Глава 1. Пожинай плоды

Подземный город. Стоило произнести это название вслух, и в сознании сами собой всплывали мрачные образы: преступность, сырость, пропитанная запахом отчаяния, работорговля и смерти. Место, где даже воздух был тяжелым, словно пропитанный чужими страхами. В общем, список можно было продолжать бесконечно, но это лишь подтвердило бы одну простую истину: здесь не живут, здесь выживают. Здесь понятия «день» и «ночь» давно потеряли смысл. Леви казалось, что их вообще никогда не существовало — это были лишь слова, пришедшие с Поверхности, красивые сказки для тех, кто в них еще верил. Кушель, его мать, часто рассказывала о мире наверху: о слепящем солнце, о прохладной траве и бескрайнем голубом небе. Боже, как она это красочно описывала — будто сама там когда-то жила. В детстве Леви загорался этой мечтой. Он клялся, что вытащит её из этой каменной могилы, что они будут счастливы. Но планы разбились вдребезги в тот день, когда мать умерла. Тогда он просидел рядом с её телом целую неделю. Сначала не понял — она часто лежала неподвижно, обессиленная болезнью. А когда осознание пришло, он… не сделал ничего. Просто сидел и смотрел в пустоту. Впервые он почувствовал себя таким ничтожным, маленьким и беспомощным. Это чувство было омерзительным, липким — он до сих пор его помнил. Так, ладно. Хватит о плохом. Хотя куда тут без него… Где-то в переулках раздались привычные крики: торговцы проклинали местных беспризорников, которые в очередной раз стянули еду с лотков. Леви не осуждал их. Что остается делать детям, которых вышвырнули на улицу родные матери и отцы? Правильно: либо смириться и сдохнуть, либо научиться выживать, думая только о себе. Леви знал это правило с детства. Знал, но нарушил. Именно поэтому сейчас он нервно шагал в сторону покосившегося домика на окраине, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Чёртов Кенни предупреждал его. Сказал однажды: «Привыкнешь к кому — считай, пропал. Не отвертишься». Леви тогда только хлопнул глазами, но сейчас понимал, насколько старый хрыч был прав. Хотя… с какой стати Леви вообще слушать Кенни? Если тот так хорошо знает это правило, почему тогда привязался к нему, такому же брошенному щенку? Почему ему было так легко просто уйти, не сказав ни слова? Парень дёрнул плечом, прогоняя горькие мысли. Что он себе придумывает? Может, Кенни и вовсе не был к нему привязан. Тогда зачем винить мужчину в том, чего не было? Виноват здесь только сам Леви — за то, что позволил себе поверить в чужую заботу. Он свернул на знакомую улочку, зажатую серыми, плесневелыми домами. Взгляд скользнул по чахлому палисаднику перед входом, заросшему сорняками. Когда-то Кора пыталась вырастить здесь цветы, мечтала о красивом цветущем саду. Но безуспешно — всё-таки источника света здесь нет. Леви равнодушно окинул взглядом увядшие стебли и двинулся по утоптанной грунтовой дорожке к двери. Остановился на пороге, сжимая в кармане ключ. В груди всё кипело от желания просто развернуться и уйти. Сбежать. Раствориться в темноте подземных улиц, забыть этот дом… Но Леви знал: поздно, проблема уже была. А он сам эту проблему и создал. Он глубоко вдохнул затхлый воздух и толкнул дверь.       — Опять не заперто, — недовольно пробормотал, толкая дверь, которая жалобно скрипнув, повиновалась. Леви переступил порог, машинально оглядывая тесную гостиную. Свечи на столе давно догорели, оставив после себя оплывшие лужицы воска, в углу темнела груда немытой посуды, на что мужчина лишь фыркнул. Никого. Сердце неприятно кольнуло. Он прошел дальше, уже забыв про ботинки, оставляя на чистом полу влажные песочные следы.       — Я здесь, — раздался мягкий, слегка уставший голос у него за спиной. Леви резко обернулся. Коралина стояла в дверях спальни, придерживаясь рукой за косяк. На её лице играла слабая улыбка. Леви почувствовал, как напряжение в плечах немного спадает. В последнее время он видел эту улыбку так редко, что каждое её появление казалось маленьким чудом. Но радость длилась недолго. Коралина перевела взгляд на ноги парня, и её брови тут же сошлись на переносице.       — Леви, ты только посмотри на себя! — чуть не подавилась от возмущения. — Куда ты в ботинках? Он выругался сквозь зубы и, спотыкаясь, направился обратно к порогу.       — Я же вчера только полы вымыла… — пробормотала она себе под нос, с сожалением глядя на мокрые отпечатки, тянувшиеся через всю комнату. Леви быстро стянул обувь и только тогда позволил себе как следует рассмотреть девушку. Она выглядела… плохо. Кожа бледная, почти прозрачная, под глазами залегли синие тени, а светлые волосы, некогда блестящие, сейчас тускло свисали спутанными прядями. Платье висело мешком на осунувшейся фигуре. Коралина, придерживая большой живот, медленно побрела за шваброй, стоявшей в углу.       — Ты решила полы помыть? — Леви скептически выгнул бровь.       — А что мне ещё делать? — огрызнулась она, возвращаясь с тряпкой. — Я, конечно, уборку терпеть не могу, но жить в свинарнике не собираюсь. — она быстро прошлась по следам, стирая их. Леви подошел ближе, мягко, но настойчиво взял её под локоть.       — Хватит, — сказал он твердо. — Не мой больше.       — А что мне, пылью дышать, по-твоему? — возмутилась Кора, но спорить не стала, тяжело опираясь на его руку. Он помог ей добраться до кровати. Дышала она тяжело, с хрипотцой, каждый шаг давался ей с трудом из-за большого живота. Леви помог ей лечь, поправил подушку, а сам сел на край, избегая смотреть в глаза.       — Нет, — наконец ответил он на её предыдущий вопрос, глядя куда-то в сторону. — Сам буду мыть. Коралина грустно вздохнула. В комнате повисла тишина. Леви не знал, что она чувствует. Даже не представлял, отчего становилось в разы хреново. Ей всего шестнадцать, она сама еще ребенок. Ребенок, который носит под сердцем его ребенка. Эта мысль ударила наотмашь, как всегда. Парень чертовски винил себя, ненавидел, занимался самобичеванием каждую свободную секунду. Винил за то, что не сдержался, и теперь вот в какие обстоятельства это вылилось. Отныне он пообещал себе во всем держать контроль, однако время не провернуть вспять. Как говорится, пожинай плоды. Леви покосился на её осунувшееся лицо и почувствовал, как в груди разливается знакомая, тягучая горечь. Он ведь должен был быть умнее. Должен был думать головой, а не… Он резко оборвал себя. Самобичевание не поможет, он это знал. Но остановиться не мог. Коралина между тем поглаживала живот медленными, успокаивающими движениями. Она смотрела куда-то в сторону, на догорающую свечу, и в её взгляде читалась такая глубокая усталость, что у Леви сердце начинало сжиматься.       — Вчера приходил мистер Митт, — продолжила она. — Тот врач, которого ты нанял. Леви кивнул. Мистер Митт. Он помнил фамилию, хотя имя стерлось из памяти почти сразу — неважно. Важно было то, что этот человек стоил кучу золота и должен был сделать всё возможное.       — Роды будут сложными. Шансов мало. Леви замер, медленно переваривая информацию и осознавая, что она имеет ввиду под "шансов мало". Он ждал истерики. Слез. Ее «я не хочу умирать», от которого у него самого всё переворачивалось внутри. Но Коралина просто сидела и смотрела на него с каким-то пугающим спокойствием. Как будто уже пережила эту новость, переварила, перемолола и проглотила. Осталась только голая констатация факта.       — Он сказал, что нужно готовиться к худшему, — добавила она. — Я решила, что ты должен знать. Парень молчал. Странное чувство разливалось в груди — не паника, не отрицание, не ярость. Какая-то тяжелая, свинцовая пустота. Слова крутились в голове, но ни одно не подходило. Что говорят в таких случаях? «Не умрешь»? Глупо. «Всё будет хорошо»? Ложь. Он всегда ненавидел ложь. Она и правда выглядела так, будто уже одной ногой была в могиле. И она это знала. Приняла. Смирилась.       — Ты уже решила? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто издалека. Коралина чуть склонила голову набок, рассматривая его.       — А чего тут решать? — в её голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Либо я умру, либо нет. Это не от меня зависит.       — А от кого? — резче, чем хотелось, спросил Леви. — От Митта? От того, сколько золота я ему еще вынесу? Она покачала головой.       — От случая, Леви. Просто от случая. Такое бывает. Нельзя всё контролировать. Он дернул челюстью. Она говорила эти слова ему — ему, который поклялся держать всё под контролем. И в этой иронии было что-то болезненное.       — И ты просто смирилась? — спросил он, не скрывая горечи. Коралина посмотрела на него долгим взглядом.       — А смысл? — тихо сказала она. — Я уже полгода живу с этим. Я просто устала. Если сейчас начну плакать, истерить, требовать от тебя невозможных обещаний… это ничего не изменит. Только сделает хуже. Тебе — хуже. Леви отвернулся, впиваясь взглядом в стену. Серая, шершавая, в трещинах. Как и всё вокруг. Как их жизнь.       — И чего ты хочешь? — спросил он, не глядя на неё.       — Немногого, — голос Коралины был спокойным, рассудительным. — Я не прошу тебя становиться идеальным отцом. Не прошу нянчиться, гулять, играть с ним. Не прошу любить его так, как любят своих детей нормальные родители. — она сделала паузу. — Я прошу только одного: чтобы у него была крыша над головой. "Нормальные родители". Леви нахмурился, оглядывая девушку. Ей то откуда знать, как любят "нормальные родители", если она сама сирота?       — И всё? — переспросил он.       — Всё, — подтвердила Коралина. — Еда, кров. Остальное — как получится. Я не жду от тебя чуда. Она сказала это так просто, так буднично, что у Леви перехватило дыхание. Она не ждала чуда. Она ждала только того, что он не оставит её ребенка умирать в канаве. И это всё, на что она надеялась.       — Ты же знаешь, кто я, — серьезно сказал Леви, и в голосе прорезалась знакомая хрипотца. — Я не создан для этого. Он не хотел этого. Не хотел быть чьим-то отцом. Не хотел брать на себя эту ответственность, от которой у него внутри всё переворачивалось отвращением и страхом. Он не знал, как любить. Его никто этому не учил. Кушель — да, Кушель пыталась, но её любовь ушла вместе с ней, оставив после себя только дыру. Кенни ушел также. И теперь эта дыра должна была заполниться чем-то, к чему он был абсолютно не готов. Коралина кивнула, и в этом кивке не было упрека.       — Знаю. Я и не прошу тебя становиться тем, кем ты не являешься.       — Ты просишь невозможного, — глухо сказал он.       — Я прошу не бросать его на улице, — её резко поледеневший голос разрезал воздух. — Это не невозможно. Большего и не жду. Леви встал. Сделал шаг к окну, за которым чернела вечная темень Подземного города. В пустоте стекла отражалось его собственное лицо — бледное, с провалившимися глазами, с резкими линиями, которые никак не вязались с образом заботливого отца. — Хорошо, — сказал он. Одно слово. Без пафоса, без клятв, без надрыва. Простое согласие. — Будет ему крыша. Коралина кивнула, откидываясь на подушку.       — Спасибо, — выдохнула она благодарно, осознавая насколько ей повезло, что у нее есть Леви. Парень вернулся к кровати, сел на край. Взял её руку — тонкую, холодную, с выступающими венами. Сжал. Она не ответила на пожатие, но и руку не убрала. Тишина висела в комнате тяжелым одеялом, и Леви не знал, чем её заполнить. Он смотрел на их сплетенные пальцы — его грубые, в старых шрамах; её — тонкие, почти прозрачные, словно у призрака. Чувствовал, как холод перетекает от её кожи к его, и ничего не мог с этим сделать. Она уже была ходячим трупом.       — Риана, — вдруг сказала Коралина. — Если девочка. Пусть будет Риана. Леви недовольно скривился — это имя ему было не по душе. Слишком пафосное, словно у них родится аристократка. Да уж, аристократка в Подземелье… Он представил, как кто-нибудь из местных шпанистов услышит это имя, и скривился еще сильнее. Ребенка затравили бы только за то, как её назвали. Но он посмотрел на Коралину — на её спокойное, умиротворенное лицо, на то, как она чуть приоткрыла глаза, ожидая его ответа, — и не стал спорить.       — Привыкну, — буркнул он, отводя взгляд в сторону. Коралина слабо усмехнулась, и в этой усмешке не было насмешки — скорее, что-то теплое, почти ласковое. Она потянула парня за ухо, отчего он сразу прожег её уничтожающим взглядом серых глаз. Девушка однажды сказала, что его глаза можно сравнить с тучами на Поверхности. Но так ли оно было на самом деле?       — Леви, — позвала она тихо.       — М?       — Не вини себя. Слышишь? Он промолчал. Что он мог сказать? Что не будет? Соврать ей, как врал себе, что всё наладится? Не умел. Она знала. Она всегда знала, когда он врал.       — Ты слышал меня? — повторила Коралина, и в голосе прорезалась сталь. Та самая, что заставила его обратить на неё внимание в первую встречу.       — Не буду, — сказал он, зная, что лжет. Коралина чуть сжала его пальцы — слабо, едва ощутимо.       — Лжец, — прошептала она, и в её голосе не было осуждения. Только усталая, выжженная нежность. — Но спасибо. Свеча на тумбочке догорала, отбрасывая последние блики на их сплетенные руки. Леви смотрел на этот свет, на язычок пламени, который метался, цепляясь за жизнь, и думал о том, что они все здесь цепляются. Но скоро свеча погаснет. Скоро всё погаснет. Но пока она дышит — он будет рядом. Держать её руку. Считать удары пульса. Риана. Слишком красивое для этого мира. Слишком светлое. Слишком неправильное. Но если это последнее, что она оставит после себя, — он запомнит. И назовет так, как она просила. А там будь что будет.