Часть 232

Тёплый, мягкий свет ночника рассыпался по спальне супругов золотыми пятнами. За окном шумел лес, мерно, как дыхание дома. Мужчина сидел на краю кровати в своей тёмно-красной атласной рубашке и таких же брюках. В его руках покачивалась маленькая Лейла, прижавшись щекой к его груди и сопя во сне. Мужчина чуть раскачивался, будто сам в этот момент возвращался в детство – туда, где всё было просто: любовь, защита и тепло матери и сестры. Молодая цыганка стояла у трюмо, расчёсывая длинные волосы. Её ночное платье похожего цвета свободно спадало по фигуре. В отражении зеркала она смотрела не только на себя, но и на них – на своего мужа и их ребёнка. Её сердце наполнялось такой тишиной и благодарностью, что слова застревали в горле. Амира: ты знаешь… я не перестаю думать о том, что ты сделал, любимый. Для моего табора. Для них всех. Я… я даже подумать не могла, что ты так поступишь… Он поднял глаза и посмотрел на жену – не торопясь, как будто вглядываясь в неё через все месяцы, что они прошли вместе. Его голос был тихим, почти шёпотом. Лекса: я знал, что должен. Чувствовал… Я не мог по-другому. Потому что это ты… ты сделала меня таким, моя Амира. Ты – мой свет. Моё сердце. Всё, что у меня есть, – от тебя. Всё. Эта девочка… Мужчина прижал маленькую дочь ближе к груди, и его голос дрогнул. Лекса: наша семья, дом, мир внутри меня – ты дала мне всё это. Девушка на мгновение остановилась, опустила руку и повернулась к нему, всё ещё держа щётку. Она медленно подошла ближе, села рядом и коснулась его руки, осторожно, будто он мог исчезнуть. Её голос дрогнул. Амира: а ты дал это мне. Самую настоящую жизнь. Я ведь никогда даже не мечтала быть такой счастливой, любимой… и нужной. Он вздохнул, опустил взгляд на дочь, затем снова поднял глаза к жене. Его пальцы скользнули по её щеке, уложив прядь за ухо. Лекса: ты – не просто нужна мне, моя Амира. Ты – моя душа. Я сделал это не ради славы… не ради прощения. А потому что ты научила меня видеть сердца людей. Ты открыла моё. И теперь я просто хочу быть достойным тебя… Чтобы мои дети не стыдились своего отца… Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке, глядя на него в упор. Амира: я горжусь тобой. Каждый день. Каждым твоим словом. Поступком. Взглядом. Ты мой муж… и самый достойный человек, которого я знаю. И если однажды мне скажут, что чудеса бывают – я скажу, да. Потому что ты – моё чудо, Лекса. Он склонился и поцеловал её лоб, едва сдерживая слёзы, и в этой тишине, среди полутонов света и шелеста за окном, было всё: их любовь, память, путь и будущее. Девушка нежно коснулась плеча мужа и сменила голос на шёпот. Амира: ну что, давай уложим нашу девочку? Мужчина кивнул и осторожно поднялся с кровати, прижимая маленькую дочь к себе. Она мирно спала, её реснички дрожали на щёчках. Он с любовью посмотрел на дочь, а затем на супругу. Лекса: а давай… покачаем её на покрывале? Как мы с Розой когда-то качали Лачо, когда он был совсем малышом. А когда-то она с мамой так же качала меня… Молодая цыганка удивлённо взглянула на него, и на её губах расцвела тёплая улыбка. Амира: я один раз видела, как так укачивали Бахти… Хитана говорила, что он от этого спит крепче. Она взяла край лёгкого пледа и аккуратно разложила его на ковре. Амира: давай. Они вдвоём бережно положили малышку в центр покрывала и, встав по разные стороны, начали ритмично и мягко покачивать. Девочка чуть пошевелилась, но не проснулась – только выдохнула сквозь сон, будто ей снилось что-то хорошее. Мужчина тихо заговорил, не отрывая взгляда от дочери. Лекса: когда я смотрю на неё… Я понимаю, что всё… не зря. И боль, и презрение, и даже одиночество – всё было нужно, чтобы однажды дойти до тебя… и вот до неё. Девушка остановилась, сжимая в руках край