой в старинном бронзовом корпусе. В углу – ковер с потускневшим, но всё ещё читаемым восточным узором. Воздух был тяжёлым, но в нём витал тот самый запах дома – родного, забытого, но не покинутого. Миро: последний раз я был здесь… когда мы с Лачо и Рубиной спасали Розу… А потом они снимали приворот с Амиры… Он медленно прошёлся по комнате, провёл рукой по пыльной поверхности стола, остановился у окна. Его супруга всё ещё стояла в дверях, сжимая ремень сумки. Кармелита: здесь живёт всё наше прошлое… но пора снова вдохнуть в него жизнь. Миро: оставим вещи. Пора идти к пивнушке. Пора вытаскивать таборных из той ямы, в которую они скатились. Они переглянулись. И, не теряя времени, направились к двери – туда, где их ждали не только разрушенные дома, но и потерянные души. Сочи Серый асфальт под колёсами массивного чёрного внедорожника глухо стонал. Машина медленно подъехала к ограде СИЗО – высокого здания из старого кирпича, над которым висело хмурое небо. Воздух был сырой, с металлическим привкусом. Всё здесь напоминало о грани, за которую переходят не все – грани вины, расплаты и боли. Лекса вышел из машины. На нём был строгий чёрный костюм, идеально сидящий по фигуре, с гладкими лацканами и лёгкими складками от движения. Под пиджаком – сиреневая рубашка с расправленным воротом, а её дополнял широкий розово-сиреневый галстук, сдвинутый чуть набок, как будто его носитель не заботился об излишней формальности. На запястье блеснул тонкий браслет, а пальцы касались кольца – всё выглядело просто, но уверенно. Строгий, собранный, но внутри – словно в бою. Он шагал к проходной, как на суд. В его походке чувствовалась твёрдость, но глаза выдавали тревогу. На входе его встретил охранник – молодой парень с застывшим лицом. Охранник: вы кто такой? И к кому? Лекса: я – Лекса Саппоро, мне нужно увидеть заключённого Банго. Вас должен был уведомить капитан Стеклов. После короткой сверки и рации охранник кивнул. Охранник: да, проходите. Вас уже ждут. Металлическая дверь со скрипом открылась. Мужчина шагнул внутрь, и за его спиной раздался резкий щелчок замка. Коридоры были узкие, выцветшие, с гулкой тишиной, нарушаемой только шагами конвоира. Он шёл молча, собираясь с мыслями. В груди снова появилось странное давление, словно ком подступал к горлу, дыхание стало короче. Он прикоснулся к вороту рубашки, будто хотел ослабить узел, хотя тот и так был расправлен. Внутри снова вспыхнула мысль: «Дэвла, да что ж такое?». Но, когда подошли к нужной двери, всё это улетучилось. Решётка скрипнула, охранник открыл. Камера встретила мужчину тишиной и затхлым воздухом. На койке сидел Кривой. Его руки были сцеплены, взгляд тяжёлый, тёмный. Он посмотрел на Лексу из-под лба – долго, исподлобья, будто сквозь время и боль. И вот они снова лицом к лицу. Заключённый наконец, с кривой, колкой усмешкой проговорил. Банго: Лекса?.. Вот так неожиданность… Мужчина кивнул, взгляд его был спокойным, но внутри всё сжималось, и голос его был тихим. Лекса: я не собираюсь ссориться с тобой… Тот язвительно фыркнул, откинувшись назад и скрестив руки на груди. Банго: ясно… Захотелось меня беспомощным увидеть. Я вижу, как ты рад, что твой враг сейчас в унизительном положении. Мужчина выпрямился, в голосе его звучала усталость – но не слабость, а та, что рождается из глубокой вины. Лекса: как человек, которому было суждено столько зла натворить и сломать судьбы людей… я адские муки терплю, даже если внешне и стою на ногах. И я пришёл… искать примирения с тобой. Кривой напрягся. Глаза его сузились, будто он выискивал в этих словах подвох. Некоторое время он молчал, а затем с нажимом, почти сквозь зубы бросил. Банго: ты засадил меня сюда. А теперь ищешь примирения? Ты предал нас с Михаем, бросил всё, что мы строили. А теперь… хочешь, чтобы я тебя простил? Лекса не ответил сразу. Он медленно опустил взгляд, сделал шаг к свободному стулу, что стоял напротив. Тяжело опустился, сцепил пальцы в замок на столе перед собой. Сел так, как садятся не враги, а люди, которым есть что сказать. И которые готовы услышать. Он встретил взгляд Банго – напряжённый, острый, колющий, но в то же время полный боли, застарелой и зацементированной. В камере повисло тяжёлое молчание. Кривой не отводил взгляда от Лексы, словно пытался прожечь его насквозь, заглянуть в самую глубину – туда, где всё начиналось. Он резко