Часть 235

На полу у лестницы уже сидели юные цыганки, обложенные тканью и бумажными лентами. Между ними – раскрытые корзинки, которые они наполняли лепестками роз. Аза бережно раскладывала лепестки слоями, а Рада пересчитывала, чтобы хватило на всех гостей. Аза: а можно мне потом кидать лепестки перед невестами? Рада: я первая просила! Аза: но я меньше! Мне важнее! Я буду кидать, а ты держи подол платья Люциты, чтобы она не запуталась! Старшая сестра только фыркнула. Рада: смотри сама не запутайся, Аза. Зачем столько ленточек раскрутила? Молодая цыганка, проходя мимо, немного засмеялась. Кармелита: девочки, договоритесь уже! Обе будете на празднике. У нас две невесты – значит, два букета, две корзинки, два счастья. И две красавицы-помощницы! Девочки счастливо закивали, снова погрузившись в подготовку. Их щёки пылали от волнения, руки шевелились без остановки – как у настоящих мастериц. Дом жил – не просто готовился, а действительно жил: каждым шагом, каждой нотой смеха, каждым взглядом, полным любви. Будто сам воздух знал: завтра начнётся новая глава. Светлая, настоящая, долгожданная. На другом конце гостиной Люцита и капитан Стеклов развешивали длинные ленты и лоскутки из цветных тканей, соединяя их в гирлянды, которые свисали через потолочные балки. Мужчина стоял на табурете, придерживая верхнюю часть, а девушка – внизу, раскладывала концы, расправляла узелки. Девушка прищурилась, наблюдая за его сосредоточенными движениями, и заговорила в шутливой манере. Люцита: смотри только не упади. А то украшать придётся больничную палату и туда заказывать выездную церемонию. Он, не оборачиваясь, усмехнулся, продолжая ловко закреплять ленту на раме окна. Следователь: лишь бы ты была в своём белом платье. А жениться на тебе я готов хоть на где угодно. Мужчина наконец спустился с табурета, осторожно отряхнул руки и подошёл ближе, поправляя выбившуюся прядь у девушки. Глаза их встретились, и между ними повисло особенное, трепетное молчание. Люцита: в больницу с цветами ты всё-таки поедешь. Но, надеюсь, через девять месяцев. Она взглянула вниз, погладила себя по животу и чуть наклонила голову. Люцита: когда родится наш малыш. Он осторожно коснулся её руки, потом накрыл ладонью ту, что покоилась на животе, и в следующее мгновение наполнилось светом. Следователь: это будет самый счастливый день. И самый важный. Молодая цыганка рассмеялась сквозь слёзы, и, прижавшись лбом к его щеке, проговорила шёпотом. Люцита: завтра начинается новая жизнь. А сегодня – её пролог. В это мгновение в гостиной что-то упало – Аза случайно уронила корзинку с лепестками, и вся комната снова ожила: смех, детские восклицания, гомон голосов. В просторной прихожей царил аромат хвои, лаванды и сухих цветов. Старая шувани, закутавшаяся в свой любимый цветастый платок, неторопливо украшала входную арку. Она работала тщательно, с достоинством, вкалывая между прутьями венка маленькие лоскутки – каждый сшит вручную, каждый имел своё значение. Среди лент попадались кусочки старых рубах, цветастых юбок, кружев. Рядом с порогом стоял плетёный сундук, на крышке которого лежали мешочки с лавровыми листьями и пучки ржаных колосьев, перевязанных ниткой. Шувани склонилась к ним, и, покрутив один из колосков в пальцах, проговаривала шёпотом. Рубина: чтобы в доме был хлеб, чтобы в семьях был мир, а в душах – только тепло и любовь… Она приколола колосья к портьере у двери и уже тянулась за следующими, когда из глубины дома, из гостиной, донёсся негромкий грохот и оживлённый крик. Рада: ой! Аза, ты всё перевернула! Я только собрала эти лепестки! Аза: это не я, это корзинка скользкая! Женщина устало выпрямилась, прищурила глаза и покачала головой. Рубина: как только отвернёшься – сразу то лепестки, то ещё что-то… Она неспешно направилась обратно в гостиную, постукивая пальцами об арку между гостиной и прихожей. В комнате царил лёгкий беспорядок: лепестки снова рассыпались по ковру, а Рада судорожно пыталась их собрать, в то время как Аза виновато стояла рядом, с прижатой