пледа, её глаза блестели от нежности. Амира: ты дошёл, любимый. И дал ей папу, о котором мечтает каждая девочка. Как и другим своим детям. Мужчина попытался улыбнуться, но губы дрогнули. Он снова медленно сел на край кровати, взгляд его потускнел, будто внутри что-то затянулось холодом. Его супруга сразу заметила перемену, и положила малышку в кроватку, а затем подошла ближе и села рядом, обняв мужа за плечи. Амира: что с тобой? О чём ты подумал? Он долго молчал, будто подбирал слова, но голос его всё равно дрогнул, когда он наконец заговорил. Лекса: сегодня… когда я был ещё в Ковальске… я узнал, что Банго покончил с собой. В СИЗО. Вчера ещё мы с ним говорили, я просил прощение, хотел помочь ему раскаяться и вселить надежду, что у него ещё всё может быть… А утром – он уже… всё. Девушка отпрянула, будто услышала удар. Её глаза наполнились потрясением. Амира: Господи… Она обернулась, посмотрела на дочь, которая спокойно спала, а затем снова на мужа. Амира: Лекса… Он провёл ладонью по лицу и сжал виски. Лекса: я не могу это выкинуть из головы. Понимаешь, моя Амира? Не потому, что я его прощаю за всё. А потому, что он был… человеком. И он пошёл за мной когда-то. А потом – я стал причиной того, кем он стал. Я просил у него прощения, пытался достучатся до него, и он слушал… Я даже заметил, что лёд начал таять, пошла трещина… А теперь – всё. Молодая цыганка склонилась к нему, крепко обняв за плечи. Амира: любимый… ты сделал всё, что мог. Ты дал ему шанс, показал другой путь. Он сам выбрал – как с этим поступить. Это уже не твоя вина. Он не ответил. Только наклонился вперёд, уткнувшись лбом в ладони. Его плечи дрожали, и в этой тишине, в этом доме, где только что звучал смех, вдруг снова вернулась тень. Супруга гладила его спину, сдерживая собственные слёзы, и её голос становился больше шёпотом. Амира: ты не Бог, Лекса. Ты человек. Ты открыл перед ним эту возможность – и этого никто больше не сделал бы. А теперь… позволь себе просто жить. Ради нас. И ради него… Она снова положила ладонь на живот, на мгновение опустив глаза. Амира: ради нашего ещё не рождённого малыша. Мужчина медленно поднял голову, глаза у него были влажными, но в них уже не было той пугающей пустоты – лишь боль, глубокая и настоящая. В его голосе всё больше и больше становилось хриплости. Лекса: я хотел… чтобы он понял, что его жизнь всё ещё может быть не напрасной. Я даже попросил нашего следователя помочь устроить встречу. Я вошёл в ту камеру… Он слушал меня. Сначала с обвинением. Затем молча. Смотрел. Я… просил прощения. Так хотел, чтобы он не терял надежду и верил, что после покаяния и искупления его тоже ждёт светлое будущее… Что оно ещё может быть у него… Он сжал кулаки, уткнувшись взглядом в пол, голос стал глуше. Лекса: а сегодня наш товарищ капитан сказал… что он вскрыл себе вены. Шпилькой. Неизвестно, откуда же она только взялась… Девушка побледнела и медленно выпрямилась. Мужчина покачал головой и прижал пальцы к виску, словно пытаясь унять боль. Несколько долгих секунд. А потом потянулась и, не отпуская его плечо, аккуратно положила голову ему на грудь. Амира: ты уже получил главное, любимый. Он услышал тебя. И выбрал, как быть дальше. Ты пришёл, извинился, протянул руку, и… сделал всё, что должен был. Её пальцы прошлись по его груди, нежно поглаживая. Амира: а всё остальное – уже между ним и Богом. Он обнял её, и впервые за вечер действительно прижался к ней с теми же чувствами, с которыми в детстве прятался от всего мира в объятиях матери. Только теперь – в объятиях той, кто и была для него всем. Лекса: спасибо тебе, моя Амира. Если бы не ты… Я бы так и остался там. В темноте. Амира: не говори так. Ты бы всё равно нашёл путь. Но, может быть… просто не так быстро. Они замерли