Логика последствий

Шлюз шаттла раскрылся беззвучным движением, впустив их не в очередную клетку. Здесь воздух не гудел, а вибрировал — тихой, высокой частотой очистителей, пахнул озоном, стерильностью и чем-то чуждым, сухим, как прах древних пустынь. Свет был неярким, рассеянным, будто приглушённым самой логикой. Их встретил не охранник, а он. Посол Совал. Он стоял посольку, в простых тёмных одеяниях, руки сложены за спиной. Его лицо с острыми чертами казалось высеченным из бледного камня в этом голубоватом полумраке. Он не кивнул. Не улыбнулся. Просто оценил их взглядом — сканером, снимающим показания. — Мисс Лермонт. Субъект Сингх. Добро пожаловать на борт, — его голос был ровным, мелодичным, но в нём не было ни капли тепла. Только точность. — Ваш статус здесь имеет двойную природу. Формально — вы свидетели под дипломатической защитой Вулкана. Неформально… вы — актив. Лаура, всё ещё чувствуя на щеке влажный след и тяжесть только что прорвавшихся чувств, напряглась. Хан, напротив, будто втянул в себя весь холод окружающего пространства, глаза стали острыми, аналитическими. — Актив? — спросил он. Без угрозы. С интересом учёного к новому инструменту. —Да. — Совал повернулся и пошёл вглубь шаттла, не проверяя, идут ли они. Его уверенность была абсолютной. — Ваше освобождение было логически обоснованным шагом для предотвращения политического кризиса. Но логика — не единственный двигатель моих действий. Существует… диссонанс. Он привёл их в небольшую каюту-кабинет. Стены были голыми, только один голографический проектор в центре. Ничего лишнего. Никаких эмоциональных якорей. — В высших эшелонах вулканского общества, — начал Совал, активируя проектор, — существует течение. Радикальная фракция, известная как «Си'Рилан» — «Чистая Мысль». Их философия — возврат к доктрине абсолютной логики, очищенной от любых примесей эмоций, какой бы ценой это ни достигалось. Они считают нынешний путь Вулкана, наш союз с эмоциональными расами, слабостью. Ошибкой. На проекторе всплыли символы, не просто данные, а скорее философские трактаты, схемы влияния, лица нескольких высокопоставленных вулканских учёных и сановников. —Мы подозреваем, — продолжил Совал, и в его ровном голосе впервые появился оттенок чего-то, что можно было принять за… отвращение, — что «Си'Рилан» для достижения своих целей пошли на союз с внеправовыми синдикатами. Такими как «Изумрудная Сеть». Им нужны ресурсы, технологии, каналы влияния вне наших законов. Им нужен хаос на границах Федерации, чтобы доказать несостоятельность текущего курса. Ваше дело… дело с украденными геномами… пахнет их методами. Хаотизация. Устранение свидетелей. Использование теневых структур. Лаура почувствовала, как холод проникает глубже кожи. Это была не просто коррупция в Секции 31. Это была идеологическая чума, пустившая корни в самом сердце, казалось бы, неколебимого союзника. —Вы хотите, чтобы мы нашли связь, — поняла она вслух. —Я хочу неопровержимые доказательства, — поправил Совал. — Логические цепочки, финансовые транзакции, записи коммуникаций. То, что можно представить Высшему Совету, не вызывая сомнений. Мои собственные агенты… скомпрометированы. Или находятся под наблюдением. Вы же — внешний элемент. Непредсказуемый. Особенно вы, — его взгляд упал на Хана. — Ваш ум работает вне парадигм. Вы мыслите не как вулканец, не как землянин. Вы мыслите как… угроза. А чтобы поймать угрозу, иногда нужна другая угроза. Хан усмехнулся. Коротко, беззвучно. —Вы предлагаете нам охотиться на ваших же радикалов. Используя нашу собственную охоту за теми, кто украл мою сущность, как прикрытие. —Я предлагаю совместить цели, — сказал Совал. — Вы ищете источник утечки геномов и убийц Келлера. Я ищу корни «Си'Рилан». Высока вероятность, что это один и тот же гнилой ствол. Вы получите мою поддержку, доступ к каналам, которые не отслеживает Федерация. И безопасную гавань. На время. — А после? — спросила Лаура. — Когда доказательства будут у вас? —После… ваша судьба будет зависеть от результатов работы международного трибунала, который, надеюсь, будет созван с помощью этих самых доказательств. Шансы на справедливый вердикт в вашу пользу возрастут на 73,4%, если мы обезвредим тех, кто был заинтересован в вашем уничтожении или использовании. Это была сделка. Циничная, блестяще логичная и смертельно опасная. Они снова ввязывались в игру, где ставки были выше вселенной. Но теперь у них был союзник. Пусть и холодный, как космический вакуум. — А пока, — Совал выключил проектор, и комната снова погрузилась в приглушённый свет, — вы можете отдохнуть. Каюты подготовлены. На борту есть всё необходимое. Никто не побеспокоит. Вам нужно… восстановить ресурсы. Обе миссии потребуют предельной концентрации. У вас есть 48 стандартных часов. Затем мы начнём. Он вышел, оставив их одних в стерильной, безэмоциональной тишине вулканского судна. Лаура обернулась к Хану. Усталость давила на плечи, но в глазах горел новый огонь решимости. —Отдых, — произнесла она, и это слово прозвучало странно в контексте всего, что было. —Да, — ответил он, его взгляд скользнул по её лицу, задержался на следах слёз, теперь высохших. — Передышка. Короткая. Но уже не в криосне. Он протянул руку. Не для помощи. Просто открыл ладонь. Жест доверия. Выбора. Лаура посмотрела на его руку, затем на его лицо. Никто не следил за ними здесь. Никаких камер. Только они, тишина и новая, чудовищная правда, которую им предстояло раскопать. Она положила свою руку в его. Не слабость. Союз. — Давай найдём это тихое место, — тихо сказала она. — Пока можем. И они пошли по беззвучным коридорам, два изгнанника, два оружия, два уставших человека, нашедших в ледяной логике вулканца шанс не просто на побег, а на контрнаступление. Их 48 часов отсчитывались. Последние часы старой жизни перед погружением в новый вид погони, тихой, интеллектуальной и, возможно, самой смертоносной за всю его долгую, кровавую историю. Стены. Гладкие. Цвета холодного пепла. Ложемент, низкий и широкий, повторял форму для длительной медитации, а не для сна. Воздух был сухим, чистым, с едва уловимым ароматом кальдана, древесины, которую вулканцы используют для сосредоточения. Низкий, ровный гул энергетических сердец корабля, бьющихся где-то в стальных рёбрах. Это была не тюрьма. Это была келья для