Глава I

Эррор ввалился в антипустоту плашмя, зашипев от заполняющих сознание ошибок, чьих-то визгов – своих или чужих – не понимал, но очень хотелось всех заткнуть. Тело развалилось – не так, как обычно, а так, словно это уже произошло. Собственная, итак неполноценная душа, в мгновение покрылась тонкой паутиной трещинок, раскалываясь сначала едва заметно, с каждой секундой отмирая всё сильнее и быстрее. Она мигала и сжималась от боли, грозясь разлететься в любую секунду. Последний жест отчаяния – в панике выцепить нити, оплести ими свою душу, прямо как в прошлом он оплетал чужие, сцепить всё крепко-накрепко, лишь бы не развалилось и заросло сразу же, будто ничего никогда не происходило. Сердце продолжало покалывать, пока до него не дошло – не спасёт уже ничего. Эррор был готов увидеть прах, осыпающийся с его костей, код, разрушающийся у него на глазах - что угодно, что могло бы свидетельствовать о неизбежном конце его тщетной жизни. Он был даже готов признать, что боится умереть - вот так, посреди тщедушного ничто, что он стремглав обозвал домом за неимением лучших вариантов. И ведь знал же, что смерть ходит за ним волчком, знал, что боится её. Боится её, той самой смерти, которую он, год за годом, с удачей чёрной кошки мог лишь отсрочивать, осознавая свою смертность как никто другой. Все, кто хоть единожды сталкивался с ходом дел в мультивселенной, знали: «Что жизнь для разрушителя миров – то сотня невинных жертв для остальных». Его это не расстраивало. Не сейчас, уже нет. Эррор на подкорке понимал, что делает всё правильно, что его ненависть никогда не была безосновательной, что он тоже своего рода хранитель мультивселенных. Изощрённо, истерично и психически нестабильно, но он лечил, даже если ради этого требовалось пожертвовать собственной головой и нацепить добровольное клеймо психопата, которое совсем скоро стало основой его личности. Похоже, голоса никогда не шутили, когда ехидно признавались, что любой разрушенный мир в конечном счёте порождает два новых, усовершенствованных, более сильных и стабильных. Видимо именно в этом и заключалась роль Эррора – отсеивать слабое звено, осуществлять искусственный отбор, даруя простор новой жизни. Он почти смеётся от ироничности ситуации, но вместо этого случайным образом отхаркивает только больше кровавых сгустков. В голове проносились разные воспоминания, урывками бьющие по её стенкам. Он вспоминал самые приятные немногочисленные события – дни спокойствия, иногда даже счастья, когда он мог остаться наедине с собой, без изматывающих битв, без незапланированных гостей, без не замолкающих ни на секунду голосов, – без помех, без ничего, только он и тишина, Оутертейл, куклы, шоколад и выполненная удачно работа, сопровождаемая новыми волнами ненависти и пустых угроз. Эррор – не идиот, чтобы обижаться на нелюбовь к нему. «Понять и простить» - никогда и ни при каких обстоятельствах не могло быть про него. Вспоминал и плохое: своё рождение в антипустоте со вбитым глубоко в надкостницу требованием - уничтожать, которое позже стало его единственной целью и путеводным светом. Плохого в его жизни, вообще-то, было очевидно гораздо больше, но всё это было такой обыденностью, привычкой, что, говоря начистоту, это и вовсе стало трудно называть «плохим». Неприятным? Да. Обидным? Самую малость. Думал он, почему-то, о многих: о Блу, который был практически единственным, кто относился к Эррору с дружелюбием, независимо от того, что разрушитель делал, хотел делать или что делать ему приходилось; думал о Найтмере – отстранённом, но понимающем, даже если руководствовался тот только личной выгодой – плевать, все они такие; думал о Инке, всегда казалось маячившим на периферии, чересчур навязчивом и порой пугающем, с противным запахом химии, волочившимся за ним следом. Дрим, Фреш, Рипер, даже КорФриск – многие из них – сменялись силуэтами кричащих в исступлении монстров и людей, которым когда-то не повезло оказаться в ловушке из режущих нитей, разрывающих тела поразительно легко. . Эррор, несмотря на приложенные усилия, своими же нитями ощущал, что проекция души готова разлететься в один момент. Он бился не столько от боли в уничтоженном теле, сколько от мыслей, которые лезли в сознание ещё агрессивнее, чем пресловутые голоса. Отсчитывать секунды до смерти – занятие глупое, но на большее его бы всё равно не хватило. Эррор считал: двадцать процентов, восемнадцать, десять… Одна. Душа, издав жалобный писк и покрывшись лагами в последний раз, рассыпалась осколками подобно карточному домику посреди ветреного поля. Эррор замжурился… Не дышал, да и не мог. Прошла одна минута, затем третья, пятая, пока разрушитель не понял – он жив. Тишина оглушала набатом, заставляла оставаться в скорченном и покалеченном положении с закрытыми, почему-то, глазами. Вслушивался в одиночество, как в свою лучшую подругу, следующую за ним по пятам. Там, где ранее он ощущал биение, отдающее хладным теплом, теперь подозрительно статично гудела только леденящая пустота, скребущая по рёбрам. Открыв глаза, убедился ещё раз – души не было. Души не было, а он был. Эррор смотрел, разглядывал непривычную пустоту, но не чувствовал паники, не впадал в истерию, не начал внезапно рыдать от того, что смерть опять обошла его стороной. Не чувствовал ни злости, ни печали. …Честно говоря, Эррор вообще ничего не чувствовал. Вообще... ничего. Антипустота слепила, но он не чувствовал привычного раздражения. Не чувствовать обыденных ему эмоций казалось Эррору немного странным.