к груди корзинкой. Рубина: если вы и завтра будете так нести подолы, то невесты у нас к алтарю придут в лепестках, а не по ним. Рада: мы уже почти собрали! Правда-правда! Аза: я больше не уроню! Честно! Старая шувани вздохнула, подошла ближе, опустилась на колени – медленно, с усилием, но грациозно, как всегда. Она провела рукой по лепесткам, собирая их в ладонь, и посмотрела на девочек снизу вверх. Рубина: не лепестки главное. Главное – с каким сердцем вы идёте за невестами. Если с добрым – даже если всё рассыпется, всё равно будет красиво. Она вложила каждый собранный лепесток обратно в корзинку и протянула её Азе. Рубина: держи крепче, девочка моя. Завтра ты понесёшь эту весну, а весна не любит, когда её роняют. Аза: хорошо, бабушка Рубина. Рада: я буду рядом. Мы вместе понесём. Шувани улыбнулась, встала, стряхнув с коленей пыль, и выпрямилась, глядя, как девочки снова опустились на пол, бережно перекладывая лепестки. В её взгляде появилась тень улыбки. Рубина оглянулась на гостиную, полную света, жизни, предвкушения праздника, а затем тихо подошла к столику у стены, зажгла свечу и прикоснулась к серебряной подвеске на шее. Дом жил. И он ждал чуда. Шум в гостиной постепенно начал утихать. Девочки снова погрузились в сортировку лепестков, взрослые продолжали украшать стены, а Кармелита, закончив с перилами, спустилась по лестнице, стряхивая пыль с ладоней. Она на мгновение окинула взглядом всю картину: дом словно ожил, дышал торжеством и ожиданием. Но оставалась ещё одна деталь, которую нельзя было упустить. Кармелита: надо ехать. Пока я не забыла об этом окончательно… Девушка направилась к прихожей, накинув на плечи платок. В этот момент её сводная сестра, проходившая мимо с пучком новых лент, остановилась. Люцита: а ты куда? Кармелита: в город. Хочу договориться с мастером, чтобы завтра с самого утра приехала к нам. Причёски, макияж, вот это всё. Нас же не только расчёской провести надо – тут два венца на носу. Молодая цыганка оживилась. Люцита: подожди, я с тобой. Я как раз хотела обсудить с ней детали причёски, чтобы завтра на это время не тратит. Маму и Рубину тоже нужно будет подготовить, да и девчонки будут приставать, чтобы и им сделали красивые причёски. Так что хоть с нами начнут сразу. И ещё кое-что докупить – помаду, наверное, и шпильки… Она тут же бросила ленты на диван и потянулась к своей сумочке. Но раньше, чем она успела накинуть платок на плечи, к ним подошёл её жених, вытирая руки после работы с гирляндами. Он взглянул на обеих, приподняв бровь. Следователь: вы в город собрались? Люцита: да, хотим договорится со стилистом. Следователь: давайте я вас отвезу. А то вдруг вы решите сбежать со свадьбы? Девушки заулыбались и с усмешкой переглянулись, а затем снова посмотрели на мужчину. Кармелита: с такой свадьбы никто не сбежит, не волнуйся. В нецыганских фильмах я много раз видела, как то невесты сбегают, то женихи. Но у нас так точно не будет. Люцита: это точно. И вообще, это даже романтично – поехали договариваться о красоте с будущим мужем под боком. Он подошёл ближе и, приобняв невесту за плечи, кивнул Кармелите. Следователь: вот и отлично. Тогда жду вас на улице. Мужчина скрылся за входной дверью, и на секунду в прихожей повисла тишина, наполненная только лёгким шуршанием ткани. Кармелита подошла к зеркалу, поправила выбившийся локон, пригладила волосы, встряхнула плечами, чтобы платок лёг ровнее. Рядом встала Люцита, уже в лёгкой голубой блузе и с сумочкой через плечо. Она быстро провела пальцами по бровям, оценила свой образ и, не удержавшись, слегка подкрасила губы светлым блеском. Кармелита: ну вот, теперь точно не подумают, что мы едем за продуктами. Девушки немного засмеялись, и направились к выходу. В этот момент из глубины коридора вышла Земфира, неся в руках корзину с серебристой атласной тканью. Заметив молодых цыганок, она прищурилась с лёгкой подозрительностью. Земфира: вы куда это собрались, красавицы? Они одновременно обернулись. Люцита: в город. Договариваемся с мастером, чтобы