размышлений, и её безмолвие оказалось страшнее решёток. Хан стоял босыми ногами на холодной поверхности пола. Лёгкие штаны из грубой, незнакомой ткани, найденные в нише, липли к влажной коже. Пар с тела уже развеялся, съеденный системой вентиляции. Он швырнул в угол влажное полотенце — резко, бесцельно. Движение ради движения. Он сел на край ложа. Полимер принял его вес без протеста, без упругости. И — опустил плечи. Всего на сантиметр. Щит, кованый веками, в этой немой, стерильной пустоте этого места дал трещинку. Микроскопическую. Достаточную. Вопрос Лауры пробил броню, застрял в плоти мозга. «И всегда так?» Да. Вначале был дождь. Тёплый, муссонный ливень над Калькуттой, барабанящий по навесу новорождённого очистительного комплекса. Вода, бывшая ядом, лилась прозрачным потоком. Рядом смеялся ребёнок, подставивший ладони под струю. В тот миг он ощутил не власть, а тяжёлую, тёплую правильность. Краткий миг, когда борьба оборачивалась созиданием. Этот миг длился до рассвета. Наутро кровь трёх саботажников растеклась по тому же мрамору, и дождь смыл её, не делая различий между чистым и нечистым. Дождь сменился грязью. Узкий переулок в Шанхае, вонь пороха, гари и разорванных кишок. Не битва — мясорубка в каменных тисках. Он дрался обломком арматуры, чувствуя, как хрустят кости, как тёплая жижа заливает лицо. Среди воплей он слышал лишь короткие хрипы своих, тех, кого пули настигали даже здесь, среди сверхлюдей. Победа обернулась стоянием на коленях в кровавой луже, держа за руку умирающего юношу, чьё лицо он помнил с первых дней в белых стенах лаборатории. А мы кто? — пронеслось тогда в голове. Спасители? Или просто новые чудовища, более эффективные в убийстве? Потом наступила тишина решенья. Тёмная комната в бункере, где на стенах мерцали карты чужих звёзд. Вокруг — не солдаты. Последние дети уродливой мечты, с пустотой в глазах. Мир отверг их «рай». Его голос, скрипящий от напряжения, произнёс приговор: «Мы уходим». Не «бежим». Уходим. Чтобы найти место, где они не будут ошибкой. В их взглядах не было надежды. Было леденящее облегчение, как у существа, выпущенного из капкана, даже если за ним, лишь холод космоса. Тишину сменил мрак. Не пробуждение по воле Маркуса. Пробуждение от себя самого. Годы спустя, в липком сне на вонючем «Келингоне». Его вырвало на свет не щелчком системы, а кошмаром, в котором он одновременно был и мальчишкой-калекой, которого волокут в лабораторию, и беспомощным наблюдателем, не способным пошевелить пальцем. Проснулся с рёвом, в поту, в абсолютной тьме. И в этот миг память вбила его обратно в собственное сознание, как гвоздь. Имя. Боль. Миссия. Это было не пробуждение. Это было насильственное возвращение в проклятый контур собственной жизни. А потом настала пустота. Тишина после взрыва. Не звук. Отсутствие звука. Экран «Возмездия», где только что теплились жизни его народа, его людей, его друзей, — и внезапная, ослепляющая вспышка. И — ничто. В тот миг внутри него взорвалась ярость. И в нём погас свет. Всё, что горело, двигало, заставляло дышать, обратилось в холодный пепел. Он кричал. Рычал. Метался бешенным зверём. Он потерял их. И с ними последнюю причину жить. Осталась лишь обугленная скорлупа, наполненная беззвучным воем. И сквозь этот вой много позже пробился хрустальный голос Лауры. «Они живы». Три слова. Они не вернули прошлое. Они нагрузили его спину новой тяжестью — долга, который он считал похороненным. И в этом был извращённый, мучительный покой. Пока они спят, ему есть ради чего не рассыпаться в прах. А теперь — Совал. Новая логика. Новая цель. Новые цепи, сплетённые из разума и необходимости. «Вы мыслите как угроза». Безупречно. И бесчеловечно. Он сидел, глядя на свои руки в полумраке каюты. Широкие ладони, паутина шрамов, свежие ссадины. Руки, запускавшие очистители и крушившие черепа. Руки, державшие штурвал корабля-изгнанника. Руки, беспомощно сжавшиеся от удара чипа. Усталость накрыла его не как волна, а медленно, как подступающая вода. Не в мышцах. Глубже. В костях. В самой сердцевине, где, может быть, ещё тлела искра чего-то, что когда-то было чем-то иным, кроме воли к власти и выживанию. Усталость от круга. Вечного. Борьба — ловушка — кровь — потеря — снова борьба. Века. Он пережил свою эпоху, свой триумф, своё падение. И всё, что получил — билет на новый виток той же карусели ада. Медленно, почти против воли, он наклонился вперёд. Локти упёрлись в колени. Ладони закрыли лицо, пальцы впились в кожу лба. Дыхание стало глухим, тяжёлым, единственным звуком в комнате. В горле встал тугой, горячий ком. Слёз не было. Не на что было тратить силы. Не было даже гнева. Было только это: тихое, окончательное, бесповоротное признание, прозвучавшее в немой пустоте сознания. Я устал. Мысль пронеслась не голосом Повелителя, Хана Нуньен Сингха. Шёпотом того самого, затравленного мальчишки из трущоб, который так и не понял, за что. Он просидел так, недвижимый, возможно, минуты, возможно, час. В совершенной тишине вулканской кельи. Позволив этой щемящей, детской слабости быть. Впервые за триста лет. Всего на миг. Потом отнял руки от лица. Глубоко, со свистом вдохнул. Воздух пах кальданом и чистотой. Он поднялся. Мускулы вновь обрели стальную упругость, воля — привычную концентрацию. Взгляд, острый и аналитический, скользнул по стенам, но видел уже не камень, а схемы, уязвимости, возможные ходы в игре, которую предложил Совал. Но где-то в самой глубине, под пластами расчёта и холодной ярости, теперь тлело это признанное истощение. И рождалось странное, чуждое, почти предательское желание, чтобы этот бесконечный круг где-нибудь, как-нибудь, наконец прервался. Не громом победы. Не светом славы. Просто… тишиной. Он погасил свет, и комната погрузилась в тьму, нарушаемую лишь слабым свечением контрольных индикаторов у двери. Он лёг на каменный ложемент. Глаза в темноте оставались открытыми. Он не спал. Он строил планы, прокладывал маршруты, взвешивал риски. Но теперь где-то на краю каждого расчёта, в самом дальнем углу стратегической карты, маячил призрак того тёплого дождя и детского смеха под чистой водой. И звучал тот же тихий, неумолимый вопрос, на который у него всё ещё не было ответа: «А могло ли быть иначе?» Ответа не было. Была только тьма, ровное дыхание корабля и одинокое бдение существа, которое