Часть 228

Тамара, словно не слыша никого, продолжала. Каждый вдох в его рот – с отчаянием. Каждое нажатие на грудь – с болью. Она дрожала, но не останавливалась. Тамара: ты не смеешь умирать… Не ты… Не сейчас! Ты обещал! Ты просил прощения – так живи, живи, если хочешь его получить! И вдруг – слабое движение. Веки мужчины дрогнули. Судорожный вдох. За ним – второй. Грудь вздрогнула, голова чуть дёрнулась. Он закашлялся. Молодая цыганка сквозь слёзы прошептала, держа его за руку. Кармелита: Лекса… Он жив… Миро подошёл, глядя на женщину с удивлением и почтением. А Света сидела, закрыв рот руками, не веря своим глазам. И только Тамара медленно села на пол рядом, отводя со своего лба мокрые пряди. На лице её было всё: боль, облегчение и тень старой раны, что не затянулась и, быть может, уже не затянется никогда. Мужчина закашлялся, прерывисто вдохнул, с трудом поднял тяжёлые веки. Губы были бледными, лицо мокрым от пота, а руки всё ещё дрожали, как у человека, вернувшегося с самого края. Он слабо огляделся, будто не понимая, где находится, и вдруг почувствовал: с двух сторон его крепко держат. Его свояченица обняла его, пытаясь сдержать рыдания. Кармелита: всё хорошо… ты с нами… Молодой цыган подставил ему руку, помогая выпрямиться. Миро: дыши… дыши ровно. Мы рядом. Ты жив, слышишь? Лекса с трудом кивнул. Его взгляд остановился на Тамаре – и в этих глазах было всё: растерянность, благодарность, недоверие и благоговейный шок. Он не мог вымолвить ни слова. А она, тяжело дыша, медленно поднялась с пола и протянула ему руку. Осторожно, как будто боялась, что он снова исчезнет. Тамара: вставай. Позволь помочь тебе. Он молча посмотрел на её ладонь, будто не веря, что это происходит наяву. Затем вложил в неё свою руку, неловко, робко. Она помогла ему подняться, крепко удерживая его за локоть. Ни слова упрёка, ни тени ненависти в этот миг – только странная, новая тишина между ними. Смягчённая и человеческая. Они подвели его к дивану и осторожно усадили. Миро подложил подушку, Кармелита держала его за плечо. А Тамара молча села рядом и поднесла к нему стакан воды. Тамара: вот. Пей. Медленно. Он взял стакан дрожащими руками. Голос у него всё ещё был хриплым. Лекса: почему вы… помогли мне?.. Женщина не сразу ответила. Её глаза были полны чего-то, что невозможно было назвать – то ли болью, то ли смятением. Тамара: потому что… я не могла позволить умереть ещё одному мужчине на моих глазах. Она сжала губы. Тамара: не могла позволить уйти тому, кто просит прощения. Света всё это время стояла у стены, как вкопанная. Её глаза метались между лицами, а руки были крепко прижаты к груди. Внутри неё бушевала буря: гнев и сострадание, горечь и недоверие, страх и надежда. Она впервые увидела, как её свекровь подала руку тому, кого они считали чудовищем. И не поняла – сдалась ли она или победила. Она сделала шаг вперёд. И ещё один. Но слов пока не нашлось. Только сердце билось гулко и больно – как будто внутри рушилось нечто, что годами казалось нерушимым. Лекса, ещё не успев отдышаться до конца, вдруг снова уронил голову и заплакал. Горько, беззвучно, как мальчишка, который слишком долго держал всё в себе. Его плечи дрожали, пальцы сжались в ладонь Тамары. Он вновь сквозь слёзы коснулся её руки губами – осторожно, с мольбой, с виной, с бесконечным раскаянием. Лекса: простите… Простите… Я каждый день… каждую ночь… молю Бога, чтобы душа Антона обрела покой… Он снова поцеловал её ладонь, пока она не положила свою вторую руку поверх его и не сжала – мягко, крепко. Женщина не отдёрнула руки. Её губы дрогнули, в уголках глаз блеснули слёзы, а голос стал шёпотом. Тамара: не знаю… кем ты стал. Но ты уже не тот, кто погубил моего сына. Она долго смотрела на него, будто искала в нём остатки той тьмы, которую когда-то знала. Но не находила. Тамара: я… не стану больше тебя судить… Затем её взгляд скользнул к Кармелите