выдохнул, откинувшись на спинку койки, и заговорил глухо, сдержанно, но с тем надрывом, который копился годами. Банго: я знал тебя другим, Лекса. Сильным. Стойким. Властным. Ты был как скала. Холодный, целеустремлённый, никого не щадящий. Тебя боялись и уважали. Даже враги. Он прищурился, в голосе зазвенело раздражение, но за ним чувствовалась и боль. Банго: а потом ты стал другим. Заговорил про то, что идёшь по тёмному пути. Что покаялся. Что хочешь всё исправить… Ты разрушил себя в моих глазах. И в глазах Михая тоже. Ты стал слабаком. Слабодушным. Поддался на слёзы женщин, на их жалость, на их любовь… И всё предал. Всё. Лекса выслушал спокойно. Не опуская взгляда, не прячась за оправданиями. Он смотрел на бывшего союзника не как судья и не как жертва, а как человек, который сам прошёл через пламя. И выжил. Мужчина немного подался вперёд, положил руки на стол, сцепив пальцы в замок, и тихо, почти ровно, заговорил. Лекса: нет слабости в том, чтобы уйти с тёмного пути. Слабость – это продолжать по нему идти. Плыть по течению, потому что страшно остановиться. А уйти… вырваться из этой тьмы… – это нужно иметь силу. Настоящую. Её нужно прикладывать каждый день. Чтобы бороться с самим собой, с памятью, с соблазном, с голосами из прошлого. Ты думаешь, я выбрал лёгкий путь? Он посмотрел прямо в глаза бывшему соратнику. Лекса: каждый день – это бой. С самим собой. Но в этом бою я нашёл себя. И тех, кто верит мне по-настоящему. А не боится. И не ждёт крови. Слова повисли в воздухе, как камни. Камера будто стала теснее от напряжения. Кривой молчал, но взгляд его больше не был острым. Теперь он стал настороженным. Сомневающимся. Что-то в Лексе, в его голосе, в его спокойствии, не давало ему отвернуться. Мужчина на мгновение замолчал, опустив глаза. Внутри всё сжалось. Он чувствовал, как слова застревают в горле, но всё же заставил себя тихо, но твёрдо продолжить. Лекса: я… сожалею. Банго, я правда… сожалею о том, что когда-то втянул тебя в своё болото. В свои чёрные дела, преступления. Вместо того, чтобы показать тебе свет, я превратил тебя в оружие. Он посмотрел на него, и в его глазах не было жалости к себе. Только боль за другого человека. Лекса: я заставлял тебя делать всю грязную работу. Не потому, что ты был слабее, а потому что это я был слаб. Я прикрывался тобой. Я пользовался твоей преданностью. Ты ведь мог… ты мог жить другой жизнью. У тебя могла быть семья. Любовь. Дети. Ты бы мог ещё увидеть свет в жизни. Но я отнял у тебя этот шанс. Банго не двигался. Он сидел с каменным лицом, но его пальцы на коленях дрогнули. Что-то в нём пошатнулось на миг. Лекса выпрямился. Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. Лекса: прости меня… Прости за то, что я испортил тебе жизнь. За то, что сделал тебя частью своей тьмы. За то, что теперь ты – здесь. А не там, где должен был быть. Где мог бы быть счастливым… Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе будто вышли годы вины, молчания, отречений. Лекса: если бы я мог вернуть тебе то, что украл… хоть кусочек… я бы сделал это не задумываясь. Банго всё ещё молчал. Но в его взгляде уже не было ненависти. Там появилась пустота – та, что остаётся, когда рушатся старые убеждения. Он не ответил. Но не отвернулся. И этого, на мгновение, было достаточно. Лекса ждал. Тишина между ними была натянутой, как струна, и она могла оборваться в любой момент. И вдруг, чуть хрипло, с неожиданной растерянностью, Кривой заговорил. Банго: ты… ты сейчас говоришь, как она. Как Кармелита. Она тоже пыталась… достучаться. Заставить нас поверить, что мы можем быть кем-то другим. Он замолчал, отвёл взгляд. Что-то в нём дрогнуло, словно вспыхнуло воспоминание, но мужчина резко перебил, чуть подавшись вперёд. Лекса: не надо. Не цепляйся за прошлое, Банго. В его голосе уже звучала лёгкая усталость. Он будто на секунду утратил веру, что сможет достучаться до человека, который так долго жил в тени. Лекса: мы можем бесконечно винить друг друга. Можем проклинать. Разрушать. Он выдержал паузу. Его глаза были серьёзны, в голосе – ни капли пафоса, только правда. Лекса: но изменит ли что-то, если мы с тобой теперь убьём друг друга? Он медленно сцепил руки на столе, глядя прямо на Банго, спокойно, без вызова. Только с одним вопросом в глазах: есть ли в тебе ещё человек? Лекса: я не твой враг, Банго. И не твой палач. Я