Глава 41. Свобода. Разрешение

      Свет от свечей был ровным. Колебаться тут, впрочем, было нечему: воздух в зале совещаний стоял неподвижный, выстуженный, без единого запаха. Ни воска, ни пыли, ни сырости старого камня. Раньше это вызывало у Грейс глухое раздражение. Теперь — почти ничего. Она ловила себя на том, что начинает к этому привыкать, и привычка беспокоила её сильнее самой стерильности.       Грейс сидела по левую руку от пустого высокого кресла во главе стола, к которому никто, кроме Волдеморта, не приближался. Сидеть здесь было непривычно. Когда она присутствовала на собраниях, то всегда стояла за спиной Волдеморта — словно он выделял её таким образом, и до сих пор было неясно, в хорошем смысле или в плохом.       Она лениво крутила палочку над столешницей, взгляд её скользил по идеальной поверхности и искал хоть одну царапину. Безуспешно. Конечно, ведь у Малфоев даже стол не смел иметь изъяна.       Ей нравилось проводить время в этом зале, ибо сюда редко кто-то заходил без дела. Но в этот раз её уединение нарушал Антонин, который вальяжно расположился напротив. Снова весь в чёрном — Грейс иногда казалось, будто ему неизвестно о существовании других цветов.       Она старалась не смотреть ему в глаза — прямой взгляд Антонин почему-то воспринимал как приглашение пристать с очередным идиотским вопросом. Но в этот раз ему, похоже, и присутствия наедине хватало. Он принялся почёсывать короткую бороду костяшками пальцев, а значит…       — Грейс. Хотел спросить кое-что.       — Что? — откликнулась она нехотя и вернулась к поискам несуществующей царапины на столе, теперь уже подушечками пальцев.       — Лупоглазый. — Антонин произнёс это с ленивой серьёзностью. — Насколько он ходит под Дамблдором? Если старик отдаёт приказ, а Грюм с ним не согласен — он подчинится? Или у него хватит наглости сделать по-своему?       Грейс воздержалась от того, чтобы демонстративно закатить глаза. Она уже сто раз пожалела, что когда-то ему ответила. Тогда её грели ложные надежды, что Антонину хватит одного разговора и он отстанет. А теперь ей был известен весь его бестиарий: он подобрал прозвище каждому члену Ордена и даже нескольким Пожирателям.       — Слушай, — Грейс наконец подняла на него взгляд, не скрывая усталости, — сколько ты ещё будешь ко мне с этим лезть? Какой в этом смысл вообще?       — Огромный, — невозмутимо отозвался Антонин. — Важны не только планы Ордена. Важно, кто кого слушает, кто под кем ходит, кто кого терпит. Это всегда нужно держать в голове, — он коснулся виска указательным пальцем. — А ты была внутри какое-то время. Ты всё это видела своими глазами. Мне ценно твоё мнение.       Грейс скептически выгнула бровь. Что-то ей не верилось, что Антонин вообще способен прислушиваться к кому-то, кроме Волдеморта. А уж к ней — тем более.       — Знаешь, кого тебе стоит спросить? — Она выдержала паузу. — Снейпа. Он-то в Орден вхож напрямую.       Антонин презрительно хмыкнул и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Грейс тут же насторожилась — он редко позволял себе столь живую реакцию. То ли это было нарочно, то ли он попросту стал держаться с ней свободнее.       — Ты что, ему не доверяешь? — Ей захотелось ковырнуть глубже.       — Нет.       — Но ведь милорд ему доверяет.       — Милорд — человек, — обронил он, разглядывая пламя ближайшей свечи. — А человек может ошибаться.       На долю секунды Грейс показалось, что она ослышалась. Палочка в её пальцах замерла.       Антонин, который взвешивал каждое слово. Который не задавал ни единого вопроса просто так. Даже его дурацкие прозвища складывались у него в систему. И вот этот человек прямо, не таясь, сказал ей, что подозревает Снейпа. Что в чём-то не согласен с самим Тёмным Лордом.       — Милорд?.. — выдохнула Грейс с театральным ужасом. — Может ошибаться?!       Цокнув языком, медленно покачала головой, будто услышала несусветную ересь. Затем впилась взглядом в лицо Антонина и продолжила уже тише:       — Ты же понимаешь, что я могу рассказать ему об этом?       