Глава 2. Риана.

До родов оставались считаные дни, и Коралина посвятила их подготовке. Пеленки, распашонки, чепчики — всё это появлялось в доме словно из ниоткуда. Деньги давал Леви, но и она сама в долгу не оставалась: иногда «заимствовала» с чужих прилавков. Стыдно? Возможно. Но в Подземном городе стыд — роскошь, которую мало кто мог себе позволить. Любая другая на её месте давно пошла бы в панель — там и легче, и «честнее». Но Коралина выбрала воровство. И Леви, хоть и ворчал, не осуждал. Две недели до родов превратились для него в настоящую бесконечную пытку. Мысли грызли его изнутри, не давая спать по ночам. Фарлан и Изабель заходили, пытались вразумить: мол, не убивайся так, выспаться всё равно не даст тот, кто скоро появится на свет. Леви кивал, но остановить внутреннюю карусель не мог. «А если бы я не встретил её тогда?» — эта мысль приходила снова и снова. Не было бы этого чувства, которое Леви до сих пор не знает, как назвать. Не было бы ребенка. Не было бы ссор, от которых теперь уже никуда не деться. Леви тряс головой, прогоняя бесполезные вопросы. Прошлого не изменить. Он ходил на грани, и даже попытки скрыть напряжение проваливались. Все вокруг видели: парень на пределе. Семнадцать лет — и впереди отцовство и, возможно, похороны любимой девушки. По крайней мере, так думали Фарлан с Изабель. Леви же с ними не соглашался. В том, что станет отцом, он смирился. А вот в том, что Коралина умрет, — нет. Когда он впервые услышал прогноз Митта, то не поверил. Буквально два месяца назад врач говорил, что беременность протекает нормально. А теперь — смерть?       — Высокий риск преэклампсии, — объяснял Митт, поправляя очки. — Осложнение, характерное для ранних беременностей. Повышается давление, позже проявляется белок в моче… Леви не стал дослушивать лекцию. Выставил руку, заставляя врача замолчать.       — Она умрет? — спросил он прямо. — Без гарантий? Митт помедлил.       — Бывало, что выживали. Но либо оставались прикованными к постели, либо ребенок получал инвалидность. Леви лишь кивнул и вышел. На улице он замер, переваривая услышанное. Инвалидность. Значит, шанс есть. И этот шанс разрывал его надвое. Как эгоист, он хотел, чтобы она жила. Рядом с ним. Но, если подумать как человек, который её любит, — смерть казалась милосерднее, чем пожизненное заточение в собственном теле. Он не знал, чего хотеть. И это было хуже всего.