слишком долго было орудием чужой воли и собственной ярости, чтобы вспомнить, как быть чем-то ещё. Вода облегала кожу жидким, чужим теплом. Не земная тяжесть, а текучая невесомость, настоянная на запахах сухой коры, растертых в пыль минералов, горьковатой смолы незнакомых деревьев. Вулканские масла. Лаура лежала неподвижно, раскинув руки вдоль гладких бортов купели, распустив в воду рыжую гриву волос. Они колыхались вокруг лица бурыми водорослями в призрачном потоке. Пар стлался над поверхностью, но не застилал мысли. Он их обнажал, делая каждую хрустально-острой, режущей изнутри. Она закрыла глаза. Под веками не было вспышек. Была текстура. Ткань. Дорогая, тонкая шерсть отцовского пальто под её пальцами в тот день. Пахла холодом кабинета, альпийским воздухом за стеклом и подспудным, неуловимым запахом власти, сухой пылью архивов и решений, влияющих на судьбы миров. Он тогда не смотрел на неё. Смотрел на свои безупречные, заснеженные горы. Необходимость. Ты лучшая. Самое важное дело. Его рука легла на плечо, не отеческая ладонь, а отполированный груз дипломатического расчёта. Под тканью пальто она нащупала жёсткую прокладку — каркас, не позволяющий смяться форме. Таким был он. Таким хотел видеть её. Что сломалось бы тогда, если б она стряхнула эту руку? Если б крикнула «нет» в лицо его ледяной уверенности? Всё. Стерлась бы, как голограмма. Осталась бы в своём кабинете в Прокуратуре, в коконе из юридических кодексов и скучных споров о торговых маршрутах. Карьера. Предсказуемое разочарование. Клетка с позолоченными прутьями, которую она выбрала бы сама, приняв его правила. Зная последствия — вонь порта и горящей изоляции, липкий холод лифта-гроба, хруст ломаемых костей в полуметре от неё, его глаза, остекленевшие от нечеловеческой боли чипа, предательскую дрожь в его железных мускулах, — отменила бы она тот кивок? Отозвала бы согласие? Нет. Ответ пришёл мгновенно. Беспощадный и от этого леденяще-страшный. Почему? Правда? Правда оказалась гнилой, смердящей, опасной. Справедливость? Какая справедливость, когда ты прячешься на чужом корабле, объявленная предателем. Истина? Холодный идол, не стоящий сломанных жизней. Причина была не в них. Причина была в нём. В том, как её разум, воспитанный на параграфах, цеплялся за вызов его интеллекта, как за ледоруб в шторм. В том, как всё её тело, забывшее о страхе, отзывалось на его близость — в тесноте салона, в дымном полумраке, в давящей тьме шахты. В том, как нечто в самой глубине, под слоями адвокатской безупречности, узнало в его ярости, его боли, его чудовищной, вековой усталости — родственную стихию. Так ураган узнаёт ураган. Любовь? Слово слишком мелкое, слишком бледное. Оно пахло дешёвым вином и глупыми сентиментами. Это было признание. Признание равной силы в ином. Признание, что против лжи системы, против циничного расчёта Совала и ледяного предательства отца есть только одно оружие, такая же абсолютная, бескомпромиссная, готовая на всё воля. Его воля. И теперь она была с ней связана. Добровольно. Лаура глубоко, до боли в рёбрах, вдохнула и резко ушла под воду. Тишина. Полная, давящая, великолепная. Звуки корабля превратились в глухой гул где-то в костях. Свет преломлялся, размывая её тело до призрачного пятна. Здесь не было вопросов. Было только решение. Оно созрело не сейчас. Оно зрело с того мига, когда она увидела, как дёргается мышца на его скуле под ударом чипа. С той секунды, когда её собственная ярость, белая и обжигающая, развернулась не на него, а на того, чей палец нажал кнопку. Она вынырнула, откинув со лба тяжёлую массу мокрых волос. Дышала редко, с хрипом. По лицу стекали капли, смешиваясь с чем-то солёным, что было уже не водой из купели. Она вышла, не вытираясь. Вода стекала с неё на тёплый сизий пол. Босая, оставляя тёмные следы, она прошла в нишу. Её планшет лежал на низком столике из тёмного, почти чёрного дерева. Взяла его. Пальцы скользнули по блестящей серебристой рамке. Развернула, вошла в систему. Не через главный портал. Через чёрный ход. Аварийные служебные протоколы. Тот самый ключ, что ей всучил отец, «на всякий случай». Ключ от клетки. Рычаг, который должен был оставаться только в её руках. Экран высветил схему — «Таламик-7». Лаконичная, смертоносная графика. Зелёный индикатор: АКТИВЕН. РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ. По договору с Совалом, деактивация завтра, после формальностей. Лаура ждать не стала. Завтра Совал передумает. Завтра найдётся «логичная» причина оставить чип в спящем режиме — на всякий случай. Завтра может прийти приказ, и протоколы перехватят управление. Её палец завис над виртуальной клавишей. «ПОЛНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ. НЕОБРАТИМО.» Это был уже не проступок. Это был разрыв. Разрыв договорённостей. Акт абсолютного недоверия ко всем. И акт слепого, безумного доверия — к нему. Вспомнила его руки на штурвале. Твёрдые. Не дрогнувшие ни разу. Его взгляд в кромешной тьме, где не было видно ни званий, ни прошлого. Его признание, вырванное тишиной и болью, которого больше не повторится. Наша передышка кончилась. Передышке конец. Теперь — свобода манёвра. Чтобы в следующей ловушке, в новой погоне, он мог драться на своих условиях. Чтобы его ярость принадлежала только ему. Чтобы кнопка оказалась навсегда сломана. Она нажала. Экран алел. Предупреждение: «КРИТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. ОТМЕНИТЬ?» «Нет.» Процедура верификации. Вспышка сканирования сетчатки. Датчик отпечатка. Голосовая команда. — Подтверждаю, — её голос прозвучал в тишине комнаты чётко, без дрожи. Зелёный огонёк померк, затлел и погас. Схема сменилась серым схематичным крестом и штампом: «ДЕВАЙС ДЕАКТИВИРОВАН. ФУНКЦИИ: СЛЕЖЕНИЯ, ПОДАВЛЕНИЯ, КОНТРОЛЯ — НЕАКТИВНЫ. ДЛЯ ПОВТОРНОЙ АКТИВАЦИИ ТРЕБУЕТСЯ ФИЗИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.» Она выдохнула. Воздух снова пах кальданом. И теперь пахнул её решением. Резким, чистым, как запах озона после грозы. Положила планшет на место. Руки не дрожали. В груди странное, пустое спокойствие, как после тяжёлой, но необходимой ампутации. Она сделала это не для него. Она сделала это ради них. Ради того хрупкого, смертоносного союза, что стал единственной твёрдой почвой под ногами. Чтобы в грядущей буре, о которой говорил Совал, они