Он посмотрел на неё с прищуром, но отвечать не спешил. А Грейс уже понимала: фраза сорвалась у него не просто так. Не понимала только — зачем. Вряд ли это было приглашением в сообщники: вот, мол, у нас с тобой теперь общий секретик, держи. Скорее он хотел подключить её против Снейпа, сделать из неё иглу сомнения, что периодически будет задевать Тёмного Лорда.       Вот только в эти игры Грейс играть не собиралась. Не потому, что любила Снейпа, а потому, что он крутил что-то против Волдеморта. И ей хотелось, чтобы он и дальше портил планы и тянул одеяло в сторону Ордена.       Антонин глубоко вдохнул, явно собираясь ответить, но вдруг послышался щелчок открывающейся двери. Грейс не обернулась — и так было ясно, кто вошёл. По тому, как Антонин стёр с лица всякий след недавнего разговора и поднялся на ноги.       Сама она вставать ради приветствия не собиралась — в отличие от любого в этом доме, кто вскакивал, стоило Волдеморту переступить порог. Ей хватало и того, что приходилось называть его милордом. И то лишь потому, что обращения по имени Пожиратели бы не пережили.       Шаги Волдеморта были, как всегда, почти беззвучны. Но следом по нервам Грейс, как и по полу, зацокали каблуки. Она снова принялась крутить палочку — нужно было куда-то деть раздражение, которое Беллатриса вызывала одним своим присутствием, даже не сказав ни слова. Звук приближался, ровный и неторопливый, хозяйский. В этом доме Беллатриса ходила так, будто все вокруг обязаны были посторониться.       Сначала в поле зрения появился Волдеморт. Он занял высокое кресло во главе стола и коротким кивком позволил Антонину опуститься обратно. Сосредоточиться на нём Грейс не успела: слева расположилась Беллатриса, демонстративно закинув руку на спинку её кресла.       Грейс с трудом подавила желание отстраниться, ведь именно этого Лестрейндж и ждала. Дёрнешься — и ты уже в её игре, мышь, заметавшаяся под лапой. Видимо, тот раз, когда она орала от боли в гостиной — пусть и по воле Волдеморта, — её ничему не научил. Хотя Беллатриса прекрасно помнила об этом, ведь иначе не прятала бы шрам на правой руке под длинными рукавами.       — И о чём же вы тут беседовали? — промурлыкала она, склонившись ближе.       — О людях, которые бесят, — ровно отозвалась Грейс, не поднимая взгляда от стола. — О тех, кто лезет не в своё дело.       Послышался тихий смешок Антонина, но он совершенно не придавал сил. Внутри всё закипало от близости Беллатрисы и пристального внимания Волдеморта. Он наверняка считывал её эмоциональное состояние через связь. Вот только в его интересе не было ни злорадства, ни тепла. Её переживания его просто занимали — как занимает наблюдателя реакция вещества, в которое капнули реагент. Любопытно, что получится.       — То есть о тебе? — мягко спросила Беллатриса. — Которая сидит за этим столом?       Удар вышел точным, потому Грейс промолчала. Ей действительно не место в ближнем кругу — Волдеморт всякий раз отсылал её, стоило разговору свернуть к серьёзному. Грейс это никогда не задевало — до тех пор, пока Беллатриса не ткнула в это пальцем с такой сладкой, понимающей улыбкой.       — Грейс. — Голос Волдеморта прозвучал спокойно. — Одевайся и выходи на улицу. Нас с тобой уже ждут. Я здесь быстро закончу.       Она заметила, как у Лестрейндж дёрнулся вниз уголок губ, как чуть сошлись брови. Слово «нас» ударило её туда, где не было брони. Ведь «нас» — это были он и Грейс. Беллатрисы там не существовало.       Грейс позволила себе насладиться её болью ровно мгновение, а затем плавно поднялась. Не взглянув на Волдеморта, без поклонов и положенных слов, она вышла из зала. В холле сняла с крючка пальто и накинула на плечи уже у самых дверей. На крыльце её обожгло морозом, и Грейс впервые за день вдохнула полной грудью.       Беллатриса занимала слишком много её мыслей, и это бесило сильнее всего остального. Не было сомнений: дай этой женщине прах Сириуса и Римуса — та спляшет на нём, не сбившись с такта, безумно хохоча. Пока же ей хватало нервов Грейс вместо танцпола, и с этим давно пора было кончать.       