и остановился. В этом взгляде было всё: боль, вина, нежность и покаяние. Тамара: потому что сама натворила слишком много. Я играла чужими жизнями. Я сломала не одну судьбу, думая, что имею на это право. Может, потеря Антона – это моя расплата. Может, Бог показал мне… кто я такая. Она снова перевела взгляд на мужчину. В её голосе впервые звучала не ярость, а истина, добытая через страдание. Тамара: я знаю, фактически моего сына убил Банго. Но ты… ты тоже заплатил за свои грехи. А что и осталось, все мы – не без греха. За них мы будем отвечать перед Богом. Поэтому я… Я прощаю тебя. Не стану душу свою больше испепелять ненавистью и злобой. Слова зависли в воздухе, как удар колокола в полной тишине. Лекса застыл. Он не верил. Его губы беззвучно шевелились. Глаза расширились от потрясения, от надежды, которую он так боялся даже допустить. Он не осмелился заговорить. Миро стоял, как вкопанный. Его лицо было бледным, как мел. Кармелита прижала ладони к губам, не зная, как сдержать нахлынувшее чувство. Света же медленно опустилась на край кресла, обхватив себя за плечи. Её глаза наполнились влагой, губы дрожали. Внутри неё всё боролось – память, любовь, утрата, страх и нечто иное, новое. Она смотрела на свекровь, на Лексу, на мужа подруги и не понимала, как одна жизнь может повернуться так неожиданно. Девушка приоткрыла губы, но не произнесла ни звука. Затем – вдохнула и заговорила тихо, хрипловато, будто каждое слово давалось с боем. Света: я… Я не знаю, как это возможно. Столько лет я… жила с ненавистью. С отчаянием. С проклятиями на губах. Мой муж умер из-за тебя. Я осталась одна с ребёнком на руках. Ты разрушил мою жизнь… всю. Она сжала кулаки, слёзы текли по щекам, но голос постепенно креп. Света: но если его мать смогла… если она… простила, то кто я… Девушка подошла и посмотрела мужчине прямо в глаза. Света: я не говорю, что уже простила. Но… я попробую. Ради сына. Ради Антона. Ради тебя… и ради себя. Она подошла ближе, присела рядом, взяла его за руку. Он не осмеливался пошевелиться и поднять глаза. Только слёзы всё катились по его щекам. Света: я обещаю. Я попробую простить тебя. Не сразу. Не быстро. Но… попробую. Не хочу жить с этой ненавистью до конца дней. В комнате снова повисла тишина. Но теперь – уже иная. В ней не было осуждения. В ней была – надежда. Мужчина закрыл глаза, всхлипывая почти беззвучно. Он медленно опустился на колени перед Светой, прижал её ладони к своему лицу, будто пытаясь унять боль внутри. Его голос дрожал. Лекса: благодарю… Ты даже не представляешь, что это значит для меня. После всего… Я не заслужил… но ты дала мне надежду. Спасибо… за это. Девушка смотрела на него, всё ещё не веря, что это происходит. В её взгляде боролись боль, страх, нежелание снова открываться – и что-то новое, незнакомое. Примирение. Или его слабая тень. Она села рядом и положила руку ему на плечо. Света: я не желаю тебе смерти, Лекса. Если бы ты умер… ты бы ушёл, не поняв, что натворил. Не искупив ничего. А теперь… живи. Живи и продолжай. Исправляй. Не для меня. Для себя. Для всех, кому ты теперь нужен. Ради них – живи. Она опустила глаза, добавив чуть тише, почти одними губами. Света: я до сих пор не понимаю, как это всё возможно. Но если ты действительно изменился… тогда, наверное, и я должна научиться жить заново. Если всё так, я обещаю: ни злобы, ни обиды не будет в моём сердце. Миро и Кармелита переглянулись, не в силах сдержать улыбок и слёз. Тамара молча кивала, вытирая глаза тыльной стороной ладони. А мужчина сидел, всё ещё сжав пальцы Светы, словно ребёнок, боящийся отпустить последнюю соломинку. Миро опустился рядом с Лексой, обнял его за плечи, крепко, по-братски, как делают это только самые близкие. В его взгляде было всё: и гордость, и тревога, и бесконечное сочувствие. Миро: ты нас до смерти напугал. Нам показалось… что мы тебя снова теряем. Молодая цыганка подошла