Введение

В не очень бедствующей дворянской семье, в одном поместьи, каких было много в этом краю, жил очаровательный юноша. Он был небольшого роста, очень полон и имел очень красивое лицо. Действие наше происходит в 1842 году, а потому был он, как и все юноши в ту пору — сентиментален, открытый к чувственному и любящий природу. Только с самого детства он был очень замкнут в себе. Деревенские мальчишки с ним не играли, обзывав его «девицею», а детей из соседних поместий он всегда очень стеснялся и сторонился. Была у него одна особенность — он очень любил плакать. Его мама не понимала, что он хочет, когда он, казалось бы, уже должен был выйти из возраста, когда дети плачут, потому что не могут ничего сказать того, что им нужно. Он сразу это подметил и сначала запирался в комнате, чтобы никто его не видел. На природе он не любил плакать, чтобы её не обижать. Потом, когда он не находил должного сострадания и утешения, он осмелился лишь сердцу известному шёпотом пускать слёзы при родителях, а потом все и вовсе привыкли к тому, что это его полноправная особенность. Ах, как он любил предаться чувству, позволить мыслям закружить его, слезам утопить, а его разум, душа и весь он мучались в сладостном разрыве сердца! Он любил читать Руссо и других подобных сентиментальных авторов, свойственных своему веку, под любимым деревцем на полянке. Он очень любил поесть, но все домашние опасались его журить за это, ожидая тихой, безмолвной обиды в свой адрес за оскорбление, которого, впрочем, даже и не было. Он ухаживал за собой — был очень чистоплотен, любил гладить свои прекрасные волосы и заимел даже собственное зеркальце с румяной, которое находил очаровательным. Из-за густых добротных румян он казался ещё здоровее, полнее и прекраснее. Была у него любимая одежда. Это был бархатный камзол светло-голубого цвета, белая рубашечка с многочисленными кружевами и манжетами и светло-персиковые брюки. Он делался ещё более невероятно нежным, когда надевал эту красивую одежду. Поскольку он очень любил поплакать, он всегда носил с собой носовой платочек, тоже очень нежный, батистовый, тоненький, полупрозрачный, с цветочной вышивкой. Он очень любил цветы, особенно розы, и даже сам их выращивал на своём окошке. Он любил тайком забираться на кухню и есть всякие сладости, пирожки и торты непомерно много, в принципе, это было немногое, что его на небольшое время утешало. Над книгами он плакал больше всего. Ему казалось, что он влюблялся в каждую девушку, которую только встречал, — хотя на самом деле он просто был тонко чувствителен к любой красоте — и плакал о ней, ведь девушки не обращали на него никакого внимания, если только не насмехались над ним. И он в слезах раскаивался о каждом своём греховном помысле, а местный священник каждый раз говорил его матери о том, что её юноша слишком чувствительный и надо как-нибудь его успокоить. Он получил домашнее образование, учился очень изрядно, выдерживал все экзамены. Он был очень тих и старался не задавать на уроке лишних вопросов. Он знал, что он очень невежественен, хотя учителя говорили ему обратное, говорили о его успехах родителям. После урока, если ему хватало смелости, он просил учителя его обнять. Как правило, в объятиях он начинал сильно плакать, что у него происходило со всеми. Больше всего он не понимал математики, географию учил с переменным успехом. Биологию не учил, потому что не было преподавателя, а даже если бы он имелся, то занятий бы у него не было, поскольку ему становилось плохо при осознании чего-то внутри человеческого тела. В аттестате у него числятся хорошие отметки. Учителя запоминали его характеристикой: «очень сентиментальный юноша». Он очень часто падал в обморок, как правило, при сильном испуге, страхе и при виде крови. Он был очень доверчивый. Дворовые и деревенские над ним издевались, особенно девушки. Он идёт по солнечной тропинке в лесу, напевает милую песенку, видит ягодки и уж было радуется, благодарит природу, бережно собирает их на блюдечко, как позади него начинает нарастать какой-то шёпот. Он испуганно оглядывается, а в это время его кто-то отвлекает, или ещё того хуже — хватает за волосы — деревенские берут ягодки с его блюдечка, а одну ягоду особенно противный мальчишка раздавливает у него перед носом. Бедный юноша! Он совсем не может ничего сделать. Нажаловаться родителям — накажут шалунов, отчего в следующую встречу отомстят ему ещё больше, поэтому он и не рассказывал, а только копил все обиды в себе и горько плакал всякий раз. Снова вернёмся к внешности. Он был очень гармонично, приятно даже это сказать, очаровательно упитан — все его формы были полны, животик был круглый и выдавался над телом, а ножки ближе к ягодицам были такие толстенькие, что, если требовалось ему сделать такое движение, когда эта часть ножки чуть поднималась, можно было наблюдать всю полноту её в том, как атласная ткань обтягивала все очаровательные волны блаженства на его коже. Животик был одною из самых замечательных частей его тела, поскольку юноша часто любил поесть, животик мило надувался, и тогда рубашечка едва могла сдержать всю его набитость, пуговички почти трещали и так и норовили выскочить в самый неподходящий момент. Обычно после особенно плотной еды он запирался в комнате, расстёгивал брюки и нижнюю часть рубашечки и облегчённо вздыхал, и, убаюканный плотностью надутого сытого брюшка, засыпал на мягкой белоснежной перине, освещённый прострелами дневного солнца сквозь нежную кружевную занавеску, положив на животик руку. Ах, какие у него были руки! Можно было их вечно ласкать под умиротворённые ощущения превеликой доброжелательности и бесконечной теплоты от него. Его пальчики были маленькие, пухлые и толстенькие, как сардельки, а сама белоснежная, как и всё его прекрасное тело, ладошка всегда была готова обнять доброго человека, с удовольствием заправить вкусняшку в рот или достать нежный батистовый платочек, промокнуть чистейшую слезу, только собравшуюся сбежать по его пухлой, наивно сдобренной румянами щеке, и содрогнуться от сентиментально-слёзного трепета его сердца. Словом, он был очень толстенький, очень сентиментальный и очень красивый. *** В общем, на этой нотке можно было и завершить эту повесть. Всё равно ясно, что в мире сентиментального повествования у персонажика есть очень определённое место. Что с ним может произойти? Он встретит свою любовь — вот самый хороший конец. А зачем рассказывать историю? Можно рассказать о персонаже, не знакомясь с путями его жизни? Если мы знаем, как устроено сентиментальное, романтическое, любое повествование, пишем ли мы истории лишь для того, чтобы воплотить желаемый образ совершенного и красивого для нас юноши, а читаем, чтобы познакомиться с приятным для нас персонажем и разойтись? Зачем рассказывать историю, если она не способна ничему нас научить? Поэтому эта история имеет такой же смысл, как и сентиментальная розовая розочка на окошке Натаниэля. Можно надеяться на привычность повествования, если сам мой муза, который сейчас играет эту роль, не снимет светлые пряди со своего парика и не скажет, какая надоевшая получилась сказка, или я перестану делать что-то для других, отдавать, а может, просто позволю Натаниэлю прожить свой образ так, какой он есть.