Лале

      Меня всегда беспокоил Мехмед. В далеком детстве, мне было весело с тобой играть, но неизменно что-то заставляло волноваться. Мы резвились в цветочном саду дворца, пока за нами наблюдали наши матери. Ты срывал красивые бутоны распустившихся пионов, протягивая мне и улыбался. Мне было приятно. Потом я ставила их в вазу в своих покоях.       Ты был одинокий и всеми покинутый, как и я. Твоя мать, как и моя, не были обласканы всеобщим почтением, предпочитая более уединенный образ жизни. Каждый раз, в те редкие встречи, когда я видела тебя, у меня сжималось сердце от несправедливости. И каждый раз, грудь сдавливала тревога. Раньше я этого не понимала, но теперь, после всех твоих поступков, тайное стало явным. Смешно, до моего заточения, я винила себя в глупых подозрениях, разыгравшейся гордыней.       - Приходи ко мне ночью, мой прекрасный тюльпан, - сказал ты мне однажды, во время нашей первой встречи наедине, и я не поняла. Это казалось безумием, что на секунду уши потеряли способность слышать. - Пригласи присесть рядом с тобой.       Я считала себя вежливой девушкой, воспитанной в почтении к традициям, поэтому позволила. Ты не выглядел как жестокий юноша или коварный злодей из греческих трагедий, влекомый кровавой волей неверных богов, поэтому я не верила, что ты можешь навредить мне. Волнение никуда не уходило - ошибка, ведь ты благоразумный человек, немного вспыльчивый, правда.       Я не следила за каждым движением, но видела, как ты садишься рядом на шелковые простыни. Видела руку, которую ты положил на мое плечо, мягко поглаживая. Грудь заныла сильнее, уколотая иголочкой страха. Все шло в ином направлении, выходящим за рамки приличий. Дрожь прокатилась от сердца до кончиков пальцев, пока ты невесомо провел по руке, защищенной прозрачным шифоном.       - Ты когда-нибудь говорила с девушками из гарема, - ты наклонился, опаляя ухо, будто так и надо, слишком близко для родственника, юноши. Я заставила себя посмотреть в черные глаза напротив.       - Нет, - позволила легкую улыбку, отрицательно покачивая головой. Ты был совершенно спокоен, казался просто приятным человеком, откровенным и бесстрашным. Я замечала за тобой подобное поведение, смело идущее наперекор всему. Мне стало стыдно за дурные мысли, даже не облеченные в понятный смысл.       - Много потеряла, - ты прислонил ногу, задевая коленом синее платье. Мне оно нравилось, я даже попросила Шахи-хатун заказать похожее. Силой заставила себя не встать.       - Мне нельзя там находиться, - продолжила держать легкую улыбку, продиктованную этикетом, хотя хотелось прервать разговор и уйти подальше. Ради Аллаха, я не могу бояться мужчины из семьи, не могу бояться брата, который должен защищать и оберегать от подобных посягательств.       - Кто узнает? - мягко, осторожно спросил, и я старалась не оттолкнуть твою ладонь, накрывшую мою. У тебя никогда не получалось фехтовать достаточно хорошо, поэтому твои ладони покрыты шершавыми мозолями. Никакие целебные мази не успевали заживлять новые нарывы. Дядя Мурад хотел сделать из тебя воина и советника, достойного его наследника. Ты злился из-за этого, ведь хотел править сам.       - Мои тетушки неотлучны день и ночь, - я неловко прощебетала прямо в твои сжатые губы, застывая неподвижной статуей.       - Сейчас с нами нет никого, - ладонь больно сжала мою на секунду, плавно прошлась по запястью. Дядя Мурад наказал бы тебя за это, очевидно.       - Потому что вы выгнали их, - я зажмурила глаза до боли. Почувствовала, как ты поднялся с кровати и встал напротив, все еще достаточно близко. - Но они не отпустят меня одну никогда. Если об этом узнает дядя Мурад…       - Он не твой дядя, дорогая сестра, - закатил глаза и усмехнулся. - Притворись, что меня здесь не было.       - Как будет угодно, - тогда я еще не подозревала, продолжала строить догадки, задавала вопросы. Ответ оказался на поверхности. Не могу простить себя за такую оплошность, не преодолевшую девичью недогадливость.