с другой стороны, прижалась щекой к виску мужчины, обняла его, как ребёнка. Кармелита: пожалуйста, береги себя. Твоё сердце уже столько вынесло… может, всё же поедем в больницу? Он медленно выпрямился, улыбаясь сквозь слёзы, и с трудом выдавил из себя лёгкий смешок. Лекса: нет, не надо… Это просто… эмоции. Перенапряжение. Я уже в порядке. Молодой цыган смотрел на него с сомнением, а он только кивнул ему, не отводя взгляда. Миро: точно? Лекса: точно. Сейчас уже… всё хорошо. Мужчина не сказал им, что в груди до сих пор щемит, что воздух всё ещё входит не до конца, что тело будто ватное. Но сейчас это было неважно. Он собрался и держался. Лекса поднялся, опираясь на руку Миро, и посмотрел на женщин. Затем перевёл взгляд на молодую цыганку. Лекса: есть ещё одно… Я должен поехать к нему на могилу. Я должен… попросить прощения у души Антона. Перед ним… особенно перед ним… Голос его снова задрожал. Лекса: пока я этого не сделаю, я не смогу идти дальше. Не вернусь домой… Тишина повисла в комнате. И вдруг женщина, вытерев глаза, кивнула. Тамара: тогда мы поедем все вместе. Её невестка медленно встала, глубоко вдохнула и подтвердила. Света: да. Все вместе. Миро обнял Лексу за плечи, а Кармелита взяла его за руку. Мужчина чуть наклонился вперёд, сменив голос на шёпот. Лекса: спасибо… вам всем. Они вышли из дома тихо, почти священно. В воздухе стояла звенящая тишина, словно даже мир вокруг замер, готовясь стать свидетелем прощения, которого никто не ожидал. Сочи В саду за домом Саппоро мягко шумел ветер, пробегая по верхушкам деревьев, сквозь которые проникали солнечные лучи. В воздухе стоял аромат свежей земли, скошенной травы и распустившихся цветов. По тропинке между деревьями осторожно ступали молодые супруги, а рядом с ними – шувани южного табора с корзиной в руках. Молодой цыган, присев на корточки, острым секатором обрезал сухие побеги старой смородины. Он был в рабочей рубашке, засучив рукава, и весь зарылся в куст, сосредоточенно шепча себе под нос. Лачо: вот ведь как запустили… Столько лет сюда никто не заглядывал. Шувани отозвалась, поправляя платок и отрывая с дорожки завалившийся сорняк. Роза: не говори. А ведь раньше здесь праздники устраивали. Когда-то, когда этого дома ещё не было, таборные девушки приходили сюда вместе с будущими невестами и устраивали девичьи гуляния до самого утра. Жизнь бурлила… Молодая цыганка стояла на другой стороне сада, натягивая перчатку и аккуратно сгребая листву в корзину. Её чёрные волосы были собраны в пучок, а на щеках был лёгкий румянец от работы. Хитана: мы всё восстановим, тётя Роза. Представь: здесь будет беседка, стол, качели… Девушка указала на солнечное пятно под яблоней. Хитана: а вон там можно будет что-то придумать для малышей. Женщина мечтательно улыбнулась. Роза: я бы там лавку поставила. Сидела бы вечером, вышивала. Или песни пела… На расстеленном в тени покрывале весело ползал маленький Бахти. Он возился с деревянной лошадкой, иногда глупо хохотал и что-то напевал себе под нос, тряся игрушкой, будто та мчалась по воображаемой дороге. Рядом на мягкой подушке спала закутанная малышка Лейла, едва заметно шевеля губками во сне. Её крошечная ручка сжала уголок пледа. Молодой баро южного табора, взглянув на сына, улыбнулся. Лачо: Бахти, потише, твоя тётя спит. Мальчик только серьёзно кивнул и стал ползти на четвереньках чуть тише, будто это автоматически делало и его игрушки тише. Девушка выпрямилась, откинула волосы со лба и подошла к своему мужу, приобняв его за плечи. Хитана: я так счастлива, что мы решились на это. Он посмотрел на неё, стиснул её ладонь своей грязной рукой. Лачо: я тоже счастлив, дорогая. Этот сад станет местом только счастливых дней. Шувани подошла ближе, поставила корзину с ветками у дерева и отряхнула ладони. Роза: какие же вы молодцы, дорогие мои. Как же будет счастлив мой брат, когда узнает о нашей затее. Лачо: да, отец, верно, обрадуется. Он любит, когда вся семья рядом за одним столом. Ведь лучше здесь собираться, нежели во дворе. Маленький Бахти радостно подхватил и, не удержавшись, встал на ножки и побежал к бабушке, чуть не упав на покрывале. Бахти: да-а-а! Молодая цыганка засмеялась, выйдя навстречу сыну. Хитана: осторожно, шалун. Её супруг вытер лоб рукавом, посмотрел на сад и вздохнул с такой полнотой в груди, как будто заново вдыхал жизнь. Здесь снова скоро воцарит тишина и тепло. Жизнь продолжалась. По дорожке с тихим скрипом подъехал внедорожник. Дверцы щёлкнули одна за другой, и первыми из него вышли молодые люди, нагруженные сумками. Улыбка не сходила с лица девушки – она несла пакеты с фруктами, травами, мясом и свежим хлебом. Амира направилась на кухню, но заметила, что всё внутри было тихо, будто дом выдохся от одиночества. Младшая Саппоро поставила сумку в прихожей и заглянула в гостиную. Лила: странно… Где это все? Её жених, заметив открытую дверь в комнату супругов Саппоро, заглянул и не увидел там маленькой Лейлы в колыбели. Роман: может вышли куда-то? Лейлы тоже нет. Девушка, потянув за штору, заглянула на террасу, а затем воскликнула. Лила: они в саду! Все! Там, за домом! Роман: в саду? Она обернулась с улыбкой. Лила: да! И не просто так. Что-то там делают. Троица поспешила на задний двор, и почти сразу же их лица озарились: перед ними раскрылась картина, наполненная жизнью и теплом. Хитана махнула им рукой из-под яблони, Лачо выпрямился, отряхивая руки, а Роза, уже снимая фартук, довольно кивнула им. Амира первой подошла к покрывалу. Сердце у неё дрогнуло при виде спящей дочери и играющего Бахти. Она опустилась на колени рядом с мальчиком, погладила его по голове и поцеловала в макушку. Амира: какой ты у меня большой стал… Охраняешь свою тётю, да? Затем девушка взяла малышку на руки, прижимая к груди. Амира: а ты, моя звёздочка… Спала, как ангелочек? Молодой баро, улыбаясь, подошёл ближе. Лачо: мы тут решили сад восстановить. Всё-таки не дело, чтобы он зарос до самой террасы. Хочется, чтобы дети бегали, играли здесь… И вся семья собиралась. Его супруга добавила, отращивая ладони. Хитана: мы думали – беседку построить, стол большой… Качели… Молодая цыганка одобрительно кивнула. Амира: отличная идея. Это будет место для семейных праздников. Наш уголок. Лила: и мы с радостью поможем. Правда, Ром? Будущий зять семьи только усмехнулся, приобняв свою невесту. Роман: конечно. Вместе со всем быстро справимся. Девушка, покачивая дочку, посмотрела на всех и вздохнула глубоко. Амира: вот теперь… по-настоящему чувствуется дом. Солнечный свет играл на листьях деревьев, детский смех сливался с гулом птиц. В этот момент они все поняли – здесь начинается что-то новое, светлое. Шувани, стряхнув землю с ладоней, подошла ближе, поправляя платок, сбившийся на плечо. Роза: где же вы так долго были? Её племянница улыбнулась. Лила: мы были в загсе, тётя. Договаривались о выездной церемонии. Роман: обо всём договорились, чтобы в день свадьбы никто никуда не ехал. Всё будет прямо в таборе. Младшая Саппоро чуть прикусила губу, будто не знала, с чего начать. Лила: а ещё Амира… Её жених продолжил, глядя на жену будущего тестя и свою начальницу с уважением. Роман: Амира сделала всё. Заказала церемонию, за всё заплатила… Его сестра раскрыла глаза. Хитана: правда? Ой, Амира, да ты словно… добрая фея! Молодой цыган кивнул, глядя на мачеху с нежностью и уважением. Лачо: ты всё время думаешь о других. О нас. О всех. Шувани улыбнулась мягко, и в её взгляде появилась тёплая гордость. Роза: и как же всё-таки повезло моему брату. Такая женщина рядом – как награда свыше. Амира, покраснев от слов, отвела взгляд, немного смущённо улыбаясь. Её голос прозвучал с лёгким смехом. Амира: да ладно вам… Всё это мелочи. Главное – чтобы у вас было счастье. Если я могу вам его дать, разве смогу стоять в стороне? Она