Долго находиться в своих мыслях не пришлось — входная дверь за спиной щёлкнула, и Грейс обернулась. Волдеморт спустился по ступеням неторопливо, на его лице лежало то редкое выражение, которое она научилась распознавать не сразу. Он был доволен. Чем-то, что осталось там, за закрытыми дверями зала, или просто планами на вечер.       — Куда мы? — поинтересовалась Грейс, когда он поравнялся с ней.       — Увидишь.       — Я не люблю сюрпризы.       — Знаю. — Уголки его губ дрогнули в усмешке. — Потому и не говорю.       Грейс закатила глаза, но настаивать не стала. Куда бесполезнее было бы спорить — Волдеморт уже всё решил, и вытянуть из него хоть слово раньше времени не вышло бы. Оставалось надеяться, что тот, кто их «ждал», окажется кем-то безобидным. Хотя в её жизни безобидных давно не водилось.       Волдеморт молча протянул ей руку. Грейс помедлила ровно настолько, чтобы это было заметно, и вложила пальцы в его ладонь. Мир свернулся и развернулся снова.       Холод ударил иначе — острее, чище, с привкусом снега и хвои. Они стояли на склоне, синеющем в наступающих сумерках, и в нескольких шагах впереди, между редких чёрных елей, светилась беседка. Тёплым, медовым светом, какого Грейс не видела уже очень давно.       Чуть ниже по склону темнел небольшой дом, а вокруг него стояли ещё несколько таких же беседок. В ближайшей Грейс различила пару — по седине волос поняла, что они немолоды, но лиц на таком расстоянии было не разобрать. Да и неважно. До них было не докричаться, и от этого делалось спокойнее.       Грейс ступила за порог беседки вслед за Волдемортом, и зима осталась снаружи. Воздух за невидимой границей был тёплым, насыщенным запахами: пряным духом еды и тонкой смолистой нотой ели. Волдеморт оказался за спиной. Без слов он снял пальто с её плеч — движение вышло почти небрежным, и Грейс старалась не придавать ему значение.       Беседку обступали тонкие резные стенки, увитые еловыми ветвями, а кое-где в зелени теплились крохотные огоньки. В середине стоял круглый стол на двоих, накрытый тёмной скатертью: два прибора, два кресла друг напротив друга, высокие свечи с ровным пламенем. Под серебряными колпаками еда ждала своего часа, а рядом темнела бутылка вина.       — Что это за место? — спросила Грейс, не торопясь садиться.       — Место, где не задают лишних вопросов. — Волдеморт отодвинул ей кресло. — Один человек держит его для тех, кто умеет ценить тишину. Гости здесь редкие и непростые.       Грейс опустилась в предложенное кресло и разместила салфетку на коленях. Выходило, что теперь и она — из тех самых, редких и непростых, раз уж оказалась в столь необычном ресторане. К собственной исключительности ей было не привыкать. Вот только до сих пор от неё были одни минусы: клеймо да чужие ожидания. А тут появились и плюсы. Странно было думать об этом в таком ключе.       Странно было и само то, что Волдеморт решил отправиться сюда. Впервые они выбрались куда-то не по делу. Все их обеды и ужины до этого проходили чуть ли не на ходу — у кого-то в гостях, в чужих залах — и лишь иногда дома с Нагайной под боком.       Волдеморт опустился в кресло напротив и снял с блюд серебряные колпаки — по очереди, руками, без единого взмаха палочки. Грейс давно перестала этому удивляться: дома, во всём, что касалось еды, он почти не пользовался магией. Наливал, резал, накрывал сам — будто эти простые движения приземляли его.       Под колпаком оказалось то самое блюдо, что подавали у Лестрейнджей в один из вечеров — дичь под тёмным соусом с терпким запахом ягод. Грейс тогда съела всё до крошки и не думала, что Волдеморт обратил на это внимание. Его привычка подмечать такие мелочи выбивала из колеи. Крестражам не было дела до того, что она ест, — лишь бы не яд. А ему было. И такая забота не вязалась ни с чем, как и весь этот вечер.       — Кто я для тебя? — спросила Грейс.       