Часть 219

Машина медленно свернула с дороги, прокатилась по знакомому двору и остановилась у дома Зарецких. Капитан Стеклов быстро обошёл автомобиль, открыл дверь и помог своей любимой выбраться наружу. Молодая цыганка, слегка приподнявшись, вдохнула родной, тёплый воздух. Сердце её радостно забилось – она дома. Наконец-то. На крыльце уже ждали родные. Первым навстречу вышел Баро, сразу за ним – его супруга и старая шувани. При виде дочери у Земфиры задрожали губы от облегчения. Она бросилась вперёд и, бережно, словно боясь причинить боль, со слезами в голосе обняла девушку. Земфира: доченька, наконец-то ты дома… дома, милая! Мужчина радостно и крепко пожал руку следователю, с благодарностью глядя ему в глаза. Затем обнял падчерицу, сдерживая волнение. Рамир: добро пожаловать домой, доченька. Спасибо, Николай. Спасибо, что ты рядом с ней… Рубина: Господь милостив… Вернул тебя нам домой… Люцита улыбалась сквозь слёзы. Она ощущала тепло, заботу, любовь, окружившую её со всех сторон. Всё внутри неё пело от счастья. Баро помог капитану осторожно подхватить девушку под руку, и они вместе направились к дому. Внутри царила атмосфера уюта – пахло свежеиспечённым хлебом и травяным отваром. Дом дышал жизнью. Пока мужчины бережно переводили молодую цыганку через порог, её мать, хлопоча рядом, заговорила с заботой. Земфира: мы с Рамиром освободили для тебя нашу комнату на первом этаже, доченька. Чтобы тебе не пришлось подниматься наверх по лестнице. Тебе нужен покой. При этих словах девушка, хоть и с благодарностью в сердце, всё же нахмурилась, слегка надувшись, как ребёнок. Люцита: мама, ну зачем так? Я же не беспомощная! Это было лишнее… Капитан Стеклов, помогая ей сесть на диван, с нежной улыбкой добавил. Следователь: а мы всё равно будем баловать тебя. Теперь тебе остаётся только смириться, любимая. Молодая цыганка закатила глаза, но улыбка всё же вырвалась на её губах. Она прижалась к своему любимому, чувствуя, как исчезает вся тревога, вся боль последних недель. И в этой гостиной, где пахло хлебом, любовью и заботой, впервые за долгое время Люцита почувствовала: она в безопасности, она дома. Не успели они как следует устроиться в комнате, как в дверях снова появилась Рубина. Старая шувани шла медленно, бережно держа за руку маленького Богдана. В её глазах светилась тихая радость. Рубина: ну вот, дорогая… Кто-то тоже очень за тобой скучал. Мальчик, увидев маму, с радостным вскриком вырвался из рук женщины и бросился к ней. Молодая цыганка с трепетом наклонилась и обняла сына, прижимая его к себе так крепко, словно боялась снова потерять хоть на миг. Мальчик обнял её за шею своими тёплыми ручками, уткнулся в её плечо, прижавшись всем телом. Её голос стал шёпотом сквозь слёзы радости. Люцита: дорогой мой… Как же я скучала… Как мне тебя не хватало… Она нежно погладила сына по голове, вдыхая знакомый запах его волос. Сердце её переполнялось счастьем – таким настоящим, каким оно бывает только тогда, когда все страхи позади. Капитан Стеклов стоял рядом, не отрывая взгляда от этой картины. В его глазах был тот самый свет, который бывает у мужчин, мечтающих о будущем. Он чуть наклонился к ней, осторожно коснулся её плеча. Следователь: совсем скоро у нас тоже будет такой маленький… или такая. И я хочу… чтобы он видел тебя каждый день. Чтобы рос рядом с тобой. В любви. Люцита, обнимая сына, улыбнулась ему через слёзы, всем существом ощущая, как его слова наполняют её новой надеждой. Но тут её мать, не