Часть 274

За пару минут до этого Лила и Хитана аккуратно расставляли на столе тарелки с горячими блюдами, аромат от которых сразу окутал вечернюю беседку. Запах тушёного мяса с перцем, домашней кукурузы и свежего укропа перемешивался с вечерней прохладой и сладким ароматом винограда, зреющего вдалеке. За лампочками уже начали собираться ночные мотыльки. Люцита, держа в руках салатник, бросила взгляд на младшую Саппоро и заметила, как та немного задержалась у края стола, склонив голову и глядя куда-то в сторону сада, будто в раздумьях. Она подошла ближе и мягко спросила. Люцита: Лила… ты в порядке? Девушка чуть вздрогнула и подняла глаза. Лила: да… просто… Я волнуюсь. Ни до папы, ни до Амиры дозвониться весь день не получается. И тётя Роза тоже вне зоны. Люцита на миг замерла, обменялась взглядом с Кармелитой, которая знала всю правду об этом, как и она сама. Хитана тут же подхватила, оборачиваясь к золовке. Хитана: может, просто разрядились, Там же лес, природа, может, и зарядить негде. Люцита кивнула, поддерживая её. Люцита: угу. И не забывай, они поехали в очень важное место. Для них это много значит. Думаю, твой отец хочет, чтобы этот день остался только для них. Молодая цыганка чуть улыбнулась, но в её взгляде ещё светилась тревога. Лила: я понимаю… Просто скучаю. Даже за эти полдня. Хочу, чтобы он поскорее вернулся… Дочь Баро обняла девушку за плечи. Кармелита: вернётся и увидит, какую мы красоту тут сделали. Он будет в восторге. Та прошептала, чуть улыбнувшись. Лила: я знаю, он ведь всегда радуется, когда мы собираемся вместе. С этими словами она взяла пустой поднос, и они с Хитаной снова направились в дом за оставшимися блюдами. Люцита осталась с Кармелитой в беседке, ловя на себе её взгляд. Обе молча обменялись понимающими взглядами. «Вот уж точно устроил детский сад. Отключил телефоны и думает, что никто не заметит. Господи, Лекса…» – мысленно проговорила Кармелита, глядя в сторону сада. Сквозь открытые окна беседки уже доносился весёлый смех, как Рада и Аза с восторгом обсуждали с мужчинами завтрашние качели. Когда Лила с Хитаной скрылись за дверью дома, Люцита медленно выдохнула, поставила салатник на край стола и села на скамью. Она провела ладонью по животу, будто проверяя, не напряглась ли от волнения, и тут же бросила острый взгляд на сводную сестру. Её досадный голос сменился на шёпот. Люцита: вот к чему привёл его глупый поступок. Зачем нужно было отключать телефоны? Теперь родные переживают, думают, что с ними в дороге что-то случилось или, не дай Бог, ещё хуже. Дочь Баро села рядом, кивнув с усталой тяжестью в глазах. Кармелита: я бы и рассказала девчонкам о том, что мы нашли их телефоны… но как это объяснишь? Скажем – нашли выключенными? Они начнут копать, спрашивать. Да и не дай Бог, подумают, что мы что-то скрываем серьёзное. Сводная сестра кивнула. Люцита: ты права. Мы и так Николаю всё рассказали. Хотя я, если честно, и сама не смогла бы долго такое от него скрывать. Он всё-таки следователь, начал бы подозревать, и так или иначе всё равно бы докопался до истины. Она замолчала на секунду, затем вдруг продолжила, уже тише. Люцита: а тогда, в комплексе… когда я впервые увидела, как у него начался приступ… Девушка сглотнула и сжала пальцы. Люцита: я не знала, что делать. Просто стояла, как парализованная. Мне стало так страшно, будто сердце оборвалось. Он упал прямо передо мной… и я поняла, что если с ним что-то случится… Она отвела взгляд, чтобы не дать слезам выйти. Люцита: я ведь его очень люблю. Не только как мужа моей сестры… а как родного. Как близкого, очень дорогого человека. Дочь Баро тихо кивнула, взгляд у неё стал стеклянным, а голос превратился в шёпот. Кармелита: я понимаю… Я сама чуть с ума не сошла тогда, в Ковальске. Когда он упал в доме Астаховых… сердце остановилось. Тамара с трудом спасла его. Её голос дрогнул. Кармелита: а я сидела на полу и рыдала, как ребёнок. Не могла успокоиться… всё тряслось