***

26 марта. 23:47. Началось. Коралина дышала тяжело, с хрипом, вцепившись в край стола. Леви стоял рядом, чувствуя себя бесполезным куском мяса. Он не хотел быть здесь. Не хотел видеть её боль, не хотел слышать эти звуки, не хотел присутствовать при том, что могло стать последним. Но она просила. Она боялась. И он остался. Митт появился через десять минут. Быстро прошел внутрь, надел перчатки, кинул взгляд на Коралину, которая уже лежала на кровати, вцепившись в простыню. Леви взял её за руку. Дальше — пульсирующая пелена перед глазами. Крики, разрывающие горло девушки резали уши. Ногти, впивающиеся в его ладонь до крови. Пот, слезы, тошнотворный запах железа. Леви молчал. Сжимал её руку и молчал, потому что слова ничего не меняли. Ребенок закричал через десяток минут, а может и часов. Время расплывчато проплыло перед глазами. Леви даже не посмотрел в сторону кричащего комка. Он смотрел на Коралину — бледную, мокрую, дрожащую. Она не отдышалась. Глаза закатывались, дыхание становилось реже, а пульс наоборот быстрым. Будто у кролика.       — Поздравляю, девочка, — голос Митта доносился откуда-то издалека. Коралина слабо улыбнулась — последний раз, последняя улыбка в этом мире. А через секунду обессиленно опустила голову. Её глаза закатились, обнажив белки, — она так и не успела посмотреть на своего ребенка. Леви не понял сразу. Секунда. Две. Он смотрел на её лицо, ожидая, что сейчас она моргнёт, выдохнет, скажет что-то вроде: «Я же говорила, что будет девочка!». Но она молчала. Тело её обмякло, рука, которую он держал, стала тяжелой и чужой.       — Коралина? — голос прозвучал чужим, хриплым, будто не его. Она не ответила. Он опустился на колени, схватил её лицо в ладони. Кожа еще теплая. Он тормошил её, встряхивал, гладил по щекам, по этим проклятым веснушкам, которые сейчас казались пятнами на мертвой коже.       — Кора, эй… Слова вылетали сами собой, бессвязные, глупые. Он знал, что они бесполезны. Знал, но не мог остановиться. Шептал что-то про то, что она не может, про то, что он не отпускает. Она не слышала. Потом он прижался ухом к её груди. Сначала — ничего. Тишина. Он вжался сильнее, будто можно было продавить стену тишины, заставить сердце биться силой. Ничего. Пустота. Такая же, как тогда, когда умерла мать. Такая же, как всегда, когда уходили те, кого он успевал полюбить. Врач аккуратно положил ребенка на постель рядом и быстро оттолкнул мужчину, набирая в шприц какой-то препарат, делая инъекцию. Митт трепетно вслушивался в пульс девушки, пытаясь вернуть ускользающую, словно песок сквозь пальцы, жизнь. Леви же ошалело отшатнулся, словно безвольная кукла. Голова закружилась. Комната поплыла, стены наклонились, пол ушел из-под ног. В глазах потемнело — сначала края, потом середина, и на секунду Леви показалось, что он сейчас тоже упадет, провалится в эту черноту, где не надо ничего чувствовать. Он вцепился в край кровати, пальцы побелели. Вдох. Выдох. Темнота отступила, но оставила после себя звон в ушах, сквозь который пробивался голос Митта:       — Я сделал все, что мог… Слова разбивались о стену в голове Леви, не достигая цели. Он смотрел на её лицо. Губы синели на глазах, становясь сначала фиолетовыми, потом темно-синими, почти черными. Веснушки — те самые, из-за которых он когда-то засмотрелся на неё — теперь лежали на восковой коже как чужие, ненужные пятна. Он провел пальцем по её щеке. Теперь почти холодная. Ребенок на постели зашевелился, замычал — тонко, навязчиво, как комар над ухом. Леви перевел взгляд. Маленькое, красное, сморщенное существо с темными волосами, прилипшими к черепу. Схожее с ним — нос, губы-нитки. Ненависть ударила в горле, как желчь. Горячо, едко, невыносимо. Он смотрел на это существо и чувствовал, как внутри всё закипает. Желудок скручивало узлом, в груди разгорался огонь, который некуда было выплеснуть. Он ненавидел этот комок плоти, который даже не понимал, что только что разрушил чью-то жизнь. Ненавидел за то, что она дышит — а Коралина нет. Ненавидел за то, что она жива — а Коралина лежит с открытыми глазами, из которых ушла жизнь. А он что? Если бы не его тупая, животная потребность. Не его безответственность. Не его «я всё контролирую», которое рассыпалось в прах в ту самую минуту, когда он впервые позволил себе не думать о последствиях. Больше всего ненавидел себя. Руки задрожали. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови. Боль отрезвила, но ненадолго. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли черные круги, и он с силой зажмурился, чтобы не потерять сознание. Когда он открыл глаза, комната стояла на месте. Стены не двигались. Пол не уходил из-под ног. Только тело Коралины на кровати оставалось неподвижным, а ребенок — красный, мокрый, живой — продолжал мычать, тыкаясь лицом в холодную постель. Он хотел закричать. Разбить что-то. Вырвать этот комок ненависти из груди и растоптать. Но вместо этого он просто присел на коленях у кровати, смотрел на её лицо и чувствовал, как вместе с ней умирает что-то внутри него. Навсегда. Потянулся к ребенку, но замер. Руки не слушались. Он смотрел на младенца и представлял, как «случайно» сжимает его тельце слишком сильно. Как всё заканчивается. Как исчезает проблема, которая убила Коралину. В конце концов, и его тоже. Мысль обожгла холодом. Леви отдернул руки, будто обжегся. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на свои пустые ладони и не узнавал их. О чём он, блядь, думает?       — Если не знаете, как держать, я помогу, — Митт подошел, взял ребенка на руки. Леви смотрел, как врач перекладывает младенца, объясняет что-то про сгиб локтя, про поддержку головы. Слова пролетали мимо. Он механически протянул руки, и через секунду на его предплечье лежало теплое, живое существо, которое продолжало тихо постанывать. Он смотрел на её лицо и чувствовал лишь саднящую пустоту. Ни умиления, ни тепла, ни проблеска той дурацкой "отцовской любви", о которой говорят «нормальные» люди. Ничего. Только глухая, тяжелая злоба, которая копилась в груди и не находила выхода.       — Примите мои соболезнования. Я обязательно сообщу, как только найду кормилицу. Врач вскоре ушел сразу после предварительного осмотра ребенка, пообещав, что вернется с носилками и его ребята заберут тело Коры. Ее тело, которое еще несколько часов назад было теплым. А сейчас он остался один с мертвой девушкой и живым ребенком на руках, который с каждой минутой кричал всё громче. Однако, на комок ему было плевать. Вместо этого, через силу заставлял смотреть себя на Коралину, желая, чтобы такой её образ прикипел к его памяти и он больше не посмел действовать на самотек. Её лицо было спокойным. Мертвое спокойствие, которого у неё не было при жизни — она всегда нервничала, хмурилась, смеялась, кричала. А теперь просто лежала, а веснушки на её лице теперь казались ненужными и бессмысленными. Потускнели. В мысли то и дело приходила мама, которая лежала в точности как Кора — только более исхудавшая и измученная проклятой болезнью. Ребенок не прекращал кричать — громко, требовательно. Леви захотелось взвыть от гнева и отчаяния.       — Хватит… Крик не стихал, а голова готова была лопнуть.       — Риана, говоришь? — прохрипел он в тишину. — Пусть будет Риана. Он смотрел на неё, ждал, что она ответит. Глупо. Она не ответит теперь никогда. Ребенок на руках затих — то ли устал кричать, то ли почувствовал что-то. Леви опустил взгляд. Она не была похожа на Кору. И это бесило. Если бы в ней была хоть одна её капля — цвет волос, форма глаз, эти дурацкие веснушки — может, он смог бы… что? Смог бы что? Не ненавидеть? Смог бы любить? Нет. Не смог бы. Леви осторожно переложил ребенка на кровать, рядом с телом матери. Девочка заворочалась, но не заплакала. Протянула маленькую ручку, сжала край запятнанного кровью платья Коралины. Леви же встал, подошел к окну. За стеклом — привычная темнота Подземного города. Ни луны, ни звезд, ни даже надежды. Только грязные улицы, сырость и смерть, которая всегда рядом. Ребенок за спиной завозился, издал тихий звук, похожий на всхлип. Леви не обернулся.