завтра нас всех с утра привести в порядок. Причёски, макияж, всё как положено. Кармелита: и тебя с бабушкой тоже подготовит. И девчонки, я уверена, будут просить косички, блёстки и всякое такое. Люцита: а то вдруг проснёмся – а на фото потом себя не узнаем! Девушка вдруг запнулась и округлила глаза. Люцита: стоп… фото?! Обе замерли в дверях, одновременно повернувшись друг к другу с одинаковым выражением ужаса. Кармелита: мы же совсем забыли про фотографа… Они переглянулись, будто обе только что поняли, что строят идеальный праздник без одной из самых важных деталей. Люцита: надо сегодня же найти. Хоть одного… а лучше двух! Один к нам, другой – к Саппоро. Кармелита: и пусть хоть с Луны – главное, чтобы завтра с утра был на месте. Без фото это будет не свадьба, а просто мираж. Женщина покачала головой, на мгновение закрыв глаза. Земфира: да… Вовсе не подумал об этом. Так что одна надежда на вас, дорогие. Она махнула рукой, отпуская их, и скрылась вглубь дома. Девушки, переглянулись и вышли на крыльцо, приподняв подолы юбок. На улице воздух был прохладным, но свежим. Во дворе стоял капитан Стеклов, опершись плечом о машину и прикуривая сигарету. Его лицо было задумчивым, взгляд устремлён куда-то в сторону. Он услышал, как хлопнула дверь, и обернулся. Увидев идущих девушек, выпрямился, медленно затянулся и опустил взгляд, не пряча лёгкой улыбки. Кармелита первой подошла к машине, потом – Люцита, и он, по-прежнему молча, докурил сигарету до конца, аккуратно затушил её о землю и выбросил в урну у выхода. Следователь: ну что, к миссии красоты готовы? Люцита: готовы. Только ты там в машине не вздыхай громко, пока мы будем обсуждать форму локонов. Мужчина одновременно приоткрыл две двери справа: переднюю для невесты, заднюю – для будущей свояченицы. Следователь: я уже начну морально готовится. Они рассмеялись, и Кармелита села на заднее сиденье, а Люцита устроилась спереди, рядом с женихом. Он проверил, пристёгнуты ли обе, завёл двигатель, и машина мягко покатилась с гравийной дорожки, оставляя позади кипящей от работы с подготовками дом. Тишина в доме Саппоро была почти священной, непоколебимой. В комнате девушки отец и дочь сидели на полу, не отрывая взгляда друг от друга, а на глазах обоих повисли слёзы. Лила молчала. Её ресницы дрожали, а дыхание сбивалось. Секунда… другая… Потом она выдохнула, будто сдалась чему-то глубже боли – любви. Лила: хорошо… Я выслушаю её. Она вскинула на отца взгляд, полный слёз, но в нём была уже только усталость и готовность отпустить. Мужчина сдавленно выдохнул, а в следующую секунду осторожно прижал её к себе, обнимая крепко и нежно. Его руки дрожали, он прижимал к себе свою девочку, будто хотел спрятать от всего мира. Лекса: спасибо, родная моя. Ты не представляешь, что это для меня значит. Молодая цыганка прижалась к нему в ответ, зарылась в его плечо, как ребёнок, боявшийся в детстве грозы. Лила: я тебя так люблю… Ты – мой самый родной, папочка. И я всегда буду любить тебя больше всех. Лекса: а я тебя как люблю, дочка… Ты – лучезарный цветок, что наполняет мою жизнь светом… Он поцеловал её в макушку, задержав дыхание, чтобы не сорваться в слёзы. Потом медленно отстранился, провёл рукой по её волосам и с теплотой улыбнулся. Девушка кивнула, показывая, что справится. Что готова. Мужчина встал. Его движения были медленными, будто он оставлял на полу вместе со следами свою вину перед ней, хотя уже давно получил за неё прощение. Он открыл дверь, вышел и тут же остановился. На лестничной площадке, в полутьме, стояла Зара. Она не отводила от него взгляда. Её лицо было словно окаменевшим – из-за потрясения, из-за слёз, из-за слов, которые она только что услышала. Она не шевелилась, будто боялась спугнуть этот миг. Лекса посмотрел на неё долго, спокойно и кивнул. Не властно. Не требовательно. А с тем самым благословением, которого она когда-то боялась – но которое теперь значило: иди, твоя очередь, я сделал всё, что мог. Женщина едва заметно дрогнула, будто очнулась от транса. Она сделала