так, в объятиях, рядом с кроваткой их спящей дочери, в доме, наполненном светом и запахом кофе и отголосками смеха. Мужчина медленно провёл рукой по щеке жены, будто хотел убедиться, что она рядом, живая, настоящая. Его голос стал тише, но в нём звучала сила – та, что приходит, когда человек прошёл через боль и всё же остался собой. Лекса: после всего… Он на миг замолчал. Лекса: после того, как узнал про Банго… я понял, что не могу уехать, не сделав ещё одного. Мы с Миро и Кармелитой поехали… в дом Астаховых. Амира чуть вздрогнула, её взгляд стал настороженным, но она не перебивала, только мягко сжала его руку. Лекса: они… Тамара и Света. Они сначала меня не узнали. Я и сам просил не говорить, кто я такой. Я просто… хотел посмотреть в глаза тем, чью жизнь искалечил. Встретиться с их болью лицом к лицу. И если надо – принять плевок, удар, проклятие. Я был готов. Потому что знал, что заслужил это. Он опустил глаза, задержав дыхание, а затем выдохнул. Лекса: я просил прощения. Не как баро, не как Лекса Саппоро. Как человек. Как виновный человек. И, знаешь, они… У меня до сих пор в голове не укладывается… Он немного прерывисто вздохнул, на мгновение отведя глаза в сторону. Лекса: они… простили меня. Сначала мать Антона. Потом его вдова. Я до сих пор не могу поверить, что они поверили в моё покаяние… Я не знаю… как я бы поступил на их месте… Они сказали, что видят сейчас перед собой не убийцу… Ты даже не представляешь, что я чувствовал в этот момент, моя Амира… Света даже подошла… и положила мне руку на плечо. А потом… Он замолчал на миг, горло сжало от эмоций, и только спустя секунду продолжил. Лекса: потом мы пошли к могиле Антона. Я стоял перед его фотографией и не мог поднять глаза… Мне казалось, что я никогда не смогу заслужить даже его молчание, не то что прощение. Я рассказал ему, что тоже был в плену, связан, в темноте, и тоже больше всего хотел вернуться к своим детям. И я просил… чтобы когда-нибудь, когда наши души снова встретятся – он услышал мою молитву и простил. Молодая цыганка слушала, не отводя от него взгляда. В её глазах дрожали слёзы, но она не плакала. Она просто сидела рядом – вся в своём мужчине, в его словах, в его боли и светлом мужестве. Голос её превратился в шёпот. Амира: любимый… Ты прошёл дорогой, по которой идут не все. Ты не просто вернулся с неё – ты встал на неё сам. И за это тебя уже простили – и на земле, и на небесах. Он кивнул, в этот момент как будто отпуская то, что столько лет носил в себе, а затем пробормотал. Лекса: я просто хочу… чтобы ты знала: всё, что я делаю сейчас – я делаю ради вас. Ради тебя. Ради своих детей. И если мне отпущено время, я проживу его так, чтобы они всегда могли мною гордиться. Девушка молча потянулась к нему, прижалась лбом к его щеке. Амира: я уже горжусь. Каждой твоей тенью… и каждым твоим светом. Они долго сидели рядом, в полумраке спальни, при тусклом свете ночника, пока за окном шумел ветер и маленькая Лейла тихо посапывала во сне. Вскоре Лекса провёл пальцами по щеке жены, задержался взглядом на её лице – таком родном, тёплом, мягком. В её глазах больше не было ни страха, ни тревоги – только любовь, бескрайняя и безусловная. Он медленно поднялся с края кровати и прошептал приглушённым голосом. Лекса: иди ко мне, моя Амира… Я без тебя не засну. Молодая цыганка молча поднялась, шагнула к нему навстречу. Он обнял её за талию, притянул к себе, уткнулся носом в её волосы, и она, затаив дыхание, прижалась к его груди. Сердце его билось спокойно, глубоко, уверенно, как будто весь день, со всеми испытаниями и воспоминаниями, остался где-то снаружи. Мужчина медленно отодвинул одеяло и помог ей лечь, сам лёг рядом, не выпуская из рук, а затем поцеловал в висок. Лекса: спасибо тебе… за этот