пришёл, чтобы попытаться вытащить нас обоих… хотя бы в разговоре. А дальше – решать тебе. Кривой сидел, уставившись в стол, словно в тёмную бездну своего прошлого. Его плечи, всегда напряжённые и жёсткие, медленно начали опускаться. Он молчал, но его молчание уже было другим – не глухим и враждебным, а наполненным внутренней борьбой. На какое-то мгновение перед его глазами вспыхнула картина из прошлого – тот день на сэндо, когда он впервые в жизни искренне раскаялся в содеянном, признавшись в том, что сотворил. Раскаялся до боли, до слёз, которые тогда стыдливо утирал рукавом. «Я тогда был искренен… Я тогда ещё мог быть другим…» – пронеслось в мыслях Кривого. Но потом всё изменилось. Волна ярости, боли, ненависти снова накрыла его. И он знал, кто её принёс. Михай. Тот, кто подливал яд ему в душу, кто снова и снова напоминал ему, кем он был, кем должен оставаться. Кто учил его ненависти. Банго снова поднял глаза на Лексу. И впервые в них не было злобы. Только горькое осознание: у него есть всё… А у меня – ничего. Впервые он задумался: а ведь это был его выбор. Никто не держал его за горло. Никто не сковал его цепями. Он сам выбрал тьму. Сам отвернулся от шанса изменить свою судьбу. Видя, как в глазах бывшего соратника впервые появляется проблеск сомнения, мужчина твёрдо и спокойно заговорил. Лекса: Банго… Только одно может что-то изменить. Не ярость. Не месть. И не ненависть. Только покаяние. Сожаление о том, что мы натворили. И желание хоть чем-то искупить вину. Он сделал паузу, позволяя каждому слову впитаться в стены камеры. Лекса: это тяжело. Это борьба. Каждый день. Это боль – видеть свои грехи и не отворачиваться от них. Но только так… только так можно сойти с тёмного пути. Только так можно вернуться к жизни. Даже если кажется, что всё потеряно. Он протянул руку через стол – не для рукопожатия, а просто как жест открытости. Лекса: у тебя ещё есть шанс, Банго. Пока ты жив – он есть. В камере повисло тяжёлое молчание. Кривой смотрел на протянутую руку, как на что-то чуждое и пугающее. Словно между ними лежала целая жизнь – в крови, предательствах, потерях. И шаг к этой руке казался страшнее, чем тысяча преступлений, совершённых прежде. Он отвёл взгляд. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. По скулам прошла судорожная дрожь. Внутри него шла тяжёлая борьба – глухая, болезненная. Всё, чем он жил последние годы – ненависть, обида, злость – пыталось удержать его в тени. А слабый, еле живой голос совести, который он столько раз пытался заглушить, сейчас бился в его груди с силой, от которой хотелось зажмуриться. Банго: ты не понимаешь… Иногда уже слишком поздно возвращаться назад. Он поднял на Лексу мутный от боли взгляд. В этих глазах была тоска человека, который давно потерял дорогу и теперь боялся, что никакая тропа не выведет его к свету. Мужчина не опустил руки. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе звучала непоколебимая вера. Лекса: никогда не бывает слишком поздно. Пока ты дышишь – можно изменить свою жизнь. Пусть не сразу. Пусть больно. Но можно. Банго закрыл глаза на несколько секунд. Затем он резко поднялся с койки, будто не в силах больше сидеть. Прошёл по камере туда-сюда, тяжело дыша. Лекса спокойно следил за ним, не вмешиваясь, позволяя ему бороться с самим собой. Банго: я… Я не знаю, Лекса… Я столько всего натворил. Столько погубил. Он остановился у стены, уперевшись лбом в холодный камень. Банго: как мне жить с этим?.. Лекса медленно поднялся со стула. Подошёл ближе, но не навязывался. Его голос был очень тихим, почти отеческим. Лекса: жить. Поминая. Сожалея. И каждый день стараясь быть лучше, чем вчера. Даже если никто не верит. Даже если самому трудно верить. Банго стоял молча. Спина его дрожала. Казалось, он вот-вот сломается – или наконец-то освободится. Прошло несколько долгих секунд. И вдруг он, всё ещё стоя к Лексе спиной, едва слышно произнёс. Банго: я… попробую. Я… попробую. Лекса закрыл глаза на миг, позволяя себе тихо выдохнуть облегчение. Он знал: впереди у Банго будет тяжёлый путь. Но главное – первая трещина появилась. И это уже была победа. Кривой медленно опустился обратно на койку, словно вся ярость, которая столько лет держала его на плаву, вдруг ушла. Он сидел, сцепив руки, тяжело дыша. В его глазах всё ещё стояла безнадёжность. Банго: а что меня