***

      Гарем был милым местом для веселых девиц различных племен. Я стеснительно разглядывала необычных красавиц из далеких земель, в тайне желая поговорить с ними. Они скучают по дому? По семье? Или они родились здесь и никогда не покидали пределов султанского дворца?       Мне было неловко находиться рядом с ними. Вместе с тобой. Я старалась не думать о том, что я нарушаю все правила поведения благочестивой девушки. Ты сын султана, будущий регент при его наследнике и я не могу пойти наперекор твоим приказам, пускай они незаконны в своем основании. Ты никогда меня не обманывал. Всегда был добр и никогда не обижал. Хасан тоже был таким. Был.       Твоя мать была больна умственно, поэтому дядя Мурад боялся привлекать тебя к управлению государством, опасаясь проявления схожих черт. Я тебе сочувствовала, понимая несправедливость подобных подозрений. Тогда я еще верила в твою благоразумность. Нет, ты никогда не подставил бы меня.       Ты удивлял меня дерзким мышлением, независимым и гордым. Возможность заглянуть за ширму, некогда навечно закрытую, поражало воображение. Ты подарил мне это незабываемое впечатление. Гарем - невероятное место, наполненное интересными людьми. Особенно нежно тянуло в груди от секретности происходящего.       Старшая гарема подошла ко мне, упрашивая пойти вместе с ней за тобой. Другие девушки зашептались, вопросительно переглядывались между собой. Они не знали, что к ним пришла непризнанная дочь султана. Еще одно напоминание о нашей схожей судьбе.       Я сделала шаг, придерживая накидку, скрывающую лицо и остановилась. Старшая гарема испуганно посмотрела на тебя, не зная, что ей делать дальше. Неприятное чувство в груди заставило меня замереть.       - Не бойся, я кое-что хочу тебе показать, - улыбнулся ты, совершенно дружелюбно и я покраснела от неловкости из-за своего поведения. Остальные девушки пристально наблюдали за нами, теряясь в многочисленных догадках.       Старшая гарема осмелела, начиная тянуть за собой и я безропотно последовала за ней. Ты продолжал согревать меня теплым взглядом, обещающим только показать нечто интересное, как в детстве, водил поглядеть в саду на вивших гнездо птиц.       Мы шли довольно долго, пока старшая гарема не кивнула тебе и не удалилась восвояси. В этой части дворца было темно до такой степени, что невозможно разглядеть собственные руки. Ты приоткрыл дверь, ведущую в черноту, пропуская меня вперед.       Я склонила голову, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться. Горло стягивало неведомое ощущение сомнения перед неизбежной опасностью, и я не понимала, в чем именно причина. Твой образ заботливого брата оставался непоколебимым. Я не имела права подозревать тебя в неприличных желаниях.       Меня привела в чувство твоя рука на плече, крепко притягивающая меня к тебе. Пока еще допустимые приличиями прикосновения. Я не смотрела на тебя, продолжая недвижимо стоять. Зачем мы здесь? За что ты так со мной?       - Очень темно, - осторожно начала, не решаясь скинуть ладонь. Ты сам отпустил меня, вставая напротив и заглядывая мне в лицо с очередной заботливой улыбкой, слабо прорисовывающейся сквозь полумрак.       - Сейчас исправлю, - нашел кресало на ощупь на столике рядом с ложе. Теперь я могла видеть тебя полностью. Твой взгляд и тесную ухмылку, заставившую меня отступить назад.       Ты задумчиво продолжал меня разглядывать, медленно рассматривая лицо, проходясь по нему липким взглядом, словно облизывая. В ту секунду, мне казалось, что мир померк, уступая место непроглядной тьме, которую не разгонит ни одна свеча. Впервые, мне было так страшно. Впервые, я призналась себе в том, что ты меня пугал.       - Прелестное создание, - мои руки затряслись, желание бежать затмило разум и я не могла выдавить из себя ни слова. На меня впервые смотрели с такой жадностью, ни разу в жизни не происходило ничего подобного. Аслан смотрел похоже, но в нем не было такой жестокой несдержанности.       - Что вы мне хотели показать? - тихо спросила я, обнимая себя руками в попытках утешиться. Мой брат ничего не замышляет дурного, мне все мерещится. Это у меня в голове шайтаны скачут. Он просто ласков ко мне, как к сестре и подруге детства.       Мне пришлось набраться смелости, чтобы не закричать, когда ты положил мозолистые ладони на плечи, подталкивая меня к ложе.       - Я не обижу, - вкрадчивым голосом, словно опасаясь спугнуть ты прошептал в ухо. Если бы ты придвинулся ко мне ближе, то я бы умерла еще там на роскошных простынях.       Комната была довольно просторная, хотя изначально показалась мне крошечной. Рядом стояли сладости и чай, будто заранее заготовленные. Я потянулась за лукумом, чтобы отвлечь себя от страха, но ты мягко перехватил руку.       - Отдыхай, - я подчинилась, как в лихорадке, наблюдая за тобой. Как ты сам берешь квадратик лукума, протягивая его к моему рту. - Ешь, не стесняйся.       Я против воли сделала вид, что расслабилась, ведь ты так невозмутим правильностью происходящего из-за чего подкрадывались сомнения в собственной здравости. Ты мой брат, родный сын дяди Мурада - моего отца, который сомневался в собственных женах. Мы просто мило общаемся, но зачем ты пытаешься протолкнуть пальцы мне в рот? Случайно вышло, только и всего.       Ты протянул чашу с подогретым на железной подставке чаем, и я трясущимися руками приняла, не замечая горячего фарфора. Твой снисходительный взгляд прошелся по мне еще раз, иногда ты так смотрел на бабочек в саду, которых собирался поймать. Ты никогда их не отпускал, отрывая крылья.       - Не отравлено, - произнес ты, придвигаясь ко мне и легонько прикоснулся к моей чаше, аккуратно вытаскивая из ослабевших ладоней. - Докажу.       Ты сделал глоток, даже не скривившись и поставил чашу на стоящий рядом с ложе столик, поворачиваясь ко мне, мягко касаясь безвольно лежащих запястий. Вторая рука обняла за плечи.       - Не думай про меня плохо, чтобы не случилось, - я встретилась с тобой глазами, но тут же опустила их. Мозолистые пальцы прошлись по щеке, ласково очерчивая контур лица. Внутри что-то натянулось, посылая дрожь по всему телу.       - Ты мой брат, по-другому быть не может, - пришлось натянуто улыбнуться, возбуждая твою похвалу. - Но зачем мы здесь? Ты ведь даже не познакомил ни с кем.       - Разве прилично знакомиться дочери султана с хурам? - насмешливо выгнул брови, явно забавляясь. - Ты прекраснее любой из них, мой нежный тюльпан.       - Ты так говоришь, потому что мой брат, - неловко нахмурилась я, качая головой. Сил смотреть тебе в глаза не было.       - Твою красоту отметит любой, обладающий зрением, - впервые ты смотрел с враждебностью. - Определенно, но никто не осмелиться посягнуть на нее, верно?       - Конечно, я под защитой семьи, - не понимала, куда ведет разговор. Дрожь перестала колотить тело, но становилось только хуже. Начинало мутить.       - Не всегда есть возможность за всем уследить, - настойчиво продавил ты. - Неужели нет юноши, пришедшегося по нраву тебе.       - О супружестве не думаю, - прошептала я в гнетущей тишине. Твоя ладонь бережно погладила спину, пытаясь успокоить.       - Смущение не уместно, - удивленно заметил ты. - Возраст приближается уже к планированию дальнейшей ступени жизни. Понимаю, это всегда влечет за собой ряд определенных обязанностей, доселе неизведанных. Но для подмоги существует целый ряд помощниц, которые готовы просветить.       - Мы здесь для этого? - беспомощно протянула я, поджав губы. Ты молчал, продолжая невесомо касаться спины, медленно спускаясь к пояснице. Мысли покинули голову, оставляя звенящую пустоту.       - Вовсе нет, - спокойно ответил, придвигаясь настолько близко, что точно повредило бы нашей репутации, определенно расценивалось, как нарушение всех мыслимых правил. Но здесь никого нет, чтобы увидеть. - Я подумал, что достаточно отважная для такого и не ошибся.       - Да, - в этот раз мне на секунду стало приятно. Уголки губ плавно поднялись в робкой улыбке, искренне наслаждаясь комплиментом.       - Жаль это могут видеть все, - завороженно прошептал ты, ласково поворачивая мое лицо, чтобы лучше рассмотреть. Вторая рука покоилась на пояснице, лениво поглаживая. - У тебя дивная улыбка, мой неповторимый цветок.       - Спасибо, - севшим от страха голосом выдохнула я, не зная, что делать дальше. Где искать помощи и спасения?       - Знаешь, мне кажется, ты достаточно смелая, чтобы попробовать кое-что, - осторожно заключил в объятия, притягивая за талию и наклоняясь к уху, вызывая мурашки от теплого дыхания. - Ничего болезненного, обещаю.       - Я не могу обманывать брата, - попыталась отстоять себя, не вырываясь из кольца рук.       - Одна из твоих прекрасных черт, - ты улыбнулся, пересаживая к себе на колени. Слезы застыли в глазах, сдерживаемые остатками воли. - Не надо печалиться, ничего ужасного тебе не грозит. Доверься мне, разве я могу навредить тебе?       - Нет, - мне пришлось солгать себе, чтобы не навлечь твой гнев. - Мне очень страшно, пожалуйста, давай пойдем погуляем в саду или… в другое место…       - Прости, нас могут увидеть, - заметила, как ты думал, желая отпустить меня. В тебе еще оставалась тень сочувствия, за которую отчаянно цеплялась я. - Нельзя рисковать.       - А если попросить хурам отвлечь стражу? - слезы все же сорвались, очерчивая мокрые дорожки. Грубые пальцы стерли их, вызывая жалобный всхлип.       - Ты готова навлечь на них наказание? - сухие губы прижались к щеке. Я не шевелилась, покорно сидя на коленях, с которых почти скатывалась. Ты откинул за плечи прядь густых волос, поглаживая подушечками пальцев кожу, словно давно мечтал об этом, и провел носом по шее, вдыхая запах приятных заморских духов. Спиной ощущалось восхищение. Страсть. Желание. Но немного иные, поэтому так тяжело было уловить. Приглушенные железным самоконтролем. Ты не делал, чего хотел.       В тот момент я задыхалась от безысходности, стараясь не вспоминать о близком родстве. Твои колени слишком жесткие, чтобы спокойно сидеть на них. Пришлось силой удерживать себя от падения на пол. Рука непроизвольно легла на напряженные плечи из-за страха скатиться. Хватка на талии усилилась, приближая для мокрого поцелуя в ухо, и я в тревоге уперлась ладонью в острый подбородок, отодвигая подальше.       - Тише, ничего страшного не будет, - гнев мгновенно сменился снисхождением, наверное, ты увидел мое состояние неспособное к борьбе. - Я держу обещания, мой обворожительный тюльпан.       Ощущать прохладную слюну на коже было омерзительно, хотелось сбежать как можно дальше. Забавно, даже в тот момент мне не хотелось тебя ударить. Просто надеялась, чтобы ты одумался.       - Я не обижу тебя, - черные глаза встретились с моими и ни капли жалости не проскользнуло в них. - Некоторые запреты несут пользу в будущей перспективе, но совершенно бессмысленны в настоящей, понимаешь? Я убежден, что тебе не нужно разрешение общества для определения своей судьбы. Да, тебе тяжело принять решение. Ты воспитана в традициях, но не всегда они ведут к счастью. Правда ведь?       - Нарушение уставов не ведет меня к счастью сейчас, - одними губами проговорила, а ты сделал вид, что не услышал. - Пожалуйста, отведите меня в мои покои. Мехмед, умоляю, не делай того о чем пожалеешь… мне нужно вернуться в кровать, вдруг зайдет Шахи-хатун…       - Хватит, - жестко отрезал ты, сдавливая талию до боли. Грудь скрутило от отчаяния. Сердце трепетало в груди набатом, казалось, оно застрянет в ребрах. Моя рука, лежащая на плечах беспомощно рухнула на простыни ложа. Ты сжал мое лицо, целуя губы, не обращая внимание на слабый писк. - Тебе нравится?       Я ничего не ответила, молясь с закрытыми глазами. Мозолистые пальцы путались в гриве каштановых волос, наслаждаясь их шелковистостью. Почему ты захотел меня? Неужели не нашлось бы прелестницы в гареме, готовой на такое? За что? Этот вопрос меня мучает и поныне.       Горячий язык прошелся по шее, оставляя влажный след из-за чего кожа покрылась мурашками. Ты упал на тахту, утягивая за собой. Я никогда не думала, что это произойдет так, смутно надеялась, что меня выдадут замуж за достойного человека, уважаемого в обществе, а после придет любовь, медленно, но терпеливо взращенная взаимным доверием и нежностью. Ты всегда любил напоминать, что миром правят мужчины, чьи желания разрушительны и губительны для народов, особенно для женщин. Возможно, мне не повезло оказаться рядом с таким мужчиной.       Грубые пальцы залезли под кромку платья на груди, отодвигая ниже, но не обнажая полностью. Жадные губы припали к ключицам, облизывая и покусывая тонкую кожу. Я смотрела на расписной потолок, завороженно очерчивая взглядом каждый завиток, стараясь улететь подальше из темный душной комнаты, которую наполняют чмокающие звуки.       Поцелуи спускались все ниже, застывая у самой груди. Становилось холодно из-за слюны, которую задевал ветер из прикрытой прозрачной тканью решетки на единственном окне. Ты завалился на меня, крепко прижимаясь и сжал в объятиях. Дыхание над ухом ускорилось, бедра врезались в мои, заставляя на секунду провалиться в темноту.       Через несколько минут ты утих, переворачиваясь на спину со мной, заключенной в кольце рук. Я не должна испытывать облегчение от того, что ты не закончил начатое? Слезы благодарности не хотели останавливаться, капая на расшитый золотом черный кафтан.       - Видишь, я всегда держу данные обещания, - с придыханием прошептал ты, разморенный страстью. - Запомни, это наш маленький секрет. Не переживай, я позабочусь о тебе, со мной никто не посмеет распространять о нас грязные сплетни. Будешь моей прекрасной розой, непревзойденным цветком султанского дворца.