внутри. Я ведь тоже его люблю. Она перевела взгляд на сестру. Кармелита: и именно поэтому мы должны всё рассказать Амире. Даже если он просил молчать. Только так мы сделаем ему добро. Спасём его… может быть, даже от самого себя. Но прежде чем кто-либо из них успел сказать ещё хоть слово, их разговор прервал звонкий девичий смех и весёлый крик Азы. «Быстрее! Выше! Я хочу выше!» – звучало оттуда, где Миро и Лачо раскачивали девочку, скрепив руки в качели. Смех перекатывался по саду, звенел, как серебряные бубенчики, возвращая вечер к жизни, к свету, к детской беззаботности. Люцита и Кармелита переглянулись, и в их глазах появилось тёплое, пусть и грустное, понимание: именно ради таких моментов стоит бороться за правду. Сальск Вечерний воздух Сальска наполнялся ароматом дыма и полевой травы. День клонился к закату, и алое небо окрашивало всё вокруг тёплым медным светом. Лекса сидел на корточках возле костра, осторожно помешивая кашу в котелке длинной деревянной ложкой. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в небо, а лицо мужчины освещалось отсветами пламени. Он втянул носом аромат и пригубил ложку, осторожно дунув на неё, а затем пробормотал себе под нос, взглянув через костёр. Лекса: ещё чуть-чуть, и будет самое то. На другой стороне, прищурившись от света и пытаясь сосредоточиться, стояла Амира. В руках у неё был смычок, а рядом на расстеленной ткани – скрипка. Девушка сосредоточенно изучала, как правильно держать инструмент, и время от времени поднимала взгляд на мужа. Тот, встретившись с ней взглядом, с улыбкой проговорил. Лекса: ты точно не хочешь отложить это до дома? Ну уж явно не лучшие условия для первого урока. Девушка засмеялась, грациозно откинув с лица прядь волос и приподняв бровь. Амира: а кто у нас положил скрипку в багаж сам лично? Обещал, значит – учи. А то у нас с тобой по вечерам к этому совсем не доходят руки. Мужчина ухмыльнулся, почесав затылок. Амира: вон, у тебя каша сама варится, так что давай, любимый, учи меня играть твой «Csárdás». Лекса, всё ещё держа ложку, хмыкнул и отложил её на крышку котелку, а затем подошёл к жене, наклонился и поцеловал её в висок. Его нежный бархатистый голос превратился в шёпот, когда он с стал за её спину. Лекса: упрямая ты, моя Амира. Ну давай… начнём с того, как держать скрипку. Мужчина мягко провёл руками по её плечам, поправляя посадку. Потом вложил скрипку в её руку, сам обняв сзади и направляя движения. Его ладонь обхватила её запястье, а подбородок слегка опустился к её щеке. Он говорил тихо, чуть хрипло, то ли от усталости, то ли от нежности. Лекса: вот так… шея расслаблена… не зажимай смычок… дай ему плыть. Почувствуй дерево, моя Амира… Девушку пробрало до мурашек, но она сосредоточилась. Скрипка заскрипела неуверенно, но не фальшиво. Он прижал её руку крепче. Лекса: получается… уже лучше. Видишь? Молодая цыганка немного замерла, прислушиваясь к его голосу, ощущая за спиной его тёплое дыхание, руки, сливавшиеся с её руками. Затем, не отводя взгляда от кончиков пальцев, она тихо проговорила. Амира: я хочу уметь всё, что умеешь ты… Дышать тем, чем дышишь ты. И если мне придётся очень стараться – я буду. Мне нужно это, потому что ты – это моя жизнь, Лекса. Мужчина замер на мгновение, опустив глаза. Его губы коснулись её виска, словно в благодарность за эти слова, и с коротким вдохом он проговорил шёпотом. Лекса: а я… я дышу только тобой. Он закрыл глаза, вдыхая аромат её волос, касаясь их щекой. Лекса: только тобой, слышишь… Ты – мой воздух. Мужчина взял её ладонь в свою и прижал к своей груди, словно доказывая, что каждое биение сердца посвящено ей. Его голос стал ниже, почти бархатным. Лекса: моя любовь к тебе, моя Амира… она как этот огонь. Полыхает внутри. Я никогда не думал, что способен на такое чувство. Когда-то, очень-очень давно, в юности, я был настоящим дикарём в этом плане. Стеснительным, жёстким… Я думал, что если любишь – значит, имеешь право и