выдержав, заговорила с тревогой, в которой сквозила вся забота матери. Земфира: дочка, а ты скажи… Как там… всё ли хорошо? Что доктор сказал при выписке? С ребёнком всё в порядке, после ранения?.. Молодая цыганка подняла на неё спокойный, уверенный взгляд и нежно улыбнулась. Люцита: всё хорошо, мама. Доктор сказал, что и я, и малыш – в норме. Нужно просто беречь себя. И всё будет замечательно. Женщина выдохнула с облегчением, едва не перекрестившись, а затем, уже улыбаясь, погладила дочь по волосам. Земфира: слава Богу, доченька. Слава Богу, что ты здесь. Что ты с нами. Старая шувани села на стул рядом, наблюдая за ребёнком с умилением, как тот болтал ножками, прижимаясь к матери. Баро подошёл ближе и, обняв супругу за плечи, тихо проговорил. Рамир: теперь только радость впереди. Только счастье. Девушка взглянула на своего возлюбленного, и сердце её дрогнуло от счастья. Люцита: и свадьба… Наша свадьба… Вместе с Лилой и Романом. Мужчина засмеялся тихо, а его супруга с улыбкой всплеснула руками. Земфира: двойная свадьба! Вот это будет праздник! Рубина: это будет радость для всего табора! В комнате снова разлилось тепло, радость, ожидание новой жизни – светлой, долгожданной. А маленький мальчик на руках у Люциты, будто чувствуя настроение взрослых, беззаботно засмеялся, пряча лицо у неё на груди. Ковальск Пыль хрустела под ногами. Супруги шли по знакомой дорожке, ведущей к их конюшне. Но всё вокруг казалось чужим – словно это был призрак того места, которое они когда-то знали. Вокруг паслись лошади. Их было немного, и все они выглядели жалко: исхудавшие, ввалившиеся бока, тусклые глаза, облезлые гривы. Они безвольно бродили по выжженной сухой траве, и ни в одном из этих животных не было того гордого нрава, что когда-то отличал таборных скакунов. Кармелита: Господи… что они с ними сделали… Её губы дрожали, пальцы сжались в кулаки, а голос сорвался почти до всхлипа. Она отвела взгляд, чтобы не показать слёз. Её муж молча сжал челюсть. Его глаза метались между животными и зданием, в котором когда-то кипела жизнь. Костяшки на руках побелели. Миро: их бросили. Всех. Они зашли внутрь. Стуки их шагов отдавались глухим эхом. Пол был покрыт слоем мусора и соломы, всё вперемешку: окурки, обрывки бумаги, грязные бутылки. Воздух был спертым, пахло плесенью и мочой. Кабинет конюха был в не лучшем состоянии: выцветшие шторы висели лоскутами, в углу валялись пустые бутылки. Но на удивление, на полке и в ящиках пылились стопки старых документов, накладных, журналов. Миро: всё… всё осталось. И никто даже не тронул. Он провёл рукой по столу, взметнув пыль, поднял один из журналов, пролистал – страницы пожелтели, но были на месте. Кармелита: будто время остановилось. Или будто здесь просто… всё бросили. Она медленно обвела взглядом помещение, в котором когда-то их встречали с уважением и гордостью. Теперь – только тишина и пустота. Когда они вышли наружу, на них налетел ветер, сухой и холодный, как сама реальность. И вдруг, из-за угла здания показалась знакомая, сутулая фигура. Когда-то крепкий и задорный конюх, а теперь – тень самого себя. Он шёл, спотыкаясь, шатаясь, глаза были мутные, руки тряслись. Кармелита: Боже… это же Кружка… Миро: Сашка! Ты что, совсем опустился?! Голос его был как удар. Тот вздрогнул, замер, щурясь в сторону знакомых голосов. Несколько секунд он стоял, будто соображая, где находится. Кружка: Миро?.. Кармелита?.. Он будто пробудился. В глазах мелькнуло узнавание. А потом он вдруг рухнул на