ждёт, Лекса?.. Тюрьма. Годы. Может, десятки лет. Если вообще выйду когда-нибудь… Он горько усмехнулся, глядя в стену. Банго: да кому я потом нужен буду?.. Лекса сделал несколько шагов вперёд и остановился напротив него, твёрдо опираясь руками о стол. Его голос был глубоким, серьёзным, словно каждое слово шло прямо из сердца. Лекса: мы все… рано или поздно… заплатим за свои поступки. И если не в этом мире – то там, на том свете. Никто не уйдёт без ответа. Он посмотрел на бывшего соратника долгим, пронзительным взглядом. Лекса: но не для того мы живём, чтобы только ждать кары. Мы живём, чтобы бороться за свою душу. Пока бьётся сердце. Банго поднял на него уставший взгляд, полный горьких сомнений. И тогда мужчина продолжил, тише, теплее, с особой интонацией – личной. Лекса: я… тоже когда-то думал, что всё кончено. Что всё хорошее давно ушло. Что моя жизнь – это только ошибки, кровь, разрушенные судьбы. Я не верил, что заслуживаю счастья. Что меня ещё может кто-то принять… простить… Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли горечи – только светлая печаль. Лекса: я никогда не думал, что в пятьдесят лет встречу девушку, которая полюбит меня таким, какой я есть. Которая поможет мне вернуть семью. Доверие. Смысл. Он на секунду замолчал, а затем добавил, и его голос стал ещё тише, ещё теплее. Лекса: я никогда не думал, что в пятьдесят лет у меня снова родится маленький ребёнок… И что скоро родится ещё один. Жизнь… она очень непредсказуемая, Банго. И опускать руки никогда нельзя. Кривой внимательно слушал. Его дыхание стало глубже, медленнее. На лице отражалась внутренняя борьба – между отчаянием и робкой надеждой, которую он столько лет сам себе запрещал. Лекса: если я смог это получить, пройдя через всё, что я натворил… То и у тебя есть шанс. Не сразу. Не легко. Но есть. Он выпрямился, отступил на шаг, давая Банго пространство для размышлений. Лекса: только ты сам решаешь, кем ты выйдешь отсюда. Осколком прошлого… Или человеком, который, несмотря ни на что, не сдался. Банго опустил голову, сжал кулаки на коленях. Его плечи дрожали. Он ничего не ответил. В камере повисло густое, тяжёлое молчание. Только тихое, сбивчивое дыхание заключённого нарушало эту тишину. Он сидел, согнувшись, словно под тяжестью всей прожитой жизни. Лекса смотрел на него долго. Его взгляд был полон тихого сострадания – не жалости, нет, – а глубокого понимания. Он знал, каково это – стоять перед развалинами собственной души и думать, что уже ничего нельзя спасти. Медленно, почти беззвучно, Лекса отступил от стола, выпрямился. Его пальцы сжались в кулаки, но голос, когда он тихо заговорил, был ровным и очень тёплым. Лекса: я сказал всё, что должен был сказать, Банго. Остальное теперь – только в твоих руках. Кривой не поднял головы. Но он слышал. Слышал каждое слово. И эти слова, словно капли дождя, падали в иссохшую почву его души. Лекса подошёл к двери, на секунду задержался, оглянувшись через плечо. В этом взгляде было всё: прощение, надежда и вера. Вера в то, что даже самый заблудший человек может найти дорогу обратно, если только сам этого захочет. Лекса: я буду молиться за тебя. Чтобы ты смог снова стать человеком. Он тихо постучал в дверь. Замок щёлкнул. Когда тяжёлая металлическая дверь открылась, мужчина шагнул к выходу. И в этот момент, рассеянно поправляя край пальто, он не заметил, как из внутреннего кармана выпал тонкий острый предмет – небольшая серебристая шпилька, когда-то зацепившаяся за его одежду после тёплой сцены с супругой. Мелочь, совершенно незначительная на фоне их тяжёлого разговора. Она упала на пол, отскочила под койку, где сидел Банго, с глухим еле слышным стуком. Мужчина даже не почувствовал этого. Он вышел за порог, и за ним громко захлопнулась тяжёлая дверь. Кривой остался сидеть на месте. Долго. Очень долго. Он медленно поднял голову. Взгляд его был пустым, тяжёлым. Он опустил глаза – и увидел сверкающий в полумраке обломок шпильки, едва заметный под койкой. Протянул к нему руку. Медленно. Будто во сне. На мгновение его рука зависла в воздухе. А затем он сжал пальцы вокруг холодного металлического осколка. Глаза его остались всё такими же пустыми. В груди горело что-то тяжёлое, раздирающее – боль, одиночество, осознание собственной непоправимой судьбы. Впервые за долгие годы он услышал слова прощения. Но слишком поздно. Для него – слишком поздно.