уничтожить. Подчинить, раздавить. Потому что тогда тебя не оставят. Не смогут, если любят. Так же и о себе думал… Раз уж кто-то полюбил меня, то заслужил всё библейские несчастья и горести, описанные во всех книгах мира. Он усмехнулся грустно, но в голосе сквозила горечь. Лекса: а потом… когда ушла бабушка, мама… я был уверен, что никто в этом мире не сможет меня полюбить… кроме Розы. Только с ней мы сидели и смотрели на звёзды… Только она оставалась со мной, когда я творил свою судьбу. И я в душе всегда говорил себе: «Это и есть всё, на что ты можешь рассчитывать в этой жизни. Она никогда тебя не бросит и не воспротивится». А теперь… Мужчина обернулся к супруге, взглянул в её глаза, мягко, медленно, как будто искал там своё отражение. Лекса: а теперь я вижу те же звёзды… в тебе. В твоих глазах. В твоём голосе. В каждом движении твоих рук, моя Амира. Девушка взяла смычок и скрипку в одну руку, и развернулась к мужу. Её вторая ладонь медленно коснулась его щеки, скользнув к виску. Она посмотрела ему в глаза так, словно там было всё, что ей нужно в этой жизни. Её голос превратился в шёпот. Амира: а я, любимый… Самые яркие звёзды вижу только в твоих глазах. И я приму все библейские несчастья, о которых ты говоришь… Приму всё, что принесёт судьба… Только бы быть с тобой. Потому что я люблю тебя больше жизни. Лекса молчал. Только смотрел на неё так, как когда-то в самом начале. Словно впервые. Словно заново вернулся в тот момент, когда встретил её и стал пленником её глубоких бездонных глаз. Амира не отводила взгляда от мужа. Её пальцы всё ещё касались его щеки, а дыхание стало чуть прерывистым. Она проговорила почти шёпотом, но в её голосе звучала такая сила, что казалось, эти слова разнесёт ветром по всему полю. Амира: больше всего в этой жизни я боюсь только одного… разлуки с тобой. Не болезни, не бедности, не козней врагов. Только этого. Пусть Господь убережёт меня от этого… Её голос дрогнул. Амира: без тебя… меня просто не будет, любимый… Мужчина медленно обнял жену, прижав её к себе так крепко, будто хотел спрятать от всего мира. Его губы коснулись её лба, а голос стал глухим, едва сдержанным. Лекса: и я не переживу этого, моя Амира… не смогу. Больше уж точно. Потому что ты – всё, что у меня есть. Всё, что я когда-либо заслужил хорошего. Всё, на чём держится моя никчёмная жизнь… Он немного отстранился, чтобы снова увидеть её лицо. В его взгляде теперь появилось что-то почти пророческое, глубокое, как вековая мудрость, высеченная болью. Мужчина негромко проговорил, глядя в глаза молодой супруге. Лекса: знаешь, так бывает, что человек, когда сталкивается с бедой, думает, будто от сотворения мира не было страшнее несчастья. Что ему одному выпало самое несчастное горе. Но… Он опустил взгляд и перевёл глаза на костёр. Огонь плясал, словно отвечал на его мысли. Лекса: но, поверь, каждый может рассказать такую историю, что ты зарыдаешь… Я в этом уверен… И кто знает, что ждёт нас впереди. Может, придёт день, когда все наши горести мы будем вспоминать с улыбкой, а минуты счастья – со слезами на глазах. Мужчина выдохнул и добавил, чуть тише. Лекса: всё проходит… Но никогда нельзя терять надежду. Ни за что. Потому что пока она жива – мы тоже живы… Амира тихо засмеялась сквозь слёзы, обвила его за шею и прижалась лбом к его щеке. Он наклонился к её уху, вдохнув аромат волос, и прикрыл глаза, но в его сознании снова зашевелились мысли, не дающие покоя уже несколько дней: «Что же в тех чёртовых результатах?.. Что за приговор там ждёт меня? Но даже если и так… даже если самое страшное – я всё выдержу. Ради неё. Ради моих детей. Ради этой жизни, которую я наконец-то обрёл со своей семьёй. Ради этого будущего, что сейчас у неё под сердцем…». Мужчина чуть сжал талию супруги, и та сразу почувствовала, что он снова ушёл в себя. Девушка пробормотала, отстранять и заглядывая в его глаза. Амира: ты опять думаешь глупости. Сколько можно? Твоя жизнь вовсе не никчёмная. Прекрати