Вопрос вышел резче, чем она хотела, и повис над столом. Волдеморт, потянувшийся было к бутылке, на мгновение замер. Брови его чуть поднялись, а затем рука спокойно завершила движение, обхватив тёмное горлышко.       — А кем ты себя считаешь? — отозвался он, выдернув пробку.       Грейс стиснула зубы. Бесила эта его вечная манера — отвечать вопросом и не давать ничего, за что можно ухватиться.       — Не знаю, — призналась она наконец. — Я всегда от кого-то отталкиваюсь. Кем меня видят мои близкие, тем я для них и являюсь. Сейчас рядом ты, а значит…       — Ты лжёшь, — перебил он мягко, без нажима. Наклонил бутылку, и тягучее вино полилось в её бокал. — Я давно считаю тебя своей. И повторял не раз, что ты должна разделять мои желания, мои цели. — Он перевёл струю в свой бокал. — Но ничего не сдвинулось. Ни на шаг. Будь твои слова правдой, ты бы давно думала, как я. А ты думаешь поперёк. Каждый раз.       Он поставил бутылку, взял бокал за ножку и наконец поднял на неё глаза. В свете свечей тёмное вино сливалось с их цветом — одна и та же густая, тлеющая краснота.       — И всё же, — произнёс он, сделав глоток. — Почему ты об этом спросила? Что тебя подтолкнуло?       Грейс отрезала кусочек дичи и медленно прожевала. Дала себе эти несколько секунд и заодно отбросила всё лишнее: тепло беседки, заботливо подобранное блюдо, мнимую мягкость вечера. Осталось только дело.       — Ты говоришь, что я твоя, — начала она, отложив вилку, — что должна разделять твои интересы. Но ты держишь меня при себе и одновременно — за версту от всего, что хоть сколько-нибудь важно. — Она встретила его взгляд. — Вот я и отталкиваюсь от того, как ты со мной обращаешься. И вижу не соратницу. Вижу вещь, которую носят с собой, берегут и иногда достают — показать толпе, если выпадет случай. Но дальше дверей зала совещаний не пускают.       Волдеморт чуть сместился вбок, опёрся локтем на подлокотник. Поза стала собраннее, жёстче — хотя со стороны он по-прежнему казался разморённым теплом и вином.       — А зачем ты так рвёшься в зал совещаний? — прямо спросил он.       — Затем, что надоело ждать на улице. Как собака у порога.       — Это не ответ.       — Это ответ! — Грейс выпрямилась. — Меня бесит именно это. Твоё недоверие.       Он усмехнулся — коротко, краем рта. И это разозлило сильнее любых его слов.       — Тебя это веселит?!       — Веселит. — Он отставил бокал и наконец принялся разрезать мясо. — Веселит, что тебя вдруг стало волновать, доверяю я тебе или нет.       И тут Грейс поняла: он видел её насквозь. Видел, что вся эта обида про доверие — приманка. Что внутрь узкого круга её тянет не оскорблённое чувство, а холодный расчёт. Если она будет ближе к его делам, то у неё будет больше информации, которой можно воспользоваться.       Волдеморт отправил в рот кусочек мяса, прожевал не спеша и только потом снова обратил на неё внимание.       — Да, я тебе не доверяю, — сказал он ровно. — А разве есть причины?       Вопрос задел — глупо, не по делу, ведь она сама начинала весь этот разговор без капли искренности.       — Как минимум две. — Грейс подалась вперёд. — Я была у Ордена. Я могла рассказать им всё, но не сказала ни слова. Потом вернулась к тебе сама. Хотела убить Нагайну, но не сделала этого. Разве это всё не показывает, что я выбираю тебя?       — Ордену тебе нечего было рассказывать, — без заминки ответил он. — Кроме нашей связи. А о ней ты молчала не ради меня, а потому что это погубило бы прежде всего тебя. И погубило бы громко. — Нож в его руке неприятно скрипнул по тарелке. — Что до Нагайны… Убить её ты пришла из-за меня. А пощадила — нет. Тут уже было не обо мне.       Грейс тяжело вздохнула. Его невозможно проломить — он разносил каждый её довод прежде, чем тот был до конца сформулирован. Она потянулась за бокалом и сделала глоток. Вино оказалось плотным, с горьковатой ноткой тёмной вишни на самом дне. Грейс с лёгким удивлением поймала себя на том, что различает её. Выходит, не зря таскалась с Волдемортом по чужим гостиным, где ей вечно что-нибудь подливали. Ещё немного в его окружении — и можно стать сомелье.       — Тогда объясни, — сказала она устало. — Как я создам тебе эти причины, если ты не даёшь мне ничего делать? Ни к чему не подпускаешь?       Волдеморт кивнул, и это было непривычно видеть.       — Резонно.       Она ждала продолжения, инструкций, но их не последовало. Вместо этого он спросил:       — А ты мне доверяешь, Грейс?       — Нет, — ответила она без промедления.       И тишина опустилась на беседку — перемежаемая только тихим звоном приборов. Волдеморт продолжил есть, а Грейс принялась крутить бокал, глядя, как вино ходит по стенкам.       — Но хочу, — тихо добавила она и сама опешила от собственного признания.       Ей действительно хотелось бы доверять ему хотя бы в одном: что, когда он отыщет способ вынуть из неё крестражи, не солжёт. Что в вопросе её собственной жизни он будет с ней честен.       Волдеморт отвлёкся от трапезы. Промокнул губы салфеткой, отложил её и посмотрел на Грейс — внимательно, без какой-либо насмешки.       — И что я могу сделать, чтобы завоевать твоё доверие?       Вопрос застал её врасплох. Грейс ожидала очередного зеркала, но не этого.       — А ты правда этого хочешь? — сказала она, не сумев скрыть недоверия.       — Иначе бы не спрашивал.       В груди шевельнулось что-то похожее на азарт. Карты ложились ей в руки — впервые за весь вечер, — и Грейс не стала торопиться. Она отпила вина, отрезала кусочек мяса, прожевала, дала паузе повиснуть — растянула её ровно так, как это делал он. Его губы изогнулись в понимающей улыбке.       — Например, — произнесла она наконец, — выполнять свои обещания.       — И какое же из них я не выполнил?       — У дома Уизли ты сказал, — Грейс указала на него вилкой, — что если я вернусь к тебе, ты убьёшь Беллатрису. Я вернулась. А она до сих пор разгуливает по поместью Малфоев и ещё смеет говорить со мной. — Она прикрыла глаза, пытаясь подавить разрастающуюся злость. — Ты обещал не лгать мне. Но в тот раз солгал. И солгал, прекрасно это понимая.       — Ты немного коверкаешь тот разговор, — ответил Волдеморт, недовольно прищурившись. — Речь шла о том, чтобы ты вернулась тогда же. В тот самый момент. А не спустя два месяца, которые ты провела в маггловской забегаловке.       — Только не нужно говорить, что ты убил бы её, если бы я сразу последовала за тобой.       — Не убил бы, — Волдеморт, к её удивлению, не стал спорить. — То обещание я бросил сгоряча. Мне это несвойственно — ты знаешь.       Он слегка наклонил голову, будто обдумывал, стоит ли говорить дальше.       — Я боялся тебя потерять. И сказал первое, что могло тебя удержать.       Грейс замерла с бокалом у самых губ.       Боялся.       Она прокрутила это слово ещё раз, не веря, что услышала его именно от Волдеморта. За все месяцы рядом она не помнила, чтобы он признавался в страхе хоть в чём-нибудь. Гнев — да. Раздражение, нетерпение, холодное любопытство — сколько угодно. Но не страх. Страх был тем, что испытывали другие. Те, кто стоял по ту сторону его волшебной палочки.       — И всё же я не понимаю, — Волдеморт не стал дожидаться, пока она опомнится, — почему я должен убивать Беллатрису. Она мне полезна. Она мне нужна — я говорил тебе это не раз. Надо быть глупцом, чтобы своими руками избавиться от такой женщины.       Тепло, что едва успело собраться в груди, схлынуло разом. Грейс почувствовала, как внутри поднимается знакомый жар — тот, что туманил рассудок и просился наружу тёмной магией.       — Эта тварь убила двух близких мне людей! — она отодвинула кресло и быстро поднялась. — Этого мало?!       — Но не моих же, — ответил Волдеморт, выгнув бровь. Затем спокойно потянулся к бутылке и плеснул себе вина. — Если бы кто-то тронул моих людей, я бы пошёл и наказал его сам. Лично. А не стал бы просить об этом кого-то ещё.       Грейс осеклась. Медленно отошла к краю беседки, к самой границе тепла, за которой начиналась зима, и привалилась спиной к резной стенке. Несколько секунд она перебирала его слова, проверяя, не ослышалась ли, не вложила ли в них то, чего там нет. Но смысл был один, и он был ясен.       — Ты хочешь, чтобы её убила я? — спросила она тихо.       И тут Волдеморт неожиданно рассмеялся — негромко, но искренне, что случалось редко.       — Нет, — сказал он. — Этого я не хочу.       Грейс перехватила свисавшую рядом еловую ветку и стиснула в кулаке. Иглы впились в ладонь — коротко и больно. Ухмылка на лице Волдеморта тут же погасла. Он недовольно цыкнул и с трудом удержал бокал, когда чужая боль прострелила его собственную руку.       «Меньше лыбься», — мстительно подумала Грейс.       — То есть ты прямым текстом говоришь, — начала она, разжав кулак, — что Белла — моя забота? Что я могу пойти и прикончить её сама? И тебя совсем не пугает, что в процессе я могу пострадать?       Усмешка вернулась на лицо Волдеморта — медленно, как ни в чём не бывало.       — Очередная очаровательная манипуляция моего крестража, — протянул он, разглядывая её поверх бокала. — Но это всё пустые слова, Грейс. Достаточно вспомнить, чем кончилась ваша прошлая дуэль, чтобы понять: тебе лучше в это не ввязываться. — Он сделал глоток. — Разумеется, я не хочу, чтобы ты пострадала. Но я надеюсь, что у тебя достанет благоразумия не повторять прежних ошибок.       Грейс молчала, пытаясь нащупать второе дно в его словах — и не находила. Он будто бы разрешал. Прямо говорил: Лестрейндж — её дело, её право. И тут же одёргивал: ты не справишься, вспомни, чем всё закончилось, не поддавайся жажде мести.       Дорога ему была Беллатриса или нет? Боялся он за крестражи или подначивал? Понять было невозможно — вероятно, он того и добивался.       Раньше она бы кинулась объяснять. Что в прошлый раз всё пошло не так из-за Барти и Драко, которые влезли не вовремя. Слова уже выстроились в голове, но она их не произнесла. Незачем.       — Это вызов? — спросила она вместо этого, прямо.       — Нет, — ответил Волдеморт. — Я лишь хочу, чтобы ты понимала: у любого твоего решения будут последствия. В прошлый раз они были одни. В этот — если ты пойдёшь на это осознанно, с холодной головой, — могут оказаться совсем другими. Достанется тебе от Беллы или Белле от тебя — без разницы. У любого исхода своя цена, и платить её придётся тебе.       Грейс скрестила руки на груди.       — Ты только что признался, что боялся меня потерять. А теперь даёшь мне такую свободу. С чего вдруг?       — Ты ведь сама этого хотела. — Он откинулся в кресле. — Быть человеком, а не вещью. В таком случае я не намерен выкатывать тебе список: туда не ходи, того не трогай, с той не заговаривай. Изволь думать сама. И отвечать за то, что надумаешь.       Это был тот самый момент, к которому Грейс весь вечер пыталась подобраться — когда его доверие оказалось ближе, чем когда-либо. Доверие ведь начиналось со свободы, пусть на первый взгляд и мнимой. По сути, она и так могла бы сделать что угодно: выскользнуть, солгать, ударить в спину. Разница была одна: теперь это произнесли вслух.       — И какая же будет цена? — уточнила Грейс.       — Не скажу.       — Почему?       — Потому что стоит мне назвать её, как в твоей голове начнётся торг. Ты примешься взвешивать: стоит ли месть такой платы. А если найдётся цена, которая тебя остановит, — значит, твоя месть и гроша не стоит.       На этих словах Волдеморт потянулся к блюду с фруктами, будто разговор был окончен. Грейс же поняла, что аппетит пропал начисто.       Лес вокруг уже поглотили сумерки, но внутри беседки по-прежнему было тепло и тихо. Она поймала себя на странной мысли: в таком месте впору шептать что-то нежное, а не взвешивать чужую смерть и её цену. Вот только нежное, она и Волдеморт не вязались между собой никак.       И всё же Грейс сказала:       — Спасибо, что показал мне это место.       Волдеморт поднял на неё глаза и учтиво кивнул. Без насмешки, без привычного: «Вообще-то, я шёл сюда, а тебя просто прихватил с собой». Значит, он и правда постарался. Ради неё. И это, что бы Грейс себе ни внушала, всё-таки чего-то стоило.