порывисто выпрямилась, чуть сильнее прижав к себе Лейлу и сразу словила на себе тёплые взгляды и улыбки родных, в глазах которых снова вспоминался тот момент. Амира: ладно, мы сейчас отнесём продукты, положим всё в холодильник, разберём сумки… а потом вернёмся сюда. Поможем. Лила: да. Идём. Роза: давайте. А мы пока закончим с кустарниками. А потом займёмся деревьями. Все улыбнулись и одобрительно кивнули друг другу, и в воздухе повисло то редкое ощущение настоящего уюта, когда каждый знает – он дома. Ковальск Такси медленно свернуло с дороги и остановилось у входа на городское кладбище. Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в тёплое янтарное золото. Надгробия тонули в длинных тенях, воздух был наполнен тихим шорохом листвы и шелестом ветра между аллеями. Впереди, шаг за шагом, уверенно шли Тамара и Света. Их фигуры были прямыми, движения – сдержанными, будто они сдерживали не только свои шаги, но и чувства. За ними, медленно, едва поднимая голову, шёл Лекса. С одной стороны его поддерживала молодая цыганка, аккуратно держа под руку, с другой – её муж, зорко следивший за состоянием мужчины. Девушка взглянула на него с тревогой, сдерживая желание снова остановиться. Кармелита: как ты себя чувствуешь?.. Может, всё-таки съездим в больницу, Лекса? Он покачал головой и даже улыбнулся краешком губ. Лекса: уже всё хорошо. Правда. Сейчас легче… Как будто что-то внутри отпустило. Мужчина выпрямился немного увереннее, но взгляд его не отрывался от идущих впереди женщин. Он будто не верил глазам. Смотрел, как ветер треплет край длинной накидки Тамары, как чуть качаются светлые волосы Светы на ветру – и всё не мог осознать: они его простили. Они… простили его. Сердце билось медленно и гулко. Он чувствовал, как внутри разворачивается тишина. Тишина, в которой нет больше крика вины. Только благодарность. И глубокая, бесконечная боль за всё, что он натворил. Миро шагал рядом, не отводя взгляда от лица мужчины. Увидев, как тот вновь притих, побледнел и будто замедлил шаг, он нахмурился, напрягся. Миро: эй… ты точно в порядке? Только не вздумай сейчас снова с нами сыграть в спасение у ворот рая… Эти слова были сказаны с полуулыбкой, но в них звучала искренняя тревога. Лекса чуть опустил глаза, виновато хмыкнул, и в этот момент женщины, услышав их, синхронно обернулись. В их взглядах отразилось нечто удивительное: забота. Тамара сделала шаг назад, её голос был тихим, но обеспокоенным. Тамара: что с ним?.. Девушка тоже остановилась, всматриваясь в лицо мужчины. Света: ему снова плохо? Лекса?.. Мужчина на секунду застыл, как будто эти слова больнее всего резанули по самому уязвимому месту. Он вновь почувствовал, как стыд жжёт его изнутри – стыд за то, что они, эти женщины, для которых он был когда-то воплощением зла, сейчас с тревогой произносят его имя. Мужчина поднял глаза и, запнувшись на полуслове, проговорил почти шёпотом. Лекса: простите… Я просто… никак не могу поверить, что вы… что вы смотрите на меня не с ненавистью… Женщина опустила взгляд, но не отворачивалась. Света тихо выдохнула, будто силясь принять в себе всё это до конца, а потом кивнула и, не говоря ни слова, вновь пошла вперёд. Её свекровь последовала за ней. Мужчины остались на секунду позади. Миро, не говоря ни слова, хлопнул Лексу по плечу – твёрдо, дружески. В этом жесте было всё: поддержка, принятие, прощение. Тот тяжело выдохнул и мысленно прошептал: «Спасибо тебе, морэ… За то, что ты вообще рядом. За то, что не отвернулся, несмотря на то, сколько зла я тебе сделал. Ни ты, ни Кармелита…». Он бросил взгляд на свою свояченицу, и сердце болезненно сжалось от чувства благодарности. Мужчина помнил, как когда-то сжимал кулаки против этих людей. Как плевал в их сторону делал много подлостей. И вот теперь – именно они держали его на ногах. Именно они привели его к прощению, которого он, быть может, всё же достоин.