колени прямо перед ними. Грязь и пыль взметнулись в воздух. Кружка: простите меня… Ради всего святого… Я тогда… я не знал, что делаю. Мы все… мы были запуганы. Михай… Банго… Они нас держали за горло. Никто не смел им перечить. Я говорил… кричал те гадости… про Амиру… А потом сто раз клялся, что если когда-нибудь вас увижу, буду молить о прощении… Его голос дрожал, он судорожно вытирал глаза, будто не верил, что это всё происходит наяву. Миро: просишь прощения – а сам валяешься пьяный? Табор весь в грязи. Лошади голодают. Где ты был?! Он шагнул ближе, лицо его горело от гнева и разочарования. Молодая цыганка стиснула челюсть, глаза её блестели. Мужчина виновато проговорил, опуская голову. Кружка: я… не могу больше. Никто нам не помогает. Никто не занимается табором. Всё рухнуло. Мы… сами не выдержали. Кармелита: а Марго? Про неё тоже слышно. На рынке ворует. По карманам лазит, по сумкам. Это правда? Она скрестила руки на груди, взгляд сверлил его насквозь. Кружка: да… Дома пусто. Есть нечего. Она говорит, если мы сами себе не поможем, никто не поможет. У неё сдали нервы, а у меня… и дух, и воля… Он снова опустился ниже, почти прижавшись лбом к земле. Его плечи сотрясались от стыда. Кружка: мы сами себя уничтожили… Миро опустил глаза. Его кулаки медленно разжались. Он стоял, сжав губы, борясь с болью. Кармелита, медленно выдохнув, отвернулась, чтобы скрыть слёзы, блестящие на глазах. Когда-то они вместе мечтали построить новый мир. А теперь перед ними – руины. Кармелита медленно подняла голову. Её голос, спокойный, ровный, прозвучал так, будто в нём не осталось ни сомнений, ни страха. Кармелита: Михая больше нет. И теперь всё будет иначе. Эти слова словно раскололи воздух. Даже ветер, казалось, стих на секунду. Кружка поднял на неё ошеломлённый взгляд, словно услышав нечто невозможное. Кармелита: завтра сюда приедет тот, кому теперь по закону принадлежит всё имущество. Он сам решит, что с этим делать. И что будет с вами. Молодой цыган шагнул вперёд, глядя мужчине прямо в глаза. Его голос был жёстким, как хлыст. Миро: ты передай всем – и тем, кто прячется в сараях, и тем, кто валяется в подворотнях: пусть приводят себя в порядок. Завтра – во дворе дома Баро. Все. Без исключения. Конюх, всё ещё стоя на коленях, в шоке хлопал глазами, словно не мог поверить в услышанное. Кружка: что?.. Михая… нет?.. Вы… вы серьёзно? Неужели нашлась на него управа?.. Он замер, будто боясь услышать ответ. Молодая цыганка бросила жёстко и без лишних слов. Кармелита: завтра всё узнаете. Миро: не время сейчас. Дел хватит на всех. Кружка молча кивнул, ещё не до конца понимая, что происходит, но в его глазах впервые за долгое время мелькнула искра – та самая, что появляется, когда у человека появляется шанс. Миро взял супругу за руку, и они пошли прочь, не оборачиваясь. Шли твёрдым шагом, как когда-то – через боль и предательство – возвращаясь не мстить, а восстанавливать. Кармелита: теперь – к пивнушке. Пора вытаскивать остальных. Миро кивнул, глаза его горели. Впереди – табор. Их табор. И выбор, который теперь стоял не только перед каждым из них, но и перед целым народом. Сочи Лекса шёл по коридору, шаг за шагом удаляясь от камеры, где только что оставил частичку своей души. Стены, казавшиеся узкими, теперь словно давили на него со всех сторон. Он почувствовал, как что-то странное и тяжёлое вдруг сдавило грудь. Дыхание стало прерывистым, натужным, как будто воздух резко стал густым и тяжёлым, как вода. «Что это