шли в бой не как надсмотрщик и зверь на цепи. А как два хищника. Свободные. Опасные. И необратимо связанные. Тишина на вулканском шаттле была не пустотой, а веществом. Плотным, стерильным, давящим на барабанные перепонки гулом на грани слышимости. Воздух пах озоном и вымороженным металлом. Свет, приглушённый и равномерный, не отбрасывал теней, стирая границы между телами и голыми стенами цвета пепла. Лаура стояла в центре каюты, босая, укутанная в чёрный шёлк халата. Рыжая грива волос струилась по плечу и спине потоками низвергнутой лавы. Внутри всё горело. Горело тихим, ясным пламенем решения, которое уже нельзя было отменить. От кружки с вулканским настоем в руке исходил едва уловимый пар, последняя претензия на что-то живое и тёплое в этом вымороженном логикой пространстве. Стук в дверь был точен, как математическая константа. —Войдите. Совал вошёл беззвучно. Его острые черты, бледные, будто выточенные из антарктического айсберга, в этом свете казались ещё неприступнее. Он не сел. Просто присутствовал, заполняя собой комнату. — Мисс Лермонт. Система зафиксировала деактивацию импланта T-7 в 02:47. Наш алгоритм предполагал синхронные действия после анализа угроз. Голос ровный, мелодичный, лишённый каких-либо обертонов. Не упрёк. Констатация аномалии в расчётах. Лаура поставила кружку. Звук керамики о пластик прозвучал нелепо громко. —Алгоритмы строятся на предпосылках, посол. Моя предпосылка изменилась. — Обоснуйте. — Его взгляд, тёмный и непроницаемый, скользнул по её лицу, будто считывая не слова, а биохимические реакции. — Первое: безопасность. Активный, даже в спящем режиме, чип — это канал. Если «Си'Рилан» имеют доступ к архивам Секции 31, они получают и код доступа. Дистанционная активация в критический момент превратит вашего «актива» в неуправляемую бомбу у вас на борту. Я устранила уязвимость. Совал слегка склонил голову. Всего на градус. Логично. — Второе: эффективность. Вы хотите охотиться на тень, используя другую тень. Чтобы тень двигалась в нужном вам направлении, ей нужна иллюзия свободы воли. Цепь, даже невидимая, порождает сопротивление. Тратит ресурсы на её поиск и уничтожение. Теперь его ресурсы целиком — ваши. — Риск, — произнёс Совал. — Вы отказываетесь от тактического рычага. — Я заменяю рычаг принуждения на стратегию вовлечённости, — голос Лауры окреп, в нём зазвенела та самая сталь, что выводила из себя судей в зале Фемиды. — Он исходит из логики выгоды. Его выгода теперь совпадает с вашей не потому, что его шантажируют болью, а потому, что путь к его собственным целям лежит через ваши. Я всего лишь… убрала раздражитель, мешающий ему это увидеть. Пауза повисла в воздухе, густая и звонкая. Совал изучал её. Не как угрозу или питомца. Как переменную, которую он не до конца просчитал. — Ваш метод неортодоксален. Эмоциональная составляющая очевидна. — Эмоция — катализатор, а не топливо, — отрезала Лаура. — Топливо — логика. Мы в одной лодке, посол. И я предпочитаю, чтобы человек за веслом был в здравом уме и твёрдой памяти, а не с кляпом в горле и электрошокером у виска. Это повышает наши общие шансы на успех на 18,7 процентов, если вам нужна цифра. Уголок тонких, бескровных губ посла дрогнул. Почти неуловимо. Что-то вроде вулканского эквивалента улыбки. —Ваша аргументация… имеет право на существование. Брифинг через час. Будьте готовы. Он развернулся и растворился в коридоре, оставив после себя лишь лёгкое завихрение стерильного воздуха. Его дверь была приоткрыта. Щель, тёмная и манящая, как провал в иной, более плотный и жаркий мир. Она вошла без стука. Он лежал на ложементе, неподвижный, как надгробие. Простыня сползла, открывая торс — творение безжалостных хирургов Маркуса. Совершенное. Холодное. Почти без шрамов, только несколько свежих, розовых линий, памятников их недавнему безумию. Свет синего аварийного индикатора лизал его кожу, подчёркивая каждую выпуклость мышц, каждую впадину. Это была не человеческая плоть, а архитектура. Орудие, заключённое в безупречную, смертоносную форму. Она присела на корточки и позволила себе смотреть. Нагло, жадно, вопреки всей логике и приличиям. Её взгляд скользил по резкой линии ключицы, падал в ложбину между грудных мышц, блуждал по плоскому животу. Он дышал так медленно, что казалось, не дышал вовсе. Лицо… Лицо, изменённое, но неузнаваемо прекрасное в своей ледяной отстранённости. Высокие скулы, тёмные брови, губы, тонкие и резкие. И волосы чёрные волны на серой подушке. Но главное — глаза. Даже закрытые, она знала их цвет. Антарктический лёд. Тот, что крошится под гусеницами вездехода с сухим треском и хранит в глубине пустоту в миллионы лет. Мысль ударила её, простая и животная: прикоснуться. Провести кончиками пальцев по тому месту, где бьётся сонная артерия на шее. Узнать, горячая ли его кожа или холодная, как всё вокруг. — Насмотрелась? — голос вырвался из темноты, низкий, с хрипотцой недавнего забытья, но абсолютно трезвый. Она не вздрогнула. Просто медленно перевела взгляд с его торса на лицо. Глаза были открыты. Ледяные, пронзительные, видящие всё. В них плескалась не насмешка, а что-то вроде усталого любопытства. — Дремал, — сказал он, и уголок его рта дрогнул. — Привычка. Не ожидал, что моя смена караула будет так… пристальна. Лаура выдохнула. Воздух сгустился в лёгких, стал сладким и тяжёлым. —Мне есть что сказать. — Вижу. Говори. Он приподнялся на локте. Мышцы плеча плавно перекатились. Теперь они были на одном уровне. Слишком близко. От него исходило тепло. Настоящее, животное, нарушающее законы этого холодного мира. — Чип, — сказала она, глядя прямо в его голубые бездны. — Я его отключила. Полностью. Навсегда. Ни слежения, ни контроля, ни боли. Только если кто-то не вскроет твой череп и не впаяет новый. Тишина. Она была оглушительной. Он не двигался. Казалось, даже не дышал. Его взгляд впился в неё, сканируя, слой за слоем, сдирая кожу, мышцы, добираясь до костей и дальше до самой сути поступка. Ища подвох. И не находя. — Почему? — спросил он наконец. Голос был тише, лишённым всякой стальности. Почти человеческим. — Потому что Совал хочет использовать тебя как скальпель. А скальпель, который боятся уронить, режет плохо, — её слова лились быстро, обжигая. — Потому что в этой игре нам нужно быть не инструментом и рукой, а одним организмом. Потому