Часть 1. Маленькая искра надежды

      Мягкое стрекотание сверчков разбавляло ночную тишину в квартире, пока ночь сгущалась вокруг неё. Тишину в гостиной нарушал ритмичный шорох карандаша. Инь сжала губы, мимолётным движением облизнула их, не отрывая сосредоточенного взгляда от замысловатых деталей её рисунка.       Она всё чаще и чаще делала это, когда ночью становилось совсем одиноко. Это проедало в ней дыру, которую она хотела заполнить отчаянными попытками найти себе хобби. В такие ночи, как эта, мысли часто возвращались к одному её другу.       У неё возникла связь с этим мужчиной. Однако это вызывало любопытные и осуждающие взгляды её соседей. Мужчина средних лет подружился с молодой девушкой — это не тот вариант отношений, которые люди с лёгкостью принимают. Их пути пересеклись случайно, когда на обочине дороги она обнаружила его связанного и зовущего на помощь. Что-то в его измученном виде повлекло вспышку жалости, и она, недолго думая, помогла ему подняться на ноги. Будто этот спонтанный акт доброты стал катализатором для них обоих.

***

      С момента их первой встречи Сон Ги Хун стал обыденной частью её жизни. Он часто приходил поделиться историями о странных встречах или о маленьких драмах, развернувшихся этим днём. Его зашкаливающая глупость и драматичный пересказ всегда заставляли рассмеяться так, что вся комната наполнялась смехом.       Ги Хун цеплялся за её присутствие, словно она стала единственным светлым пятном в его жизни. Она была первой константой в его хаотичном мире, единственным огоньком, который заставлял чувствовать себя чуть менее разбитым в этом тёмном мире вокруг. Но их дружба не обошлась без трудностей.       Бывали дни, когда их разговоры превращались в перепалки, жаркие споры, полные разочарования. Она находила его съёжившегося от очередной провальной затеи, с кучей оправданий и пустыми руками, пока его потери вырастали больше долга, что уже навис над ним. Она ненавидела видеть, что боль, отпечатавшаяся на его лице, закручивала его как спираль и становилась всё более привычной с каждым визитом. Он разрушает себя, она знала, но убедить его прекратить и вовсе было ещё одной битвой.       Она перепробовала всё, что могла придумать: аргументы, злость, даже молчание. Только её слова как будто бы не доходили до него. Он взрывался от гнева, а потом начинал дрожать, пытаясь успокоиться. Было похоже, что он просто отгородился стеной от единственного человека, который заботился так сильно, чтобы бороться за него. И всё же она не могла опустить руки, даже когда спираль угрожала закрутить их обоих.       И когда она наконец нашла работу, её крохотное чувство стабильности быстро пошатнулось новыми проблемами. Ги Хун начал просить у неё денег — просто немного, чтобы выиграть тут или там. Сначала она не придавала этому значения, но со временем это стало раздражать. Она застряла в ловушке между страхом остаться одной и мучительным подозрением, что её используют. Маленькие жесты — то, как он скулил и клялся, что всё исправит — и большая часть выигранного доставались его матери. Это вызывало у неё противоречивые чувства и непонимание, почему она продолжает сдаваться, почему его слова и обаяние так легко действуют на неё.       Должно быть, Ги Хун почувствовал это, потому что внезапно перестал просить у неё.       Она сразу это заметила. Что-то поменялось. Ги Хун, такой открытый и полный энергии, начал отстраняться. Внезапно он исчез на целую неделю, а вернулся с такой тяжестью на душе, что она просто не могла этого не заметить. Он перестал кусаться в ответ, когда злился, как раньше. От ответов на все вопросы он уклонялся, растягивая при этом такую улыбку, которую она видела насквозь. Это была не привычная игривая усмешка, а что-то напряжённое, почти отчаянное, с попыткой замаскировать заметное смятение, что он пытался скрыть.       Он решил вернуться. Игры. Последняя попытка сохранить хоть какую-то надежду в его разбитой жизни, и это же его и уничтожило. Когда он вернулся домой, у него не осталось ничего, кроме оболочки себя прежнего, из которой уже ничего не извлечь. Каждую и следующую ночь лица его друзей — молодых и старых — преследовали его, а их смерти прокручивались в его голове бесконечной кассетой. Ему не следовало возвращаться.       Его прошлая жизнь давала о себе знать. Ростовщики пригрозили, что в следующий раз это будет его глаз, его почка, а может быть, его дочь. Он чувствовал себя пустым и полностью обессилившим, раздавленным под тяжестью своих неудач. Ноги сами привели его на ту же скамейку, которая в первую очередь и довела до игр, такое горькое, ироничное напоминание о том, как мало изменилось. Он сидел там, размышляя о бессмысленности всего этого и о том, что было бы уместно закончить этот кошмар там же, где он начался.       И всё же… Она возникла в его мыслях. Она всегда появлялась. Её лёгкая улыбка и чистая доброта медленно оттягивали с самого края ада, где он оказался. Воспоминания о ней напомнили, что по большей части не всё ещё потеряно. Это заставило вспомнить ту ночь, когда она его спасла.       Та незабываемая ночь… дала ему что-то, о чём он давно забыл — цель. Лицо дочери появилось перед глазами вместе с убеждением умирающей матери, что ещё не поздно всё исправить. Воспоминание ужалило, провоцируя застарелый разрушительный зуд пристрастия и зависимости от азартных игр, которые раз за разом разрушали его. Он мечтал быть лучшим отцом, но гора денежного долга, нависшая над ним, служила напоминанием, как низко он пал.       И всё же, впервые за несколько лет, он был не совсем один. И может, только может быть, этого было достаточно, чтобы начать выбираться из ямы, в которую он сам себя загнал.                     Он осознал это только когда прибежал к её двери такой же разбитый, каким она его впервые встретила.