***

Прошло две недели с того момента, как Коралину похоронили. Леви не спал. Последние события вставали перед глазами и не прекращали прокручиваться. Над ним будто издевался собственный разум, заставляя всё думать, думать, думать. Парень готов был рвать на себе волосы, лишь бы перестать думать об этом. Но мозг считал иначе. На самом деле Леви не мог заснуть не только из-за надоевших мыслей. Каждая ночь теперь выглядела одинаково. В комнате стоял громкий плач младенца, который всё никак не мог успокоиться и он — обессиленный и уставший. Девочка вновь проснулась и заплакала — снова этот крик, который резал по нервам, заставлял сжимать кулаки, хотелось заорать в ответ, заткнуть её, сделать хоть что-то, чтобы прекратить этот звук. Леви взял её на руки, покачал. Не помогло. Он сжимал зубы, чувствуя, как голова раскалывается от боли и бессонницы. Она плакала каждый час. Каждый гребаный час. И каждый раз он поднимался, брал её, качал, кормил тем молоком, которое приносила кормилица, так как пока не могла объявится у них дома. И каждый раз ненавидел. Ненавидел за то, что она отняла у него ночь. За то, что она отняла у него Коралину. За то, что она продолжала жить, когда Коралина — нет. Фарлан заходил иногда, смотрел, молчал, потом говорил что-то вроде "Ты справишься". Леви кивал, но не верил. Он не справлялся. Он существовал. Рядом с существом, которое не просило о жизни, но получило её — ценой другой. Однажды ночью, когда крик стал совсем невыносимым, Леви схватил её слишком резко, сжал сильнее, чем нужно. Девочка зашлась в еще более громком плаче.       — Заткнись… — с гневом процедил сквозь зубы. Осознав свои действия резко отбросил от младенца свои руки, умоляюще смотря на него. — Замолчи, прошу тебя. Она, конечно, его не послушала. Леви опустился на пол, прислонившись спиной к кровати, и прикрыл глаза, которые налились свинцом от бессонных ночей. И чувствовал, что него не осталось сил. Ни на что. Даже на ненависть. Потом крик стих. Леви повернул голову, открыв глаза. Девочка смотрела на него — мутным, невидящим взглядом новорожденного, который учится фокусироваться. Он вздохнув протянул к ней руку, оглаживая ручонку, а та неожиданно крепко сжала его палец. Темноволосый аж замер от удивления. Затем поднялся, рассматривая как та заворочалась, кряхтя и накрыл теплым одеяльцем, которое сшила Коралина. А та, видимо утомившись от рева мгновенно заснула, пуская пузыри соплей. Парень смотрел, как она засыпает, и лишь молил всех немногочисленных богов, которых знал, чтобы она не проснулась. В самом плохом смысле этого слова. Это не было любовью. Это было обязательством. Коралина умерла у него на глазах, сжимая его руку, оставляя ему это существо — как проклятие, как наказание, как последнюю ниточку, которая теперь будет держать его на этом свете. Она этого хотела. Ведь так? Эгоистичная стерва…       — Я сделаю, что обещал. Но не проси меня любить. В дверь тихо постучали. Вошла Изабель.       — Как вы тут? — она присела на край кровати, погладила Риану по голове. — Вижу, успокоилась.       — Надолго ли, — одарил девушку мрачным взглядом серых глаз. Изабель помолчала, разглядывая мирно спящую девочку, а потом улыбнулась:       — Я даже скучать начала.       — По чему?       — По тому, как мы втроем гуляли. Шутили. Грабили кого-нибудь. — Она вздохнула. — А теперь вон как всё… Леви потер лицо, пытаясь сбросить с него остатки усталости. Как же он, черт возьми, её понимал. И сам скучал по этому времени. Но сейчас всё иначе. Рано. Слишком рано он стал... «отцом». Язык не поворачивался себя так назвать. Магнолия, поняв, что сказала лишнего, опомнилась и весело подмигнула, пытаясь приободрить:       — Ну, братишка Леви! Надо будет как-нибудь развеяться, да? Он кивнул, приподнимая уголок губ.       — Да. Они оба не знали, когда наступит это «Как-нибудь». Но желали, чтобы оно наступило вновь.