что… — она запнулась, сглотнув ком в горле. — Потому что я устала быть частью машины, которая только и делает, что ставит клейма и вживляет чипы. Он не сказал «спасибо». Это слово умерло бы в ледяном воздухе, ничего не значило. Но что-то в нём сдвинулось. Рухнула не стена, целый ледник, копившийся веками, и из-под него показалась твёрдая, обожжённая порода настоящего. Медленно, почти невероятно, он поднял руку и провёл пальцами по собственному затылку. Там, где была крошечная метка системы. Жест был странным — одновременно проверкой и… почти нежностью. — Значит, — его губы тронуло подобие улыбки, но в глазах оставалась абсолютная серьёзность, — в следующий раз, когда мир полезет на меня с ножом, я смогу позволить себе роскошь настоящей ярости. Без преждевременного отключения. Это была шутка. Горькая, выстраданная, отливающая кровью. Но шутка. И в ней было признание. Лаура почувствовала, как внутри что-то тает. Ледяная скорлупа вины, страха, долга. А на её месте разливается тепло. Слабое, ещё робкое, но живое. — Только если это будет стратегически оправданно, — выдавила она из себя, чувствуя, как дрожат её собственные губы. Он кивнул. Один раз. Чётко. И его взгляд стал острым, сосредоточенным, совместным. —Тогда обсудим нашу стратегию. Совал что-то сказал? Мост был построен. Не из доверия — из расчёта. Из понимания, что их аномалии, их ярость, их холод и их жар, сложенные вместе, дают шанс. Не на спасение. На контрнаступление. И где-то в глубине, в самой тёмной и запретной части её сознания, теплилась мысль: она хотела не только видеть, как свет играет на его идеальной коже. Она хотела узнать, каков он на вкус. Соль, металл и та древняя, первозданная ярость, что не поддалась никаким хирургам. Но это было потом. Сейчас был только гул шаттла, ледяной свет и двое изгоев, нащупывающих новую опору в рушащемся мире. Брифинговая комната была апогеем вулканской эстетики. Абсолютный куб. Стены, пол, потолок, матово-серые панели, поглощавшие свет и звук. В центре парил голографический проектор, холодное синее ядро, от которого расходились концентрические круги данных. Ни стульев, ни стола. Только стоячее пространство для анализа. Для медитации над хаосом. Лаура вошла первой, ощущая, как стерильный воздух обволакивает её кожу, пытаясь проникнуть под ткань комбинезона. Через три секунды в дверном проёме возник силуэт Хана. Он вошёл не как гость, а как элемент, внедряемый в систему. Его шаги были беззвучны, взгляд сразу прилип к голограмме, сканируя бегущие строки сокрушительной скоростью. Совал материализовался у противоположной стены. Он не вышел, он просто был там, будто дешифровался из самой субстанции корабля. — Мы начинаем, — его голос раздался без предисловий, сливаясь с низким гулом энергетических сердец. — Цель: установить или опровергнуть связь между радикальной фракцией «Си’Рилан» и синдикатом «Изумрудная Сеть». Предмет связи: технология генетического кодирования на основе украденных архаичных образцов. Голограмма взорвалась каскадом схем. Древо влияния Си’Рилан, несколько вулканских учёных, два члена Высшего совета, сановник из посольства на Андории. Их философия: очищение логики от эмоций через тотальный контроль. Не подавление. Упразднение. — «Изумрудная Сеть», — продолжил Совал, и рядом всплыли новые данные: теневая торговая платформа, специализация — информация и биоматериал. Зафиксированные контакты с орендарскими пиратами, ференгийскими арт-дилерами. — Их интерес: артефакты телепатического усиления. Ритуалы «Кхон-су». Запретные технологии контроля разума. Хан стоял неподвижно, лишь глаза его метались, строя невидимые связи. —Точка пересечения, — произнёс он, не как вопрос, а как утверждение. —Логично, — кивнул Совал. На голограмме между двумя древами зажглась тонкая нить. — Шесть месяцев назад с исследовательской станции «Т’Лашт» были похищены нейрографические матрицы. Официально — несанкционированный эксперимент. Неофициально — работа «Си’Рилан». Через две недели матрицы были предложены на чёрном аукционе «Сети» на станции «Баал-Нор». Покупатель — неизвестен. Платёж прошёл через подставные счета, ведущие в финансовый хабе Ференгинарского Альянса. Лаура чувствовала, как в её сознании щёлкают шестерёнки. Не эмоции. Механика дела. —Вам нужны неопровержимые доказательства. Цепочка переводов. Физический носитель. —Верно, — взгляд Совала скользнул по ней. — Агентурная сеть на станции «Баал-Нор» скомпрометирована. Вы, как внешние элементы, непредсказуемы. Ваша задача: внедриться на аукцион. Найти след матриц или их покупателя. Установить канал связи с «Си’Рилан». — Под каким прикрытием? — спросил Хан. В его голосе звучал уже не интерес, а холодная деловитость. —Коллекционер раритетов. С нейтральных миров Пояса Ориона. С деньгами, добытыми непонятно где, и интересом ко всему… необычному. Ваша легенда уже встроена в базы данных «Сети». Вы — Каррик Вейл. Лаура ощутила лёгкий укол. Ваша легенда. Он говорил с Ханом. А она… —А я? — её голос прозвучал едва дрогнув. —Вы — его советник по правовым и… этическим вопросам, — Совал повернул к ней голову. — Ардрия Кейн. Ваша задача — обеспечить легальную составляющую сделок и быть его сдерживающим фактором. Вульканская логика предполагает, что ваше наличие снизит вероятность его спонтанных… проявлений на 40%. На губах Хана дрогнуло подобие улыбки. Он понял иронию. Его, хотели сдерживать тем, кто только что снял с него последний тормоз. — Станция «Баал-Нор», — вывел Совал на голограмму трёхмерную модель: грязный, обраставший, как ракушками, доками и незаконными пристройками космический сброд. Нейтральная территория. Закон там — тот, у кого больше кредитов или огневой мощи. — Аукцион состоится через 72 часа. У вас есть двое суток на подготовку и изучение материалов. Транспорт и экипировка будут предоставлены. Голограмма погасла. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только слабым свечением панелей. Тишина снова стала осязаемой. — Вопросы? — спросил Совал. — Да, — шагнул вперёд Хан. Он больше не смотрел на проектор. Он смотрел на вулканца. — Что, если доказательство не нужный предмет, а человек? Покупатель. Или представитель Си’Рилан на аукционе. — Тогда ваша задача усложняется, — ответил Совал без паузы. — Живой свидетель ценнее, но и опаснее. Его изъятие станет актом прямой конфронтации. Шансы на успех снижаются с 68% до 31%. Риск допустим только при стопроцентной уверенности. — Ничего не бывает стопроцентным, — тихо произнесла Лаура. —Кроме смерти и логических констант, — парировал Совал. — Но я понимаю вашу мысль. Поэтому вам будет предоставлен канал экстренной связи. И координаты молчаливого убежища, если всё пойдёт не по алгоритму. Это был план. И план Б. И намёк на то, что их могут отсечь, если что. — Мы готовы, — сказал Хан. И это «мы» прозвучало естественно, как дыхание. Совал в последний раз оценивающе взглянул на них не как на угрозу или питомцев. Как на аномальную переменную, которую он вводил в уравнение. Затем кивнул, столь же беззвучно, как и появился, и вышел. Дверь закрылась. Их снова было двое в стерильном кубе, залитом голубым светом данных. Голограмма погасла, оставив лишь слабый ореол на сетчатке. — Каррик Вейл, — произнёс Хан, пробуя имя на вкус. В его устах оно звучало как насмешка. — Коллекционер. Интересно, что он собирает, кроме проблем. — Ардрия Кейн, — отозвалась Лаура, глядя на него. — Сдерживающий фактор. Какая ирония. Он повернулся к ней. Голубые глаза в полумраке светились внутренним светом, отражением экранов, которых уже не было. —Ты будешь меня сдерживать, куратор? —Нет, — её ответ был мгновенным и твёрдым. — Я буду направлять. Чтобы твоя ярость била точно в цель. А не растекалась… хаосом. Он замер, изучая её. И снова — тот сдвиг, почти невидимый. Принятие. —Тогда нам нужно изучить наше прикрытие, — он шагнул к месту, где была голограмма, и коснулся панели на стене. В воздухе всплыли досье: привычки, вкусы, кредитная история Каррика Вейла. — Вейл любит экзотические спирты и опасные артефакты. Он азартен. Безрассуден. Имеет связи с синдикатами, но не входит ни в один. Идеальная маска. Лаура приблизилась, её плечо почти касалось его руки. Она чувствовала исходящее от него напряжение, сфокусированное, как лазер. —Ардрия Кейн, — она читала своё досье вслух. — Юрисконсульт с Тумело-4. Специализация на межвидовом праве собственности. Скептик. Циник. Работает на Вейла, потому что он щедро платит, и она… находит его авантюры интересными с профессиональной точки зрения. Она подняла взгляд на Хана. —Нам нужно не просто играть. Нам нужно стать ими. Хотя бы на время. — О, это просто, — в его голосе прорвалась та самая, опасная полуулыбка. — Я десять лет играл роль того, кем не являлся. Ты сыграешь свою. А что внутри… пусть останется внутри. Он был прав. Эта комната, этот корабль, эта миссия всего лишь новая сцена. А за её кулисами оставались ярость, боль, усталость. И странное, новорожденное доверие, хрупкое, как первый лёд. — Начинаем, — сказала Лаура, и её пальцы уже летели над интерфейсом, вызывая файлы, карты станции, досье на известных брокеров «Сети». Их 48 часов спокойствия кончились. Теперь начинался отсчёт до погружения в хаос. Изучение материалов превратилось в битву за детали. Голубое свечение голограммы выхватывало из полумрака их лица, сосредоточенное, лишённое всего, кроме жадного поглощения информации. Они стояли плечом к плечу, не соприкасаясь, но образующее единое энергетическое поле. Воздух гудел от тихого потока данных. Хан впивался взглядом в схемы станции «Баал-Нор». Его пальцы порхали в воздухе, масштабируя изображение, вычленяя слабые места: грузовой сектор G-7 с неконтролируемой вентиляцией, слепую зону в системе наблюдения возле доков Орианских контрабандистов, расписание патрулей частной службы безопасности «Когти Таш». —Здесь, — его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. На голограмме замигал маркер — заброшенный тоннель системы терморегуляции, ведущий в закрытый аукционный зал уровня «Омега». — Инфракрасные барьеры. Устаревшая модель. Их можно перенастроить, а не взламывать. Оставим петлю в записях на 4,3 секунды. Достаточно. Лаура, в свою очередь, погрузилась в биографии. Её взгляд скользил по строкам, вылавливая несоответствия. —Каррик Вейл, — бормотала она, — три инцидента с нарушением таможенных протоколов на Гефесте. Урегулировано штрафами. Слишком аккуратно для такого «безрассудца». Значит, у него есть прикрытие в администрации. Или он сам — прикрытие для кого-то большего. Она посмотрела на Хана. —Тебе нужно будет не просто играть роль. Тебе нужно будет объяснить эти штрафы. С циничной ухмылкой и намёком на то, что ты заплатил не только кредитами. Им нужно почувствовать, что у тебя есть грязь, которой можно угрожать. Это вызовет доверие. Он кивнул, не отрываясь от схемы. Его разум работал на нескольких уровнях: архитектура станции, психология цели, её юридические поправки. —Ардрия Кейн, — вдруг сказал он, переключаясь. — Она слишком чиста для такого клиента. Нужен изъян. Не криминальный. Личный. Лаура замерла, чувствуя, как его аналитический взгляд теперь прицельно направлен на неё. Не на тело. На легенду. —Что ты предлагаешь? —Азарт, — выдавил он, и в голосе прозвучала тень той самой ухмылки, которую он только что описал. — Не к деньгам. К риску. Ты идёшь со мной, потому что адреналин от этих сделок — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой после провала на процессе по делу о межзвёздном мошенничестве три года назад. Ощущаешь вкус. Это был удар ниже пояса. Точный. Грязный. И идеальный. Лаура сглотнула, представив эту деталь — невыдуманную усталость от бесконечных параграфов, тоску по чему-то острому. —Хорошо, — выдохнула она. — Значит, я не просто твой щит. Ты — мой наркотик. Точнее, твои поступки. В воздухе между ними повисло напряжение нового рода. Не опасности. Совместного творения. Они лепили из глины лжи двух живых людей, вдувая в них призраки своих собственных демонов. Час спустя их позвал Совал. Не голосом. Просто дверь в дальнюю стену куба беззвучно отъехала, открывая узкий коридор-шлюз, ведущий не в жилые отсеки. — Арсенал, — коротко пояснил вулканец, возникший, как тень, в проёме. — Ваша экипировка должна соответствовать легенде, но позволять действовать. Помещение за шлюзом было столь же аскетичным. На матовых стеллажах лежали не оружие, а его заготовки. Базовые модели фазеров, разобранные на модули. Универсальные скафандры для разных атмосфер. Гаджеты слежения, шифраторы, генераторы полей. Хан подошёл к столу с оружием. Его движения стали экономичными, точными. Он не выбирал самое