***

      Наша общая тайна впилась в затылок кривым гвоздем. Я сходила с ума от ощущения на себе чужих глаз, которые ловко маскировалась за портьерами или углами извилистых коридоров. Ты уехал с дядей Мурадом на долгий год, посылая редкие письма, где туманно делился планами на будущее.       Когда страх заставил меня забиться в комнате, не выходя оттуда днями, ты прислал удивительной красоты изумрудную шаль, расшитую золотыми узорами. Она вернула мне надежду на лучшее, ведь такое не дарят забытым любовницам.       Жара в тот день стояла ужасная, но я не сняла дорогой подарок, приятно прилегающий к телу гладким шелком. Солнце слепило глаза, не позволяя увидеть твое лицо, которое наведывалось ко мне в кошмарах месяцами, потом притаилось хищником, ожидая удачного момента для терзания моих мыслей.       Ты не смотрел на меня, уделяя внимание только лишь раз по требованию приличий. Я затерялась среди гостей, напряженно поглядывая на родственниц султана, которые что-то обсуждали, поглядывая на меня и заливисто хохотали. Конечно, они не знают. Но от стыда не прячешься, мучительно закрывая глаза.       Мне захотелось обнять дядю Мурада, впервые в жизни так сильно хотелось кинуться ему на грудь и лежать на ней до самого вечера. Найти необходимую защиту, чтобы укрыться от внешнего мира, становящегося все более запутанным. Смелости хватило только на почтительный кивок и короткие слова похвалы.       Ты настиг меня в тени мечети, сжимая плечо мозолистой рукой.       - Такому прекрасному цветку надлежит греться в лучах всеобщего внимания, - игриво шепнул на ухо, уверенно подталкивая меня к тропинке, ведущей в глубину сада. В голове появился привычный звон, раздирающий пустоту. Я была не рада такому. Я не счастлива и сейчас.       Ты не был безумцем или самодовольным слепцом. Ты знал, что делаешь мне неприятно, ясно видишь призрачную тень омерзения. За что? Этот вопрос задается безуспешно на протяжении всего нашего безрадостного существования.       Чего ты хочешь?       - Со мной вам нечего боятся, - остановился ты под сенью можжевельника, пронзая нечитаемым взглядом. - Никто не смеет распускать злые сплетни, покуда я храню ваш покой. Вы ведь скучали по мне?       - Да, - мой ответ нельзя считать ложью, ведь я и вправду испытывала некое облегчение от твоего возвращения, но оно не имело ничего близкого с радостью воссоединения. Скорее, напоминало мимолетный выдох спокойствия от неизвершегося вулкана.       - Не стесняйся, - осмотрелся ты, крепко обнимая руками и утянул в колючие лапы хвои. Жаркие губы припали к шее, осыпая сдержанными поцелуями, словно боясь утратить контроль.       - Перестаньте, - собрала гордость в кулак, отстраняя тебя. В этот миг твой взгляд обжег гневом. Новый плод для кошмара.       - Нас никто не увидит, - смягчился ты, ведомый понятными только тебе мыслями. Эту перемену настроения ты не искоренишь даже возмужав. - Позволь еще немного приласкать.       - Как будет угодно, - обреченно отчеканила я, сдерживая гневливые слезы. Еще совсем немного потерпеть и мы вернемся ко всем. Забавно, долгие дни мучительно тянулись, сопровождающими пытливыми людскими взорами, но именно сейчас мне захотелось укрыться под их обнажающим щитом.       - Скоро мне придется покинуть тебя вновь, - пальцы мягко погладили подбородок, продолжая шептать на ухо, опаляя влажным дыханием. - Не расстраивайся, мы сможем увидеться один раз, но не более. Следующая наша разлука не затянется на такой долгий срок. Я не позволю, чтобы мы тосковали друг по другу.       - Дядя Мурад не хочет признавать вас султаном? - слабым голосом спросила я, пытаясь немного напомнить о совести.       - Он признает, - зло прошипел ты, отвечая на неуместный вопрос. - У него нет никого, кроме меня. Ему придется смириться, или оставить трон пустующим, развязав борьбу за власть. Во всех случаях править буду я.       - Мои молитвы с вами, - пришлось польстить, чтобы потушить разгорающийся пожар. - Нас слишком долго нет, могут пойти слухи. Думаю, уже заметили наше отсутствие… нам стоит вернуться обратно, шехзаде.       Желание поступить разумно боролось с собственным дерзким характером. Я чувствовала это, содрогаясь.       - Пойдем, - бесцветно выпалил ты, отталкивая меня. - Держись немного позади, создай впечатление о милой прогулке брата и сестры.       Я похолодевшими руками потерла глаза, смазывая отпечаток отчаяния. Никто не подумал дурного. Стоит отдать тебе должное, ты действительно держишь обещания.

***

      Тебе нельзя отказать, поэтому я покорно дожидалась тебя в своих покоях. Наша последняя встреча перед твоим отъездом. Ты постучал в дверь, ожидая моих действий. Я в ответ задула свечу, лишая себя способности полноценно видеть. Так будет лучше.       Высокая фигура проскользнула через приоткрытую дверь, бесшумно закрывая ее на ключ, который я отдала тебе утром во время прогулки. Смотреть на тебя слишком мучительно. Мне гадко от самой себя. Нельзя позволять так обходиться с собой, пускай мои слова приведут только к осуждению и неверию. Никто не заступится за меня, а дядя Мурад вспомнит харам моей матери, пускай никто не мог поклясться в этом. Злость мешается с обидой, застревает невысказанной болью в горле.       - Смотри мне в глаза, - грубо схватил под челюстью, вжав пальцы в щеки и резко задрал подбородок. Ты возвышался надо мной, унижая еще сильнее. - Молодец, теперь слушай, мой прекрасный тюльпан. Меня озадачивает наше совместное будущее, которое не за горами. Наш брак не осветит ни один мулла даже тайно, но есть иное решение. Мне интересно, что скажешь ты?       - Разве так можно? - непонятливо спросила я, стараясь не вызвать раздражение.       - Нет правил, которые нельзя нарушить, - жестко отчеканил ты, продолжая вкрадчиво говорить, но скрытая ярость плескалась с безмолвной угрозой. - Брак не обязательный итог отношений мужчины и женщины, но и сожительствовать непозволительно. Понимаешь, ты можешь повлиять на свое положение, предложив достойную идею.       - Закончим, - нехарактерный приказ вырвался из уст, но глаза трусливо жались к носкам расшитых серебром бархатных туфель. - Не губите душу, перестаньте издеваться надо мной!       Тишина вогнала в небывалый ужас. Внутри словно оборвалась ниточка жизни, пока я разглядывала узоры на полу, а ты ничего не говорил, продолжая мучать меня.       - Я прошу в первый раз, - холодно вынес приговор, сжимая ладонями шею, но не пережимая. - Ты не наделена властью большей, чем моя. Именно за мной остается право решать окончательный твой путь. Пускай он будет более удобный для тебя, но вижу, что ты не понимаешь всей ситуации. Мне показалось, будто я причиняю тебе боль и издеваюсь.       Перед глазами показались толпы людей, грозящих ей вечными муками за блуд и ложь. Шахи-хатун в ужасе и слезах отшатнется от нее, проклиная себя за воспитание такой неблаговерной женщины. Я должна сохранить тайну любой ценой.       - Простите, я не хотела ничего дурного, - заученно попыталась смягчить ледяной гнев, сдвигаясь немного дальше от тебя.       - Обучишь искусству подбирать слова, ведь наша семья не оправится после такого удара, - гораздо мягче сказал ты, поднимая подбородок пальцем. - Не забывай ее. Она вырастила тебя и жестоко поплатится, если в мысли двора вкрадутся подозрения…       - Я всю выполню, - беспомощно заверила. - Простите, я готова исполнить любую вашу волю.       - Мы никогда не поженимся, - отстранился ты, начиная говорить мой кадар. - Никогда не лишу чести или обижу, но никогда не отдам тебя в руки другому.       Мне оставалось только сокрушенно кивнуть, в висках пульсировала кровь, разгоняя остатки мыслей. Я умру старой девой. Никогда не покину стены дворца, пожизненно оставаясь в заточении. Не самое ужасное, что может произойти.       Ты снисходительно окинул меня взглядом, будто немного жалея и вздохнул. На секунду показалось, что находишь единение со мной. Такой же потерянный и зажатый, только между желанием заполучить власть и не навредить отцу. Я позволила обнять себя. В этот раз все ощущалось по-иному, не как в прошлую ночь. Неужели ты вправду стараешься держать себя в узде? Твое напряжение чувствуется через плотную ткань, сопротивляясь собственному естеству.       - Я не хочу уничтожать тебя или угрожать. Ты никогда не будешь нуждаться или жить в страхе разоблачения. Да, Лале, я знаю о картинах с покойными сыновьями падишаха. При моем правлении запрет будет снят, любого, кто покусится на искусство постигнет наказание, - прошептал ты, зарываясь носом в волосы. - Готова ли ты идти за мной, возможно, опасаясь некоторых моих коренных перемен?       - Да, - вымолвила я единственный правильный ответ, пропитывая гемлек жгучими слезами, пролившимися вновь. Теперь ненависть к себе была их источником. Честная девушка проткнула бы грудь ножом, а не позволяла себя истязать.       - Я люблю тебя, - признался ты, но в словах послышалась неуверенность, некоторое сомнение. - Ты удивительная девушка, равной которой нет нигде. Я читал в походе книги древних мастеров слова, рассказывающих о прекрасных девах, но ни одна не сравнится с тобой в таланте, скромности и красоте, балансе всех прелестных качеств.       - Вы очень великодушны, шехзаде, - сдержанно улыбнулась я во многом натянуто. - Такие приятные слова не имели честь согревать мне уши прежде.       Ты ласково погладил меня по голове, заботливо укладывая пряди и тихо выскользнул через дверь, как и пришел. Сердце возродило бешеный ритм до этого, будто окаменевшее, теперь норовило пробить грудную клетку. Я хваталась за грудь, загнанно дыша, пытаясь хоть немного успокоиться.       Я отвратительна. Осквернена. От этого можно прятаться до конца дней, но итога не изменит. Дыхание рвано трепыхалось в горле.       Я вытерла слезы, вдавливая пальцы в глазницы до цветастых пятен и прокусила ненароком губу. Кровь ржавым железом заструилась тонкой ниточкой по подбородку, а зубы все терзали до мяса. Становилось спокойнее.       Утром попрошу у Шахи-хатун заживляющую мазь.