день. За то, что ты есть. Без тебя я бы никогда… не стал тем, кто я есть сейчас. Девушка прижалась к нему ближе, провела пальцами по его ключице, потом по шее, где всё ещё чувствовался след тревожного напряжения, но уже растворявшегося в её тепле. Амира: а я бы не смогла дышать, если бы не ты. Мы одна душа на двоих, любимый… Он кивнул, обнял её крепче и, уткнувшись подбородком в её макушку, прошептал, будто в молитве. Лекса: спи, моя Амира… Спи… И они замерли в объятии друг друга, в тишине, прерываемой только ровным дыханием и редким постукиванием ветки о стекло. Так, обнявшись, в нежности и любви, они и уснули – как те, кто прошёл сквозь многое, но нашёл друг в друге свой единственный, настоящий дом. Утром в гостиной царила тишина, нарушаемая только шелестом покрывала и скрипом дивана, который молодой цыган аккуратно складывал обратно. Девушка, одетая в чёрное платье с узорами цветов, бережно стряхивала подушки, выравнивая их, и искоса поглядывала на мужа. Кармелита: подай, пожалуйста, плед. Он молча протянул ей сложенное одеяло, и та сложила его вдвое, укладывая на край дивана. Свет утреннего солнца едва начинал пробиваться сквозь занавески, разливаясь по полу тёплыми полосами. Из коридора раздались лёгкие шаги. В следующую секунду в гостиную вошла шувани южного табора с ещё немного заспанным, но тёплым лицом. Она прищурилась от света, поправляя на плечах шаль, и мягко улыбнулась, подходя ближе. Роза: доброе утро… Вы уже на ногах? Молодая цыганка кивнула, поправляя волосы. Кармелита: угу. Мы рано проснулись, да и дети, наверное, нас уже заждались дома… Женщина прижала ладонь к сердцу. Роза: может останьтесь, хоть чай попьём вместе. Я сейчас всё на стол поставлю… Миро: спасибо, Роза, но мы правда должны идти. Завтра же свадьба, нам ещё столько всего подготовить, помочь Люците… Шувани покрутила головой и добавила с лёгким смешком. Роза: ну, хоть обнимите меня на прощание. Миро подошёл, обнял её крепко, но бережно, словно с почтением, а его супруга тоже прижалась к ней, обняв за плечи. Кармелита: спасибо за такой тёплый приём. Роза: приходите ещё. Мы же вам всегда рады. И… спасибо за моего брата. За то, что были рядом с ним. Супруги переглянулись и только молча кивнули. Уже в дверях Миро задержался на секунду и бросил взгляд через плечо на тёплый, ещё дышащий покоем дом. Затем они вышли на улицу, и за ними мягко закрылась дверь. Снаружи воздух был свежим, пропитанным лесом и ароматом роз под окнами. Они прошли по гравийной дорожке, и только когда скрылись за поворотом, девушка тихо заговорила. Кармелита: не нравится мне всё это. Ты видел? Как он вчера вечером задыхался, когда мы ехали из аэропорта… Я всё вспоминаю его лицо в машине. Он держался, но… Её супруг покачал головой, сжав губы. Миро: видел. И когда курил и пил кофе после ужина – еле на ногах стоял. А ведь не так много выпил… Кармелита: мне не нравится это, Миро. Он сильный, но ведь сильные тоже ломаются, если долго терпят… Молодой мужчина хмуро кивнул. Миро: я знаю. Но он просил нас молчать. Хотя… если ещё раз увижу такое – не сдержусь. Мы не можем это просто так отпустить. Кармелита: особенно перед свадьбой. Надо за ним присмотреть. Амира ничего не подозревает… Миро: вот именно. Он всё тянет в себе. Как будто боится всех обременить… Она на секунду остановилась, словно обдумывая что-то, потом резко повернулась к мужу, её голос дрогнул от волнения. Кармелита: он всегда так… Легкомысленно к себе. Помнишь, как тогда, после ранения, выписался через три дня? Хотя врачи настаивали на неделе, минимум… Молодой цыган угрюмо кивнул, засунув руки в карманы. Миро: помню. А потом – три дня в той холодной пещере. Без света, без тепла… И рана ведь ещё почти не зажила. Я, если честно, до сих пор не понимаю, как