мощное. Он собирал инструмент. —Фазер типа-2, — произнёс он, беря компактный пистолет. — Но с перепрошивкой модулятора. Чтобы стрелять не оглушающим, а болевым импульсом низкой мощности. Для допросов. И для демонстрации жестокости Вейла. Он разобрал и собрал устройство за двадцать секунд. Вулканский техник, стоявший в стороне, слегка приподнял бровь. Лаура тем временем изучала коммуникаторы. Её выбор пал на тонкий браслет-чип. —Нужна скрытая линия связи. Не через основной канал. Прямая радиосвязь на зашифрованной частоте. На случай, если наши официальные устройства изымут. —Логично, — отозвался Совал. — Частота будет предоставлена. Имплантируемые датчики жизнедеятельности также рекомендованы. Хан обернулся. Его ледяной взгляд упал на вулканца. —Нет имплантов. Никаких следов под кожей. «Сеть» сканирует на такое. Вейл — параноик и технофоб в вопросах личной безопасности. Доверяет только тому, что может видеть и сломать. Совал замер на секунду,обрабатывая. —Принято. Тогда — подкожные нанотрансмиттеры в составе питательного геля. Выводятся через 96 часов. Это был компромисс. Хан кивнул. Лаура взяла со стеллажа комплект одежды. Не униформу. Стильную, тёмную, многослойную кожу для Ардрии Кейн, дорогую, но не броскую. В складках куртки были карманы для гаджетов. В пряжке пояса записывающее устройство. —Обувь, — сказала она, примеряя высокие ботинки. — Нужен скрытый отсек в каблуке. Для крайней меры. Она не уточняла, для какой. Все и так поняли. Для яда. Для микровзрывчатки. Для единственного кристалла дилития, который можно пронести через любые сканеры и который в нужный момент ослепит их всех. Подготовка заняла ещё три часа. Они примерили, проверили, отрегулировали. Техник-вулканец вносил коррективы с ледяной эффективностью. Совал наблюдал, изредка давая уточнения по протоколам «Сети». Когда всё было закончено, в арсенале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением оборудования. Они стояли посреди комнаты, уже не в своих простых комбинезонах, а в коже своих новых ролей. Хан в тёмном, слегка асимметричном костюме, подчёркивавшем его неестественную, хищную грацию. Лаура — в облегающем, но строгом ансамбле, где каждая деталь говорила: «Я здесь не для украшения». — Отбой на восемь часов, — нарушил молчание Совал. — Завтра — финальный инструктаж и вылет. Ваш транспорт уже на подходе. Они молча прошли мимо него, обратно в коридор. Шли по стерильным тоннелям шаттла, и только теперь Лаура осознала глубину усталости. Она копилась в костях, в висках, за глазами. Но это была хорошая усталость. Усталость после создания оружия. У её каюты они остановились. Хан повернулся к ней. Голубые глаза в свете коридорных панелей казались почти прозрачными. —Ты хорошо придумала про азарт, — сказал он без предисловий. —Это был твой ход. —Но ты приняла его. Не отвергла, как слабость. — Он изучал её лицо, будто видел впервые. — Ты готова стать Ардрией? Не просто играть. Стать. —А ты готов стать Карриком? Тот ведь… почти не скрывает, что он ублюдок. —О, — на его губах вспыхнула та самая, опасная и обезоруживающая улыбка, — это самая простая часть. Я ведь и есть ублюдок. Просто другой степени отделки. Он не ждал ответа. Повернулся и пошёл к своей каюте. Но сделал два шага и замер. —Лаура. Она уже взялась за ручку, обернулась. —Да? —Спасибо, — произнёс он так тихо, что слова почти не было, только движение губ. Но она увидела. И он исчез за своей дверью, оставив её одну в холодном, гулящем сквозняке коридора. В каюте Лаура сбросила новые ботинки, чувствуя, как каменный пол холодит ступни. Она подошла к узкому иллюминатору. Снаружи был не космос, а ничто, искривлённое подпространство, смазанное в молочные полосы. Их шаттл нёсся к точке рандеву. Она приложила ладонь к холодному стеклу. В отражении на неё смотрела не она. Смотрела Ардрия Кейн — женщина с глазами, в которых горела не ярость, а холодный, ненасытный интерес. Женщина, следующая за своим опасным клиентом в ад, потому что только на краю она чувствует вкус настоящего воздуха. Хан был прав. Играть было мало. Нужно было стать. Она потушила свет и легла на ложемент. Перед закрытыми глазами плыли схемы станции, лица брокеров, строчки досье. И поверх всего — его голос. «Я ведь и есть ублюдок. Просто другой степени отделки». Впервые за много дней её сон не был чёрным и пустым. Он был наполнен призрачным синим светом голограмм и ощущением острого, как бритва, предвкушения. Завтра начиналась охота. А сегодня… сегодня они вдвоём выковали себе новые лица. И где-то в глубине, под слоями легенд и расчётов, эти новые лица начинали казаться роднее старых. Транспорт оказался не кораблём, а организмом. Старое ференгийское судно-невидимка класса «Тень», купленное Секцией 31 и вычищенное до стерильного блеска, но сохранившее в своих извилистых коридорах запах чужих жизней — специй, пота, обмана. Его системы гудели на иной, более грязной частоте. Здесь не было вулканской тишины. Здесь металл поскрипывал, гравитация плавала, а из вентиляции временами доносился шепоток переговоров с забытых стыковок. Их каюты были смежными. Без люка между ними, но с тонкой, как пергамент, переборкой, через которую проникал любой звук. Лаура слышала, как он двигается за стеной. Не шаги, скорее, перемещение массы, точное и экономное. Скрежет застёжки на планшете. Глухой стук постукивающих по интерфейсу пальцев. Тишина в его каюте была иного качества, не покой, заряженное ожидание, как у хищника в засаде. Они встретились в общей зоне через час после прыжка в варп. Хан уже был в роли. Не полностью, ещё без циничной ухмылки Вейла, но его осанка изменилась. Плечи опустились, став менее военными, более расслабленно-опасными. Он развалился в кресле у иллюминатора, наблюдая, как звёзды растягиваются в полосы. — Твой вулканец дал нам любопытный контекст, — произнёс он, не глядя на неё. — Оказывается, «Сеть» на «Баал-Норе» возглавляет бывший офицер звёздного флота. Коммандер Элис Торн. Списанная после инцидента с телепатическим взломом на борту «Аркхэма». Она ненавидит телепатов. А торгует их технологиями. Лаура села напротив, чувствуя, как грубая ткань кресла неприятно трётся о шелковую подкладку её новой куртки. —Это делает её либо идеальным посредником для Си'Рилан — она эмоционально вовлечена и предсказуема. Либо их смертельным