***

      Я потеряла счет времени с момента смерти дяди Мурада. Неожиданная болезнь в походе усугубила его печальное состояние здоровья. Наследников он не оставил больше, кроме Мехмеда, хотя пытался всеми путями не допустить его прихода к власти. Для меня всегда оставалось загадкой предубеждение по отношению к брату, ведь он не заслужил косых взглядов и сомнений из-за женщины, которая почти не воспитывала его, отдавая предпочтение посиделкам с другими женами и перетиранию косточек им же, иногда она ошивалась рядом с султаном, выпрашивая крохи внимания. Возможно, ничего из этого не было правдой и ее оговорили завистницы, не понесшие мальчиков.       Меня тоже можно считать странной, как и мою мать, которую никогда не обсуждали прилюдно и общалась она только с твоей матерью из-за вынужденного одиночества. Может нет, вдруг Хюма была мудрой и рассудительной женщиной, чей интеллект мог соперничать с высокими умами достойных Хакима, или она была глупа, а Айше просто терпела? Правда останется покрытой мраком, ты всегда любил напоминать об этом и я соглашалась.       Нам ведь было лет шесть, когда мы впервые познакомились? Может годом раньше или позже, память начинает подводить в заточении. Я чувствую, как она истончается и приходится браться за перо, чтобы принудительно напомнить себе о прошлом. Тогда мне казалось, что ты хороший и отважный мальчик, обескураживающий своим независимым для возраста мышлением. Ты всегда будто понимал меня, считал равной и никогда не смерял высокомерным взглядом.       Ты первый, кто назвал меня красивой.       Меня таковой не называла даже мать, предпочитая не замечать мою внешность.       Я понимаю, что все дороги кады ведут к тебе. Других тропинок, позволяющих сбежать не существует. Ты играл со мной, рос со мной и я стала доверять тебе, как никому другому, а потом предал и я позволила этому случиться, пошла за тобой дальше погружаясь в джаханнам. Я не могла пожаловаться султану, не могла признаться, что меня принуждает единокровный брат. Никто мне не поверит, обвинит в наговорах и выдумках. Зачем шехзаде такое делать, ведь у него для такого есть целый гарем? Он мог выбрать любую: прекрасную голубоглазую блондинку или экзотическую красавицу с черной кожей как ночь, но остановился на девушке из собственной семьи. Ты всегда умел поражать своей непредсказуемостью.       Тебе нравится меня мучить? Есть хоть какая-то причина держать меня в клетке?       Многие мыслители говорят, что нахождение в клетке - насилие и ужасная мука, пускай они из золота, но даже в нынешнем положении я не могу утверждать это. Мехмед приносил мне гравюры с изображением нищих кварталов городов земель Османа, приказывая изобразить посмертный портрет дяди Мурада, запечатлеть агонию, уносящей жизнь болезни. После такого не поворачивается язык сказать, что в нищете можно легко дышать. Легкие набиты гнилью цивилизации, вынужденной перемалывать стада людей, подобных скоту из-за скудной жизни.       - Тебя напугали эти подлинные изображения? - издевательски спрашиваешь ты, присаживаясь рядом на колени, пока я делаю последние штрихи портрета дяди Мурада, искаженного в предсмертной лихорадке. - Но это лишь рисунок, а я видел наяву своими глазами, чуял запахи носом и прикасался ко впалым животам нищих. Ты задумывалась о побеге?       - Никогда, - меня до жути пугают размышления о жизни за пределами дворца. За богатыми стенами ничего нет.       - Умная женщина, - хвалишь, поглаживая по голове осторожно, чтобы не дрогнула моя рука. - Ты бы умерла от голода, если бы раньше не проломили голову в переулке. Продолжай поступать так дальше.       - Я не думала делать иначе, - правда, мне действительно иногда казалось, что ничего ужасного не происходит. Все могло быть гораздо хуже. Неутешительные мысли грызут изнутри черепа. Так думает мамлюк. Так быстро происходит падение нравственности?       - Прекрасная картина, - восторженно произносишь ты, мягко касаясь свободной ладони. - Она должна быть выставлена на всеобщее обозрение, подобные эмоции не должны затираться и прятаться, они часть жизни и должны быть увидены. Не существует на свете подобного портрета, ты первая, кто осмелился написать такое. Гордись, что тебе позволено раскрыть свой талант.       - Спасибо за похвалу, - не могу смотреть на тебя, не могу слушать. Жуткий портрет будет являться мне в кошмарах долгое время. Рисовать такую жестокость недопустимо, но и это я трусливо выполнила, прорисовывая хорошо знакомые черты сквозь слезы. Зачем ты требуешь это от меня? Любовь не должна так выглядеть.       Я не поверила, когда он только озвучил свое требование. Ты пристально смотрел на меня, держа в руках картины с лицами людей, искореженных страданием. Говорил, что отведешь меня в пыточную для натурализма. Тогда мне показалось, что ты сошел с ума. Дрожь сковала тело, но ты после только посмеялся и остался на всю ночь, рассказывая о смерти дяди Мурада. Этого было достаточно. Мои слезы послужили водой для красок.       - Тебя что-то расстроило? - ласково усмехаешься, глядя на мои слезы в уголках глаз. - Не волнуйся, никто не посмеет осудить тебя за работу, а только почитать.       - Разве можно такое делать? - жалобно опускаю руку с кистью, пачкая зеленое платье с белыми узорами. - Не правильно, раньше никогда такого не могли даже помыслить.       - Тебя пугает будущее? - спокойно вопрошаешь, больно сжимая волосы на голове. - Прятаться в пыльных догмах не выход, уверяю, мы делаем мир лучше свободой мысли и творчества. Ни один правитель не получал любви за запреты.       - Но ни один не был любим за попрание шариата, - срываюсь, молясь, чтобы не наказали за дерзость. - Я хочу уничтожить эту картину.       Ты мгновенно дергаешь на себя мою голову, выдирая несколько прядок волос. Чувствую кровь на твоих пальцах и жалею, что заговорила. Я молчала месяцами, покорно выполняя приказ, как безвольная марионетка. Нужно закончить уже и забыть.       - Мне казалось, что ты мыслишь шире, - отстраненно всмотрелся в мои глаза, оценивая новой меркой. - С тобой всегда было приятно разговаривать, подмечая необычную точку зрения.       - Разве рисовать такое приемлемо? - отчаянно спросила, мысленно перебирая варианты ответа. Ты всегда удивлял новыми, необычными мыслями. Может, я просто слишком глупа, чтобы понять глубокий замысел?       - Границы определяют люди, - равнодушно переводишь взгляд на картину. - Большинство из них не способно оценить масштабы мира, вселенной. Им кажется, что только устоявшийся взгляд на вещи правильный, но это не так. Вариантов и комбинаций множество. Небо не рухнуло, когда был нарисован первый портрет и не рухнет от этого.       - Вы как всегда мудры, - бездумно отчеканила лесть, которую необходимо говорить. Ты пристально вгрызаешься в глаза напротив и смеешься.       - Картина готова, пора повесить ее в тюрбе, - мне не понравилась эта затея. Нарисовать и спрятать - одно, но вот так нагло нарушить все приличия? Я не собираясь тешить себя надеждой, поэтому ничего не говорю молча кивая.       - Когда я смогу выйти из комнаты? - этот вопрос дался с большим трудом, но остатки отваги все еще теплятся глубоко в груди.       - Когда тебе нужны будут цветы для картины, - нависаешь надо мной, но не прикасаешься. Честно, я запуталась в догадках. Возможно, развратная натура берет надо мной вверх и ты никогда не помышлял о таком. Что же было той ночью?       Поцелуй холодит шею, взращивая мурашки страха, скручивая грудь от отвращения. Нельзя грубить. Нельзя убегать от султана как от чумы. Ладонь больно сжимает плечо, запрещая подняться и начать прибирать художественный инвентарь. Взгляд прикован к искаженному болезнью лицу дяди Мурада. Ты смеешься надо мной.       - Я неоднократно говорил, что не трону тебя, - протягиваешь, сводя меня с ума, заставляя думать, будто только мне хочется окунуться с головой в запретное и непростительное. Мне хочется сбежать. - Разве я тебя принуждал?       Правда зудит на языке, готовая сорваться, но захлебывается в горле. Ложь полезна, если сохранит жизнь. Меня учили никогда не лгать, но тетушки никогда не были в такой ситуации. Мало кто на этом свете способен помочь правильным советом. Мехмед способен на страшные вещи, непредсказуемые. И уж точно просто так не отпустит на тот свет.       Я не успеваю за тобой, не могу предугадать ход твоих мыслей, хаотично озвучиваемых в самый неподходящий момент. Сначала, мне казалось, что ты испытываешь меня на прочность. Потом, подозревала в раскрывающемся безумии. Сейчас мне все равно, просто продолжаю танцевать по битому стеклу, надеясь в следующий раз наступить без боли.       - Они не готовы увидеть художника, - поправляешь тонкую ткань платья на шее, заглядываясь на портрет. - Потом, немного придется подождать.       - Как вам угодно, - слеза скатывается с щеки, падая на яремную впадину. Ни один из возможных вариантов поведение не является защитой от безумца, приходиться действовать по наитию. Неужели, всегда было так? Я не помню, в детстве все казалось таким хорошим и понятным. Или это разрыв в нашем интеллекте произошел в отрочестве? Вдруг я схожу с ума, переставая улавливать суть сказанного?

***

      Мне всегда нравилось красиво одеваться, даже когда мама заставляла выглядеть тусклее и попроще, пока не войду в брачный возраст, чтобы впечатлять женихов изысканным вкусом. Я не слушалась, клянчая у Шахи-хатун платья радужных расцветок. Она никогда не была против, разыскивая самые дорогие и яркие платья. Ты придерживаешься того же мнения, заказывая наряды, пользуясь моими набросками в качестве макета, но неизбежно привнося нечто новое в фасон.       - Прекрасно, - хвалишь ты, кивая на мое пестрое облачение. Ты всегда был полной противоположностью, облачаясь только в черные одежды, украшенные золотыми нитями. - О тебе будут писать хроники, очень смело и элегантно.       Смущение заливает щеки, заставляя спрятать их в прозрачной шали розового оттенка. Комплименты, касающиеся моего вкуса в одежде всегда приятно льстили. Ты это знал, поэтому старался умаслить время от времени.       - Не стесняйся, - я вижу твой горящий восхищением взгляд и плотно сжатые губы. Мне тяжело отвернуться, кажется, что ты в любой момент можешь нарушить данное обещание и надругаться надо мной прямо в трапезной. Прошло полгода и ты стал давать немного свободы. Благодарность зудит в затылке, приказывая склонить голову в почтении.       В этот день понимание моей неспособности бывать в обществе усиливается. Глаза двора словно прилипли ко мне, будто они все знают и понимают. Трудно не догадаться, когда вышедшая из брачного возраста сестра все еще не замужем.       Мне кажется. Это все всплески больного воображения. Они смотрят из-за платья. Почему они улыбаются? Они знают? Мехмед сказал, что будет оберегать секрет. Разве можно контролировать все?       Я стараюсь быть тихой, мне не хочется давать им лишний повод для подозрений, поэтому стою подальше от тебя. Отвращение ползет к горлу липкими лапками мух, но никто не должен догадаться о моем состоянии. Никто.