уже себя винить за прошлое, ты всё изменил. Ты стал другим. Ты сам знаешь это. Мужчина моргнул, слегка улыбнулся, прогоняя мрачные мысли. Он погладил супругу по щеке и, кивнув, неожиданно перевёл разговор в шутку. Лекса: ладно… ты права. Мне ещё тебя учить надо – смычок и скрипка явно соскучились по твоему вниманию. Он взял инструмент и, протянув, усмехнулся. Лекса: а скрипка, между прочим, так нуждается в умелых и ловких руках… А уж про твои – я многое могу сказать. Он бросил на неё лукавый, почти похотливый взгляд. В уголках его губ появилась та знакомая ухмылка, от которой у Амиры всегда учащался пульс. Девушка прыснула со смеху, поднимая брови. Амира: ах вот как? А ты не говорил так пару часов назад, когда испугался, что они тебя измотают. Прямо сам твердил, что тебе отдых нужен. Она театрально вздохнула и чуть игриво покачала головой. Амира: так что займёмся лучше скрипкой. Хоть кто-то сегодня получит полноценный урок. Мужчина закатил глаза с наигранной досадой, будто его только что лишили самой великой радости. Потом медленно провёл рукой по лицу и буркнул. Лекса: ну-ну, моя Амира. Урок так урок… Он снова встал за неё, приобнял за талию и поправил посадку. Лекса: так, только помни, моя Амира, если снова сделаешь «слайд» по струнам вместо вибрато, я точно объявлю тебя бунтарём. Девушка поправила, заливаюсь смехом. Амира: бунтаркой. Сальский вечер всё сгущался, а их голоса, смех, касания, дыхание – всё сливалось в один ритм, в ту самую музыку, что играла не в скрипке, а в их сердцах. С другой стороны, в тени шатра, на раскладном стуле сидела Роза. Перед ней на маленьком штативе стоял эмалированный котелок с тёмным отваром. Она медленно помешивала зелье деревянной ложкой, пристально наблюдая за изменением цвета и запаха. Аромат был горьковатый, с пряной ноткой сосновой хвои и сушёной руты. Её лицо было напряжено. Женщина старалась не выдавать своих мыслей, но сердце её было тяжёлым. Слишком многое подсказывало, что с братом происходит нечто тревожное. Он казался весёлым, увлечённым, смеялся с Амирой, поправлял ей локон, шептал ей что-то на ухо – и всё же… внутри что-то было не так. Она чувствовала это – как шувани, как сестра, как женщина, посвятившая всю жизнь своему брату. Роза отвела взгляд от котелка и посмотрела на супругов – на этих двоих, потерянных в своём маленьком, счастливом мире у костра. Лекса, держась за руку жены, что-то тихо ей шептал, пока та снова пыталась провести смычком по струнам. Молодая цыганка засмеялась, промахнувшись, но он только поцеловал её в шею и сказал, что теперь он точно влюбился в неё снова. Лицо Лексы светилось – не только от света костра, но и от внутреннего покоя, радости, той любви, которую он не скрывал. Амира смотрела на него, словно на чудо, будто каждую секунду боялась проснуться и понять, что это всё – только сон. Шувани чуть наклонилась вперёд, вжавшись локтем в колено, и её пальцы крепче сжали ложку. «Дэвлалэ, какое же счастье видеть его таким… таким живым… таким любящим. Он будто снова стал тем мальчиком, который бегал босиком по этой земле, бродил виноградником и смеялся, пока мама не окликнет к ужину…» – проговаривала про себя женщина, следя за братом. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее нарастал страх. Он сжимал грудь, давил на горло, пробирался в каждую клеточку. Роза еле заметно дрогнула и отвернулась, глядя в своё зелье, как в колодец. Пар будто рисовал в воздухе узоры – кто-то увидел бы просто дым, но она – шувани. Ища ответ, она вглядывалась в каждую каплю, в каждый блик, стараясь уловить хоть малейшую подсказку. Женщина проговаривала про себя, смотря в одну точку: «Нет… я не могу быть в неведении. Я узнаю. Я должна. Не для себя – для неё… для этой девочки, которая любит его до безумия. Которая не переживёт, если однажды с ним снова случится что-то плохое…». Она медленно помешала зелье ещё раз, прикусив губу. Веки опустились на мгновение, дыхание стало глубже, ровнее. Травы