шаг вперёд, подошла к нему и остановилась совсем рядом. Несколько секунд они молчали. Потом женщина с трудом подняла руку и коснулась его, осторожно взяв за ладонь. Её голос превратился в шёпот. Зара: спасибо тебе… Лекса… Я… даже не знаю, как это сказать… Я не ожидала… ты… Он мягко кивнул, не прерывая её, только сжал её ладонь на мгновение. Его взгляд был усталым, но чистым. И в нём – ни укора, ни злобы. Только правда и поддержка. Лекса: иди. Она ждёт тебя. Она всхлипнула, провела рукой по глазам, и, не отпуская его руки, крепко её сжала. Затем медленно зашла в комнату, дверь мягко прикрылась за ней. Лекса медленно спускался по лестнице. Шаг за шагом, будто оставляя на ступенях остатки тяжести, которую носил слишком долго. Его лицо было усталым, но в этом усталом лице светилось что-то другое – как у человека, совершившего не подвиг, а невозможное внутреннее усилие. Внизу, в гостиной, его уже ждали взгляды. Амира, заметив мужа, тут же поднялась навстречу. В её глазах была тревога, сдерживаемая нежность и немой вопрос. Она молча подошла, нежно взяла его под руку – как всегда, чуть наклоняя голову, будто вслушивалась в его дыхание. Амира: как ты, любимый? Как Лила? Он только слегка кивнул, не говоря ни слова. Сжал её пальцы, словно прося – просто будь рядом. Она поняла и не спрашивала больше. Супруги прошли вглубь гостиной, ловя на себе взгляды родных. Молодая цыганка подвела мужа к креслу, и он устроился в него, откинулся на спинку, провёл рукой по лицу и вынул из кармана брюк портсигар. Девушка села на подлокотник его кресла, обвивая его одной рукой за плечи. Он закурил, сделал медленную затяжку, а другой рукой провёл по её спине, нежно, с такой мягкостью, какую знали только они. Амира: я всегда рядом с тобой. Всегда. Ты – мой свет, даже когда тебе кажется, что ты всего лишь тень. Он слегка усмехнулся, не отводя взгляда от огонька сигареты. В это время остальные только устремили свой взгляд на мужчине, иногда переглядываясь между собой, ощущая, что произошло что-то важное. В комнате повисла пауза, пока её не нарушил будущий зять. Роман: Лекса… Как Лила? Мужчина медленно поднял на него глаза. Сделал ещё одну затяжку и выдохнул в сторону, не торопясь с ответом. Потом, глядя на него прямо, заговорил. Лекса: всё в порядке… Мы поговорили. Я хочу, чтобы она не носила в себе этот камень, не обременила сердце обидой и болью… Он выждал секунду, провёл рукой по пояснице жены, как будто его сила снова рождалась из её близости. Лекса: завтра она идёт под венец. А под венец не идут с тяжестью. Под венец идут с чистым сердцем. Хитана прижала ладони к груди, а её муж, стоявший позади, нежно взял её за плечи. Они были тронуты словами мужчины и его мудростью. Шувани, сидевшая ближе к столу, улыбнулась в широкой улыбке, тоже испытывая гордость за брата. Петро, стоявший чуть в стороне, и вовсе сжался весь. Он взволнованно переводил взгляд с Лексы на лестницу, к двери, где осталась его мать, потом снова на Лексу. Молодой цыган был ещё под впечатлением от предыдущих действий мужчины, а сейчас и вовсе пытался всё переварить, видя, какие отношения между его сестрой и ним. Роман, услышав эти слова, сжал кулаки. Его лицо переменилось – не от удивления, а от глубокого уважения. Он подошёл ближе и медленно кивнул, словно внутренне склонившись перед тем, кто смог стать не просто отцом, а опорой. Роман: это… правильно. Спасибо тебе. Ты всегда знаешь, как её поддержать. И нас всех тоже. Мужчина не ответил словами. Только взглядом – тяжёлым, полным и светлым – взглядом, который мог бы сказать: береги её. Всегда. Он снова опустил глаза, стряхнул пепел в пепельницу, и, не отпуская руку жены, продолжал гладить её по спине, словно ритмом её дыхания возвращая себе покой. В комнате младшей Саппоро всё ещё стояла тишина, нарушаемая только лёгким потрескиванием половиц за спиной. Зара медленно вошла, прикрыв за собой дверь. Она стояла на пороге, не смея сделать и шага вперёд – как будто не входила, а просила разрешения дышать в этом пространстве, где