он выдержал. Девушка прикусила губу, глаза её стали влажными от волнения. Кармелита: а вчера… Она замолчала, глядя вперёд. Кармелита: ты видел, как он сжал зубы, чтобы никто не услышал, как ему больно?.. Даже со мной, даже с тобой – не позволил себе слабости. Миро шагал рядом, сжав кулаки в карманах брюк. После паузы, во взгляде появилась решимость, и он тихо, но твёрдо добавил. Миро: мы должны за ним приглядеть. Слышишь, Кармелита? То, что он всё пытается скрыть – слишком настораживает. С его-то отношением к здоровью… Он же с тех пор, как стал другим, всё вокруг бережёт, кроме себя. А теперь ещё и делает вид, что всё в порядке. Это уже не просто усталость и стресс. Нам с тобой надо быть рядом и вмешаться, если ситуация снова выйдет из под контроля. Девушка, сжав в руках край платка, на мгновение замедлила шаг и взглянула на мужа. В её глазах мелькнули тревога и согласие. Кармелита: я знаю… Он всегда так. Думает, что если молчит – нас ограждает. А на самом деле мы только больше волнуемся. Ты прав. Мы не дадим ему снова остаться с этим один. Миро: вот и хорошо. Вместе справимся. Они пошли дальше по дороге, по которой начинал пробуждаться утренний табор. Над домами поднимался лёгкий дым, воздух был наполнен запахом влажной травы и леса. А где-то позади, в доме Саппоро, всё ещё спала семья, не осознавая до конца, как много значат эти двое для их общего будущего. Утренний свет мягко пробивался сквозь полупрозрачные занавеси, золотя пол и скользя по стенам комнаты. Люцита медленно проснулась, словно всё ещё находясь на границе между сном и реальностью. Её ресницы дрогнули, глаза раскрылись, и она на секунду застыла, вслушиваясь в утреннюю тишину. Молодая цыганка медленно села на постели, поправила сбившийся плед и огляделась. Комната была наполнена мягким утренним светом, и сердце девушки внезапно застучало сильнее. Люцита: уже завтра… С лёгкой улыбкой она встала, накинула платок на плечи и подошла к зеркалу. Расчёсывая длинные тёмные волосы, она всматривалась в собственное отражение, словно пытаясь привыкнуть к мысли: «Я невеста, в завтра – наш день». И тут в дверь негромко постучали, а через мгновение, обернувшись, она увидела знакомый силуэт. Следователь: можно? Люцита: конечно. Дверь приоткрылась, и на пороге появился капитан Стеклов, в светлой рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал небольшой поднос с кофейной чашкой, из которой поднимался лёгкий пар. На блюдце лежало любимое печенье его невесты. Следователь: доброе утро, любимая. Сегодняшнее утро заслуживает особого начала. Молодая цыганка, не сдержавшись, рассмеялась и вспыхнула лёгким румянцем. Люцита: ты принёс мне кофе в постель? Это что сон? Он подошёл, аккуратно поставил поднос на прикроватную тумбу и наклонился, поцеловав её в висок. Следователь: это только начало. Я хочу, чтобы каждое твоё утро было вот таким. Спокойным. Тёплым. С улыбкой. Девушка коснулась его руки, её пальцы скользнули по его ладони. Люцита: ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. Следователь: а я не могу налюбоваться тобой. Особенно с утра. Ты светишься. Девушка отпила кофе и снова улыбнулась ему. Люцита: от счастья. И от волнения. Представляешь, уже завтра… Я всё ещё не верю. Он сел рядом, взяв её за руку. Следователь: сегодня завершим последние приготовления. У нас всё получится. Тем более, у нас такая поддержка. Люцита: да. И главное – ты рядом. Их пальцы сплелись, и комната снова наполнилась тем утренним молчанием, в котором было больше, чем в любом разговоре. В нём уже жила любовь, которая завтра будет скреплена навсегда. В гостиной дома Саппоро витал запах свеже заваренного кофе, выпечки и поджаренных лепёшек. За большим столом уже сидели почти все: Лекса наливал себе вторую чашку кофе, Амира