***

      Рыдания душат, блокируют вырывающийся воздух из груди. Ты нарушил свое обещание, не удержался, хотя заверял меня исключительно о возвышенных отношениях. Я остаюсь один на один с тобой, поглощенная бесконечным насилием. Это будет происходить до конца моих дней. Ты убьешь меня, как только я тебе надоем или отдашь кому-нибудь в жены. На самом деле, ты никогда меня не слушал, занятый только своим наслаждением, рассуждая о правилах и чести.       Мозоли сошли с твоих рук, становясь не такими грубыми. Со смертью дяди Мурада ты перестал заниматься тренировочными боями, предпочитая совершенствоваться в военной стратегии.       - Вы же обещали, - напоминаю, не надеясь достучаться. Ты продолжаешь вжимать меня в грудь, тереться бедрами. - Разве это не плотские желания?       Молчание отдается пульсацией в висках. Бесполезно пытаться объяснять, кричать или умолять. Все мои просьбы остаются без внимания, будто расходящиеся круги на воде. Отчаяние сдавливает грудь, мешая полноценно дышать. Еще немного и она задохнется в тщетной попытке вырваться на свободу, хотя бы сделать глоток воздуха. Ноги сами стучат по полу, желая убежать подальше. Ты держишь крепко, чтобы продолжить мучать горячим дыханием на шее, оседающим влажной испариной.       - Ты больше любви, поэтому тебя не омрачит другой мужчина, - губы проходятся по шее, собирая капельки соленого пота. - Я не погублю тебя бездарно…       Ты сводишь меня с ума. Заставляешь потеряться в собственном теле, не позволяешь ухватиться за ниточку мыслей, которые хочешь донести. Неприязнь сочится с моих искривленных губ, но одновременно нечто приятное скребется в душе. Это запутывает еще больше.       Ты заботишься обо мне, оберегаешь. Моя жизнь не так ужасна. Может, действительно, понимание любви находиться за пределами моего понимания? Разве могу я знать хоть что-то о любви? Мама защищала меня и говорила, как правильно вести себя. Шахи-хатун повторяла ее слова, добавляя в них необходимость счастливо выйти замуж. Каждая из них говорила, что нужно и правильно делать. Мехмед пытается донести схожий смысл?       Поцелуй обжигает кожу, когда из горла вырывается тихий писк, болезненно задушенный. Голос желает сорваться в обиженном крике, но вместо этого доносится только вой раненого животного. Я отвратительная, мерзкая, грязная, падшая женщина. Сердце колит раскаленной иглой. Другая на моем месте давно бы заколола себя. Образ кривого кинжала, по которому стекает кровь не выходит из головы.       Ты жестокий человек, бесчувственный. Мне хочется разбить тебе лицо, чтобы кровь текла из твоего носа, а не моего сердца, но непреодолимое окоченение останавливает. Такая ярость в первый раз выжигает сердце, превращая в тлеющий уголек. Ты намеренно делаешь мне больно, любуешься содеянным.       Ведешь в мою опочивальню по коридорам, натыкаясь на слуг. Они видят. Они все видят. Не могут не понимать. Они не слепые и не убогие, чтобы не замечать нас. Нельзя так близко прижиматься друг другу, нельзя брать сестру под руку, нельзя смотреть на нее таким взглядом. Нельзя, ничего нельзя делать так, как делаем это мы.       - Не бойся, - говоришь внезапно, увлеченный мной. - Ты слишком ценна, чтобы подставлять тебя под дворцовые сплетни. Каждый из них уверен, что ты раздавлена горем и ищешь утешения у единственного родственника.       - Спасибо, - память подсказывает нужное слово. Я тебе верю, но не доверяю. Я запуталась. Интуиция шепчет неутешительный прогноз.       - Я испытываю к тебе чувство больше любви, - поправляешь украшения на голове, которые сам сбил. - Понимаешь?       - Да, - выдавливаю из себя нехотя. Шахи-хатун дала правильный совет, что нужно говорить людям приятное, но не обязательно отвечать на их чувства или разделять. Искусство уважаемой придворной девушки. Твои глаза недовольно впиваются в мои. Что разозлило тебя?       Кинжал готов пронзить грудь, вынутый из ножен на поясе. Лезвие гладит шею, оставляя после рубиновые капли. Они медленно стекают по груди, исчезая за кромкой платья. Ты крепко держишь голову, задрав ее назад. Дыхание прерывается, в глазах все плывет. Что происходит?       Ты молчишь, борясь с собственным внезапно накатившим гневом. Страх привычно холодит грудь, но я не издаю ни звука. Будет лучше, если закончишь все сейчас. Я устала все время бояться, трястись в ужасе быть разоблаченной. Зарежь меня, пожалуйста.       Ты отпускаешь меня так же молча, пряча окровавленный кинжал в ножны, не заботясь о его сохранности и спокойно уходишь, будто ничего не произошло. Я собираю кровь пальцами, потирая тонкую рану, причиняя приятную щекочущую боль и смотрю в одну точку перед собой. Глаза дяди Мурада действительно удались на славу. Они притягивают, всецело захватывают внимание.       Ты меня убьешь рано или поздно, но действовать бесполезно. Оставалось лишь покорно дожидаться незавидной участи. Моя смерть станет для тебя шрамом на всю жизнь. Значит, нужно позаботиться о том, чтобы он не заживал как можно дольше.