опять?..» – тревожно подумал мужчина и замедлил шаг. Его пальцы дрожали. В груди защемило, будто что-то стягивало сердце невидимыми когтями. Когда впереди замаячил вестибюль, свет из окон ослепил глаза, но вместо облегчения на него обрушилась новая волна слабости. Едва дойдя до поручней вдоль стены, Лекса резко ухватился за них обеими руками, споткнулся и медленно опустился на колени, тяжело дыша. Его пальцы вцепились в холодный металл, как в единственное, что держало его в этом мире. «Только бы… отдышатся…» – мысленно с усилием проговорил мужчина. В глазах всё плыло. Лица встревоженных сотрудников СИЗО, подбежавших к нему, были размытыми пятнами. Кто-то из сотрудников: держитесь! Всё хорошо, сейчас… Кто-то из сотрудников: выдыхайте! Глубже! Кто-то подхватил его под руку, кто-то второпях расстегнул ему воротник рубашки ещё больше. Воздух был тяжёлым, но всё-таки возвращался. Через несколько мучительных минут приступ начал отпускать. Лекса, всё ещё тяжело дыша, с помощью охранников поднялся на ноги. Пошатываясь, он вышел на улицу, где прохладный влажный воздух СИЗО обжёг лицо. Он стоял на ступенях, глубоко вдыхая, прислонившись к стене. Лекса: спасибо… спасибо… Сотрудники еще какое-то время смотрели на него с тревогой, но, видя, что он приходит в себя, не стали задерживать. Мужчина пошёл к своему внедорожнику медленно, сдержанно, словно каждый шаг требовал усилия. Открыв дверь, он тяжело опустился в кресло, прикрыл глаза на мгновение, давая сердцу прийти в норму. Потом, машинально посмотрев в зеркало заднего вида, он задержал взгляд на своём отражении. Всё лицо было бледным, покрытым тонким потом. И снова… Снова он почувствовал странное, неприятное ощущение – лёгкую припухлость за ухом, словно под кожей что-то пульсировало. Он осторожно коснулся этого места пальцами. Небольшое уплотнение. Тёплое. Почти незаметное. Лекса нахмурился, но через несколько секунд опустил руку, устало вздохнув. Лекса: ерунда какая-то… Пройдёт. Он завёл мотор, почувствовал знакомое рычание двигателя и медленно выехал за ворота. Впереди был дом. Семья. Те, ради кого стоило держаться. Он даже не подозревал, что в его жизни начинает разворачиваться ещё одна незримая битва. Салон был залит мягким светом, в витринах отражались кружева и жемчужные блики. Воздух наполнял лёгкий аромат ванили и свежих цветов, а с потолка тихо лилась музыка. Мягкие кресла, зеркала в полный рост, стойки с платьями – всё вокруг будто говорило: здесь исполняются мечты. Младшая Саппоро стояла в примерочной, а её мачеха с невесткой устроились на диване напротив, уже предвкушая волшебный момент. Первым платьем было лёгкое шифоновое, струящееся, как облако. Молодая цыганка, выйдя из-за штор, смущённо и неуверенно поправила лямку и закусила губу. Лила: ну… как? Хитана: ты как ветер – светлая, нежная… Но это платье… не твоё. Оно не говорит за тебя. Амира: оно красиво, но ты – ярче, дорогая. Девушка хихикнула и вернулась в примерочную. Следующее – атласное, с корсетом и пышной юбкой. В этом образе она появилась уже более уверенной, расправив плечи. Молодая жена её отца восхищённо посмотрела на неё, вскинув голову. Амира: ого… Ты будто сошла с цыганской легенды… Просто королева! Хитана: красиво… но как будто тяжеловато. Это для кого-то другого. Не для тебя, Лила. Девушка вернулась снова. В салоне повисло трепетное ожидание. Когда она вышла в третий раз – наступила тишина. На ней было удивительное платье цвета топлёного молока, с полупрозрачным кружевным