врагом. —Или и тем, и другим одновременно, — Хан наконец посмотрел на неё. Голубые глаза в тусклом свете общей зоны казались глубокими, как колодцы. — Ненависть — лучшая приманка для контроля. Её можно направить. Си'Рилан могли предложить ей инструмент для мести всем телепатическим расам. А взамен получить канал для сбыта и поле для экспериментов. Лаура представила это. Офицер, преданная службе, сломленная собственным разумом, ставшим оружием против неё. Теперь она продаёт оружие другим. Закрытая петля отчаяния. —Нам нужно будет с ней говорить. Не как покупателям. Как… сочувствующим. —Ты будешь говорить, — поправил Хан. — Ты — Ардрия. Циничный юрист, который видел, как система ломает людей. Ты можешь понять её. Я буду Карриком. Меня интересует только товар и его потенциал. Я буду давить на неё жаждой сделки. Ты… будешь ловить её на слабости. Это была тонкая игра. Балансирование между давлением и сочувствием. Лаура почувствовала холодок азарта, того самого, который они встроили в легенду. Это был не просто расчёт. Это была почти интимная манипуляция. —А если она увидит подвох? Если она сама телепат? —Совал предоставил блокираторы нейронного поля, — он кивнул на тонкие обручи в пластиковом футляре на столе. — Ношук. Для нас они будут в застёжках. Но они не скроют мысль — только заглушат её для сканирования. Мысли должны быть чисты. Ты должна верить в свою роль. Я — в свою. Он говорил «ты должна», но в его взгляде читалось «мы должны». Это было совместное погружение на дно. Они провели следующие несколько часов, шлифуя детали. Проигрывали диалоги. Хан примерял на себя интонации Каррика, напыщенные, с придыханием на опасных темах, с внезапными вспышками раздражения. Лаура оттачивала холодную, но живую иронию Ардрии, её умение вставить язвительное замечание, которое одновременно унижает и располагает. В какой-то момент, отрабатывая сцену возможного конфликта с охраной, Хан резко встал, изображая вспышку гнева Вейла. Он был внезапно близко. Слишком близко. Лаура инстинктивно отшатнулась, ударившись спиной о стенку. Он замер, его лицо в сантиметрах от её. Дыхание — ровное, горячее. Глаза сканировали её реакцию не как Хан — как Каррик, оценивающий слабость своего советника. — Боишься? — прошептал он голосом, в котором смешались насмешка Вейла и что-то ещё, настоящее. —Нет, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Профессионально предостерегаюсь. Твой персонаж — нестабилен. Мой — должен это учитывать. —Учитывать, — он медленно отступил, разрывая напряжение, которое повисло в воздухе плотнее, чем вулканская атмосфера. — Или использовать. Он снова стал Ханом. Но момент остался. Как шрам. Как зарубка. За двенадцать часов до прибытия на «Баал-Нор» Совал вызвал их на финальную связь. Его голограмма, мерцающая и статичная, возникла в центре обшей зоны. —Обновление, — начал он без предисловий. — Агент на станции подтвердил: на аукционе будет лот номер семь. Засекречен. Описание: «Пси-матрица тета-уровня, источник — вулканские экспедиционные архивы». Это украденные с «Т’Лашт» матрицы. Ваша задача — не покупать их. Ваша задача — отследить, кто купит. И по возможности, идентифицировать представителя Си'Рилан, который, по нашей информации, будет наблюдать за сделкой. —Наблюдать, но не участвовать, — уточнил Хан. —Верно. Его присутствие — знак доверия и контроля. Он будет где-то на верхних ярусах, в закрытой ложе. Мы предоставим вам схему систем наблюдения ложи. Вам нужно будет получить визуальное подтверждение. —Риск высок, — заметила Лаура. — Если он нас вычислит… —Шанс быть вычисленными — 34%. Шанс быть уничтоженными в случае вычисления — 89%. Логика миссии требует принятия риска. У вас есть альтернативные цели? —Да, — твёрдо сказал Хан. — Элис Торн. Если мы не возьмём наблюдателя, мы берём её. Она — живое звено. Её можно сломать информацией, которую дадите вы, посол. Вулканец на голограмме едва заметно кивнул. —Допустимо. Канал связи будет активен. Удачи. Голограмма погасла. Оставшееся время тянулось вяло, как смола. Лаура пыталась заставить себя поспать, но сон не шёл. За стеной тоже стояла тишина, но та, что перед бурей. Она встала и вышла в узкий коридор, ведущий к крошечной наблюдательной рубке в носовой части. Там был единственный настоящий иллюминатор. За ним уже не было варп-полос. Был обычный космос. И на его фоне — грязная, уродливая гроздь «Баал-Нора». Станция, как раковая опухоль, обрастала доками, антеннами, незаконными пристройками. Мигали аварийные огни, сновали крошечные, как мошки, челноки. Она услышала шаги. Твёрдые, уверенные. Он встал рядом, тоже глядя в иллюминатор. Не как Каррик. Как Хан. Как человек, видевший сотни таких станций. —Помнишь, что я сказал про ублюдков разной отделки? — его голос был тихим, почти задумчивым. —Помню. —Вот это, — он кивнул в сторону станции, — это питомник ублюдков. Всех мастей. И мы сейчас войдём туда, притворившись своими. — Он повернулся к ней. Его лицо в отблесках сигнальных огней было строгим, без намёка на игру. — Страх — это нормально. Он держит в тонусе. Но нельзя давать ему вести. Веди его сама. Всегда. Это был не инструктаж. Это было напутствие. От того, кто знал в страхе всё. —А что ведёт тебя? — спросила она, сама не зная, зачем. Он смотрел на станцию,и в его глазах отражались мириады огней, как в ледяной глыбе. —Ярость уже не ведёт. Усталость — слишком пассивна. Сейчас… ведёт любопытство. Интересно, смогу ли я сломать их игру, используя их же правила. Интересно… — он запнулся. —Что? —Интересно, получится ли у нас. Он не смотрел на неё. Смотрел в космос. Но слово «у нас» повисло в воздухе рубки, став третьей реальностью, после страха и ярости. Реальностью, которая была хрупче, но прочнее всех. Сигнал на панели прозвенел, разрезая момент. Автопилот отключался. Пора было занимать места в капсуле для стыковки. Хан развернулся и пошёл к выходу. На пороге он обернулся. —Ардрия, — произнёс он, впервые назвав её этим именем не в упражнении. В напоминании. —Каррик, — кивнула она в ответ, чувствуя, как маска прирастает к коже, становясь частью лица. Они вышли из рубки — уже не Хан и Лаура, а два призрака с чужими именами и общей целью, шагающие в пасть питомника ублюдков. Гул ференгийского двигателя перешёл в визгливое завывание торможения. «Баал-Нор» приняла их в свои объятия.