разливала чай по чашкам, а Лила с Хитаной приносили с плиты горячие блюда. Лачо сидел рядом с сестрой, жуя свежий хлеб с сыром, а Роман подливал мёд в тарелку с творогом. Мужчина, поёживаясь от утренней прохлады и обхватывая ладонями тёплую чашку, окинул взглядом комнату и вдруг сдвинул брови. Лекса: а где же это Миро с Кармелитой? Неужели ушли так рано?.. Даже не дождались кофе. Шувани, сидевшая с краю и аккуратно мажущая масло на кусочек хлеба, подняла на брата спокойный взгляд и мягко улыбнулась. Роза: они не стали никого будить. Сказали, что дети скучают, и поспешили домой. Обещали, что ещё зайдут сегодня. Молодая цыганка, наклоняясь, чтобы подложить яичницу в тарелку мужа, добавила с тёплой улыбкой. Амира: они такие… скромные. Но я рада, что они у нас были. Очень. Словно что-то внутри стало на место после их визита. Молодой баро кивнул, отхлебнув чай. Лачо: и мы вчера столько всего обсудили… Такое чувство, будто неделями не виделись, а не один день. Его супруга усмехнулась, помогая золовке поправить скатерть. Хитана: вчера вообще всё было как в сказке. А завтра, выходит, будет продолжение. Младшая Саппоро задумчиво проговорила, сжав ладонь жениха под столом. Лила: завтра… Даже не верится. Её жених посмотрел на неё с нежностью, и будущий тесть это уловил. Он хмыкнул, поднося чашку к губам. Лекса: вот и ещё одно подтверждение, что мы всё делаем правильно. Когда в доме утром говорят о любви – значит, день будет удачным, Дэвэл миро. Молодая цыганка подняла глаза на отца, и в них светилось всё: благодарность, любовь, спокойствие, которым наполнялась её душа рядом с ним. Лила: папа, спасибо тебе. За всё. За то, что ты у меня есть. За то, каким ты стал. За то, что ты позволил мне любить, не боясь… и быть счастливой. Мужчина, не отпуская чашку из рук, немного наклонил голову и посмотрел на дочь, которую теперь видел женщиной, готовой идти под венец. Он начал хрипло, прочищая горло. Лекса: а мне… и сказать нечего. Я просто… счастлив. И горжусь тобой, любимая моя доченька. Она кивнула, и вдруг перевела взгляд на мачеху, её глаза стали мягкими, сияющими. Лила: и тебе, Амира… Тебе я должна сказать особенно. Ты стала мне настоящей подругой, родной душой. Спасибо, что любишь его. Что спасаешь его. Что стала нашей. Моей. Мачехой… может быть, но на самом деле – ближе мамы. Глаза молодой цыганки мгновенно заслезились, и она шагнула к девушке, прижавшись к ней в объятии, будто те слова обрушили на неё океан любви. Амира: спасибо тебе, Лила… Ты даже не представляешь, как для меня это важно… Я люблю вас всей душой. Внезапный стук в дверь прервал тёплую атмосферу гостиной. Все замолчали, переглянувшись. Младшая Саппоро чуть насторожилась. Лила: мы вроде никого не ждали… Лачо: а свои бы вошли без стука. Молодая цыганка, всё ещё держа мужа за руку, встала со стула и кивнула спокойно, но с лёгким беспокойством в голосе. Амира: я открою. Она прошла по коридору и открыла дверь. За порогом стояли двое незнакомых людей. Первая – высокая женщина с выразительными скулами, чёрными, аккуратно уложенными волосами, частично скрытыми под бархатной бордовой шалью. Её лицо было строгим, но красивым, в глазах читалась решимость и что-то неотступно тревожное. Наряд из глубоких оттенков бордо, охры и золота струился по фигуре, подчёркивая её осанку. Она казалась женщиной с непростой судьбой. Рядом с ней – молодой парень, невысокий, худощавый, с тёмными вьющимися волосами и открытым, но немного напряжённым взглядом. На нём была светлая рубашка с узорами, небрежно расстёгнутая у ворота, и поношенные джинсы с рваными вставками. Амира застыла в дверях. Она никогда раньше не видела этих людей. Внутри у неё что-то ёкнуло – лёгкое предчувствие и смутное беспокойство сразу охватили грудь.