верхом и рукавами три четверти. Нежная вышивка цветами спускалась от плеч к груди и обвивала талию, словно дикая виноградная лоза. Юбка, легкая, многослойная, из тюля и фатина, струилась до самого пола, почти невесомая, но царственная. На солнце ткань едва заметно мерцала, как утренняя роса. Платье подчеркивало хрупкость Лилы, её грацию, её внутренний свет. В нём она выглядела так, будто вышла из старинной легенды – юная, чистая, будто созданная для того, чтобы нести в мир любовь. Она замерла, глядя на себя в зеркало, и еле слышно прошептала. Лила: это… оно? Мачеха прикрыла рот рукой, а в глазах Хитаны сверкнули слёзы. Амира: да, дорогая. Это оно. Ты не просто красива. Ты – как будто родилась для этого платья. Хитана: Лекса… он не сдержит слёз, когда увидит тебя. Ты – настоящая невеста. Наша. Чистая. Сильная. Любимая. Младшая Саппоро повернулась к ним, щеки пылали от смущения и счастья. Лила: правда?.. Амира: правда. В любом платье ты прекрасна. Но в этом… ты – сама любовь. Они встали, подошли к девушке. Амира поправила кружево у лифа, Хитана дотронулась до плеча. Амира: я счастлива, что иду с тобой этот путь. Ты не только дочь Лексы. Ты – часть и моей души. Молодая цыганка расплакалась, обняв их обеих. Когда всё немного улеглось, консультант подошла с мягкой улыбкой. Консультант: это платье ручной работы, его единственный экземпляр… Вам упаковать? Лила уже потянулась к сумочке, но в тот же миг её молодая мачеха достала кошелёк и молча протянула связку крупных купюр, сдержанно, почти строго. Амира: пожалуйста, оформите. Сдачи не нужно. Девушка у стойки немного округлила глаза и заговорила почти шёпотом, но молодая цыганка быстро и твёрдо её перебила. Консультант: но… здесь… Амира: я знаю. Этого достаточно. И пусть улыбка этой невесты будет самой прекрасной наградой для вас. Девушка замерла. Лила: Амира… я… я сама хотела… Молодая мачеха подошла к ней, взяла за руки и посмотрела прямо в глаза. Амира: ты – моя семья. Ты будущая жена достойного мужчины. Дочь человека, которого я люблю больше жизни. И ты заслуживаешь всего самого лучшего. Сегодня – не день экономии. Сегодня – день, когда сердце платит. У девушки задрожали губы, и её голос превратился в шёпот. Хитана вытерла слезу с уголка глаза, не в силах сдержаться. Лила: спасибо… Я никогда этого не забуду. Они снова обнялись. И в этом объятии было всё: признание, принятие, и ещё более сильная родственная связь, которую не изменит ни кровь, ни возраст. Только любовь. И щедрость сердца. В этом зеркальном зале, под мягким светом, среди шепота шелка и теплоты душ, родилась новая глава их семьи. Теплый южный ветер гулял между деревянными корпусами конезавода, шуршал бумагами на открытом столе и приносил запах сена и свежего навоза. Лачо сидел в своём кабинете, склонившись над документами – платёжки, накладные, отчёты по продаже и закупке фуража. Он аккуратно проверял цифры, черкая карандашом на полях. Открыв сейф, молодой цыган достал плотный конверт с деньгами – часть крупной суммы, которую они выручили на аукционе. Он пересчитал купюры, аккуратно сложил их в кожаную папку и положил на стол рядом. Лачо: завтра он поедет туда… Надеюсь, это хоть немного поможет… В этот момент на крыльце послышались шаги. Через секунду дверь распахнулась, и на пороге появился его будущий зять. Улыбаясь, он снял кожаную куртку и шагнул внутрь. Лачо: Роман? Не ожидал, что ты так скоро… Роман: ты думал, я в комплексе застряну? А я со всем быстро справился – и к тебе. Помощь