теперь живёт её дочь. Лила поднялась с пола. Она вытерла лицо ладонями, смахнув слёзы, как будто пыталась вернуть себе гордость. Но глаза выдавали всё – в них было море недосказанного, сжатого, выстраданного. Девушка стояла прямо, но дрожала – не от страха, а от внутреннего напряжения, которое не могло найти выхода. Её голос был не громким, но каждое слово было точным. Лила: зачем ты пришла? Что тебе нужно сейчас? Она чуть наклонила голову, смотря прямо в глаза матери. Лила: ты же ушла. Отвернулась. Испугалась позора. А теперь… чего ты хочешь от меня? Женщина не сразу нашла в себе силу говорить. Она шагнула вперёд, как по острым стеклам. Потом остановилась, прижав ладони к груди, словно хотела удержать там сердце, которое рвалось наружу. Зара: я… каждый день жалела об этом. Но мне не хватало смелости. Не хватало сил вернуться. Посмотреть снова тебе в глаза. Признаться в том, чего не могла простить сама себе. Она закрыла глаза на секунду, горько и судорожно выдохнув. Зара: когда мне сказали знакомые, что весь табор гудит о твоей свадьбе… Я поняла, что не могу больше жить вдали. Не могу не быть рядом. Не могу не увидеть тебя в этот день. Я не могла больше молчать. Молодая цыганка усмехнулась – с той болью, которую носила в одиночестве всё это время. Лила: а как же позор, мама? А люди? А тыкание пальцем? А то, что все уже знают, что я дочь Лексы. Я – Саппоро. Рождённая вне брака. Неужели тебя это теперь не останавливает? Не пугает? Зара сжалась, словно каждое слово било её по лицу. Она опустила голову, прижала ладони к губам, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно побежали по щекам. Её голос всё больше становился шёпотом. Зара: пугает. Очень. Я до сих пор не умею не бояться. Но знаешь, что страшнее? Женщина подняла взгляд, в котором горело настоящее. Зара: жить без тебя. Жить, зная, что ты думаешь, будто я не любила тебя. Что я тебя бросила. Что я выбрала себя, а не тебя. Это страшнее всех позоров, слухов и проклятий. Она сделала шаг ближе. Потом ещё один. И остановилась совсем рядом – не смела прикоснуться, только смотрела. Зара: ты – моя моя кровь. Моя душа. Моё сердце. И я… я хочу просто быть рядом. Не требовать. Не оправдываться. Просто… быть. Если ты меня простишь. Девушка стояла с каменным лицом, но губы дрожали. Она отвернулась на секунду, чтобы взять себя в руки. Потом снова взглянула на мать, сделала вдох, и голос чуть дрогнул. Лила: а сегодня… ты шла через весь табор. Я понимаю, как ты вообще дошла сюда? На тебя же наверное все смотрели. Плевали. Тыкали пальцем. Шептались. Зара: дочка… Лила: знаешь, мам, ты всю жизнь боялась позора и осуждения. У меня перед глазами сейчас стоит тот день, когда папа вернулся и вышел перед всем табором. Он подходил к каждому и при всех говорил о своих поступках, просил прощение, не думая о том, кто что скажет, кто что подумает. Меня поразила его смелость и искренность, то, какими глазами он смотрел в лицо каждому, кому сделал столько зла. А ты… Ты просто трусиха… Ты даже мне не смогла сразу рассказать правду… Женщина едва сдерживалась. Каждое слово дочери наносило удары ей в самое сердце. Лила: но ты как-то же прошла этот путь и пришла сюда. В дом, где я – Саппоро. Где я – дочь того самого Лексы. И всё же… ты дошла. До меня. В её взгляде уже не было остроты. Там была усталость. И глубокая, выстраданная жажда любви. Лила: а я тогда ждала, чтобы ты просто подошла и сказала это. Чтобы ты не убегала, а осталась. Чтобы ты не прошла мимо меня, а прижала к себе. Без страха. Без стыда. Просто как мать. Зара сорвалась. Она упала на колени перед дочерью, прижалась к её животу, обхватив руками, как когда-то в детстве. Рыдала беззвучно, как ребёнок, которому позволили плакать впервые. Зара: прости… Прости меня, моя девочка… Я не знала, как… Я была сломана, испугана, гордая… но теперь – я только мама. Только мама, которая молится, чтобы ты не вычеркнула меня навсегда. Женщина смотрела в глаза дочери, и в её взгляде было только одно – мольба о прощении и воссоединении.