начинали шептать ей свои древние слова. Но сегодня она не просила исцеления. Сегодня – она просила откровения. В воздухе чувствовалось дыхание степи, а пламя тихо плясало между ними, освещая трёх людей, связанных одной судьбой, одной болью, одной надеждой. Сочи Вечер опустился на южный табор мягким бархатным покровом. Тихий шелест деревьев за окном, доносившийся с улицы, и приглушённый шум посуды с кухни создавали ощущение уюта и завершённости долгого дня. В доме Саппоро остались только свои. После шумного ужина и проводов гостей, всё немного стихло, как будто сам воздух в доме выдохнул вместе с хозяевами. Лила устроилась в большом кресле у окна и осторожно покачивала на руках маленькую сестру. Малышка мирно посапывала, прижавшись к бутылочке со смесью, которую девушка держала одной рукой. Вторая мягко придерживала голову Лейлы, и на лице молодой цыганки была такая нежность, что взгляд замирал. Она заговорила шёпотом, улыбаясь. Лила: кушай, родная… Ещё чуть-чуть, и ты доешь свою вечернюю порцию. А потом – только сладкие сны. На диване чуть поодаль сидели Лачо и Роман. Молодой баро держал на коленях своего маленького сына, который с удовольствием играл с пуговицей на рубашке отца, то и дело щекоча его пальцами. Роман молчал. Он будто растворился в своих мыслях, чуть оперевшись локтем на колено и сжав руки в замок. Лицо его было нахмуренным, словно он вёл борьбу сам с собой, не зная, как и с чего начать. Лачо вдруг проговорил, взглянув на сестру. Лачо: знаешь, Лила, ты так смотришь на неё… Будто сама уже мама. А она – не твоя сестра, а собственная дочь… Девушка, вздрогнув от его слов, слегка покраснела и перевела взгляд на брата. Она отмахнулась с лёгкой улыбкой. Лила: перестань. Ты лучше занимайся своим сыном, а не мне тут пророчества строишь. Молодой мужчина усмехнулся, поцеловал Бахти в макушку и подмигнул Роману. Лачо: а ты, зять, не забывай: нашему отцу нужен ещё один внук. Всё на нас держится, всё на нас… Роман невольно улыбнулся, но в глазах всё ещё стояла тревога. Лила, хоть и засмущалась, но в душе невольно вспомнила разговор с Хитаной, когда та намекнула на возможную беременность. Мысль снова вспыхнула ярко и не отпускала. Зять Саппоро наконец прервал затянувшееся молчание. Роман: я, если честно… сам не против. Стать отцом, я имею в виду. Но… это ведь не так просто, как кажется со стороны. Быть им… Он посмотрел на шурина с вопросом, в котором была не только неуверенность, но и попытка отогнать внутреннюю боль, которая вновь подступала. Он не мог забыть разговор с доктором Красько. Молодой баро посерьёзнел, поглаживая сына по волосам. Лачо: это правда. Быть отцом – это не только про идеальные моменты. Это про бессонные ночи, ответственность и страхи. Но когда ты смотришь в глаза своему ребёнку… ты понимаешь, ради чего живёшь. Младшая Саппоро тихо отозвалась, не отрывая взгляда от малышки. Лила: наш отец – лучший пример. Самый лучший. Он… показал нам, что любовь и забота сильнее всего… Её брат кивнул, и в его взгляде сквозила гордость. Он только выдохнул. Лачо: да… И я всё же удивляюсь: почему они до сих пор не звонят? Ни он, ни Амира, ни тётя. Телефоны молчат, к ним не дозвониться весь день. Роман встрепенулся, будто его кольнули. Лила тоже взглянула на него вопросительно, но он быстро отвёл глаза, прикрывшись коротким вздохом, и быстро проговорил. Роман: может, там просто связи нет. Глушь… Молодой баро задумчиво кивнул, но в его глазах читалась та же тревога, что и в Романе. Лачо: надеюсь… Просто странно это. В кухне звякнула посуда, и раздался тихий смех женщин. Маленькая Лейла у Лилы на руках уже перестала пить, медленно прикрывая глаза. Девушка поцеловала её в лоб, слегка прижалась щекой к её макушке и проговорила шёпотом. Лила: ты ведь чувствуешь папу, да, крошка?.. Пусть он тоже знает, что мы ждём его… В комнате снова повисла тишина – но уже иная. Словно каждый из них услышал дыхание отсутствия, но не хотел в это верить.