нужна? Лачо: я уже думал, ты нас променял на кондиционер и кофе в кабинете. Проходи. Побудешь моим бухгалтером на вечер. Молодой мужчина засмеялся, подошёл, хлопнул шурина по плечу и уселся рядом. Роман: так… это что, деньги для поездки в Ковальск? Лачо: да. Отец завтра едет. Там с лошадьми беда, корма нет. Я не мог просто смотреть и ждать. Роман: ты молодец. Правда. В тебе столько от Лексы… Только ты – более спокойный, мне кажется. Молодой баро южного табора только усмехнулся. Лачо: если меня довести, то я не такой уж спокойный. Но да, он мне всегда был примером. Несмотря ни на что. Они на мгновение замолчали. За окном заржала лошадь, кто-то из рабочих переговаривался на ходу. Роман: ты знаешь… когда Лекса выходил на террасу перед ужином… Когда он обнял нас… Я не забуду этого момента. Он столько пережил. А теперь снова держит всех. Лачо: я видел его в детстве другим. Жёстким. Иногда – пугающим. Но он… он изменился. Тётя говорила, что сила – это не когда давишь, а когда поднимаешь, но он не слушал её. А теперь он поднимает. Роман: и ты рядом. И Лила. И Амира. Он не один. И у него будет ещё один ребёнок. Ты слышал, как он сиял? Лачо: я чуть не расплакался. Знаешь, в детстве мне часто не хватало отца. А теперь… я смотрю на него и горжусь. Вот таким отцом я бы сам хотел стать. Будущий зять кивнул. Затем они переглянулись и вышли на крыльцо, направившись к конюшне, в вечер, наполненный запахом полей, звоном стремян и надеждой. Молодые мужчины прошли мимо рядов стойл. В каждом – лошади: спокойные, величественные, некоторые – игриво мотали головами, другие мирно жевали сено. Лачо: вот этот – от Боско. Надменный, но крепкий. А вон там – Динар, его отец из конезавода в Ковальске. Они все… как братья. Вместе с нами столько всего проживают. Роман оглядывался с уважением, вглядываясь в глаза животных, будто в лица родных. Они остановились у одного из стойл. Оно было пустым. Роман: здесь кто стоял? Лачо: Мусон. Он сказал это с той же интонацией, с какой вспоминают имя ушедшего героя. Лачо: жеребец с характером. Никого к себе не подпускал. Кидался, бил копытом. Один раз даже стену проломил плечом. Роман: и всё же Лекса его оседлал… Лачо: да. Когда Амиру похитили… Когда до старой мельницы нужно было добраться очень быстро… Он зашёл в стойло. Мусон сразу ударил его в грудь. Мощно. Отец тогда отлетел к стене. Но не сдался. Не испугался. Он просто… встал и посмотрел на него. Не как на зверя. Как на равного. Он провёл рукой по деревянной перекладине, словно всё ещё ощущая силу этого момента. Лачо: заговорил с ним, и Мусон понял. Наклонил голову. Позволил оседлать себя. Роман: и он довёз его туда? Лачо: как ветер. С волей и сердцем. Он замолчал, глядя в пустое стойло. Роман: они похожи. Мусон и твой отец. Дикие, необузданные… Но если кто-то находит к ним путь – они готовы отдать жизнь. Лачо: ты знаешь, иногда мне кажется, что сам Мусон был его испытанием. Тем, кем он сам когда-то был – необузданным, ожесточённым. И вот он, наконец, победил не его… А себя. Они стояли молча. Молодой баро южного табора выдохнул и, сжав плечо зятю, заговорил чуть тише. Лачо: я горжусь им. Не только за то, что он мой отец. А за то, что он стал тем, кем стал. Роман: и я. Каждый день благодарю Бога, что он – мой будущий тесть. И твой отец. Потому что мы все теперь одна семья. Они вышли из конюшни, оставив за спиной ряды стойл, где еще долго будет жить память о том, кто когда-то оседлал дикого Мусона. А вместе с ним – самого себя.