***

      Внимание притягивает нож для резки холста, торопливо и коротко провожу вдоль вены на запястье, чтобы не дать мыслям остановить. Кровь гранатовым соком стекает в плоское блюдце для краски, полностью наполняя его. Голову немного мутит, но создание не успевает покинуть меня до того, как я не замотаю рану белой тканью. Боль запоздало пронзает кожу, расползаясь по очертанием багровой полосы.       Слезы жалят глаза. Пальцы пытаются вдавить их внутрь черепа. Я становлюсь такой же безумной как Мехмед, продолжаю идти дальше в бездну.       Ты меня убьешь. Для тебя избавиться от меня будет удовольствием.       Но не сейчас. Пока еще слишком рано, чтобы бесславно уйти и ничего не оставить после себя. Если я закончу историю сейчас, то никто не узнает о моем существовании, о моей боли и страхе. Нельзя поступать так трусливо, ведь кто-нибудь может увязнуть в равной западне.       Пушистая кисть, торчащая из коробки с принадлежностями для рисования еще не высохла после предыдущей картины. Я осторожно беру ее в руку, стараясь не тревожить пораненное запястье. Готовый холст стоит на столе. Его не хочется правильно крепить, оставляя пространство для небрежности.       Кисть тонет в моей крови, пропитываясь бордовым цветом. Рука замирает, не готовая сделать первый штрих.       Нет, я не могу. Не правильно.       Губы дрожат, зубы вгрызаются в теплую плоть и кровь течет по подбородку. Боль тонет в сомнениях.       Кто задает нормы шариата? Они писаны человеком, существом ошибающимся априори. Аллах не покарал Мехмеда. Не покарает меня, если я сделаю шаг навстречу новому и завершу историю как подобает благородной девушке. Слабые способны лишь оставить свидетельство, надеясь на спасение или внимание.       Рука уверенно рисует очертания головы, плавно перетекая в косточки плеч. Платье струится кровавыми узорами, детально переплетаясь с волосами. Кисть крепче сжимается в руке.       Лицо остается пустым. Что-то останавливает от завершающих действий.       Я не хочу по-настоящему рисовать свое лицо. Обойтись вольной интерпретацией? Будет ли это страхом?       Рассвет золотит кровавый холст. Я рисовала всю ночь, не замечая этого. Пальцы не могут пошевелиться на изрезанной руке, отдавая парализующей болью. Для полноценной работы понадобиться больше крови. Лицо остается пустым.       За дверью совершенно тихо. Уже должны были принести завтрак. Поднимаюсь с высокого стула. Приятная судорога прокатывается мурашками от бедер до щиколоток. Я ступаю дальше, выходя за пределы комнаты, повинуясь неизвестному порыву, шагая мягко и уверенно. Я уже почти не боюсь. Страх перестал сковывать грудь, оставляя лишь хлюпающую тяжесть.       - Выпустите меня, - уверенность в голосе удивляет тебя, стоящего посреди коридора с удивленным лицом. Но стоит тебе сделать шаг, как ноги трусливо отступают, не слушаясь. Рука трясется, мокрая от крови. - Я просто так не уйду! Я хочу увидеть небо без клетки решетки! Выпустите!       - Мы ведь уже говорили об этом, - вкрадчиво произносишь ты, подходя все ближе. - Как только тебе поручат нарисовать цветы, то непременно тебя отведут в сад под присмотром Шахи-хатун. Ты поранилась? Не удивительно, в последнее время ты действительно чувствуешь себя не очень хорошо. Приходится раз за разом напоминать произошедшее. Вернись, пожалуйста, в спальню, хорошо?       - Нет! - кричу из последних сил, отбиваясь здоровой рукой от твоих. Ладонь больно зажимает в тиски, доводя до предела. В твоих глазах пылает, обещая жестокую расправу. Сдаваться не хочется до последнего. Не сейчас, когда уже готова пустить рекой кровь.       - Разве я тебя обманывал когда-нибудь? - потерянно спрашиваешь, не позволяя вырваться. Усмешка скользит по губам.       - Нет, но все не должно быть так, - растерянно шепчу я, ослаблено обмякла в твоих руках. - Когда обещают не вредить.       - Как должно быть? - насмешливо выгибаешь брови, поглаживая по голове. - В достатке и праздности? Тебе позволяется больше, чем любому ученому мужу в государстве. Ты пишешь гротескную трагедию про себя, весьма сгущая краски и представляешь себя пленницей жестокого тирана.       - Нет! - яростно противлюсь, отстаивая собственную картину происходящего, хотя сомнения прокрадываются в мозг раскаленным ножом. - Мне нельзя покидать комнату! Даже выйти на свежий воздух!       - Как и другим девушкам, - тихо начинаешь ты, осторожно обжигая ухо горячим дыханием. - Замужние не выходят без сопровождения мужчины, а свободные томятся взаперти, пока не получат позволение от родственников. Я забочусь о твоей репутации, в твоем положении ее сохранить не просто. Это моя обязанность как вашего брата.       - Из-за вас! - пытаюсь достучаться до истины, но ты совершенно не тронут. - Вы не представили меня суженному, даже не оговаривали это! Я знаю! Знаю! Шахи-хатун мне рассказывала!       - У тебя он был? - недобро смотришь, улыбка медленно сползает, являя человека, не готового идти на компромиссы. - Неужели нашелся храбрец, скрывающийся от моих глаз, достойный супружества с сестрой султана?       На это мне нечего сказать. Твои губы победно выгибаются уголками вверх, брови самодовольно хмурятся. Ты хватаешь за изрезанное запястье, желая причинить боль.       - Перестаньте, - тихая просьба остается неуслышанной. Ладонь еще сильнее впивается в запястье, тревожа тонкую багровую корочку, из которой прорывается алая кровь, пачкая платье.       - Вам не нужны обе руки, чтобы рисовать, - холодно вынес приговор. - Послужит вам наказанием за дерзость и неуважение к решению султана. Я представить не мог, что вся ваша бравада и смелость заканчивается трусостью, страхом за жизнь и мучением от одиночества. Мне казалось, передо мной талантливая девушка, независимая от мирских сует и готовая на все, но это был лишь мираж страждущего в пустыне.       - Разве можно творить в плену? - взволнованно переубеждаю, переставая чувствовать травмированную руку. - Остается только боль и страх, но они не могут быть единственными компонентами. Портрет дяди Мурада получился только поэтому, но никто уже не увидит его счастья и радости, только предсмертную маску мучений.       - Страдания укрепляют талант, - непонимающе оглядываешь меня с ног до головы, отстраняя. - Портрет Мурада - неподражаемый шедевр, оставшийся в веках. Ты не смогла бы создать нечто похожее, будучи счастливой.       - Тогда зачем? - беспомощное бормотание непроизвольно вырывается криком отчаяния. - В чем смысл создавать такое, если даже дыхание причиняет боль!? Каждый день я мечтаю умереть, представляю как все закончится и больше не придется терпеть все это! Я забыла, как пахнут цветы и не помню щебетание птиц! Меня подводит память! Я забываю лица друзей! Перестаньте! Будь проклят тот день, когда я заговорила с вами! Лучше бы вы погибли в тот день, когда упали с лошади!       - Я слишком много позволял тебе, надеясь на человеческое благоразумие. Пожалуй, стоит пересмотреть свое отношение к свободе и достатку, которые только развращают людей, делая их неблагодарными, особенно девушек. Я считал вас равной себе, мужчине. И что получаю взамен? Обвинения и еще большие требования! - ноздри раздуваются от сдерживаемого гнева, рот кривится в оскале.       - Ложь! - меня трясет от осознания собственной беспомощности. Ты улыбаешься, считывая это. Боль в руке вырывает из реальности, тягуче растекаясь жаром по венам. Кровь пропитала ткань, намотанную вокруг запястья.       - Ты больна, - тихо констатируешь, оттесняя дальше в комнату. - Опасна для себя и для окружающих, отныне еду будут приносить только через дверь для всеобщего блага.       Это становится последней каплей, размывающей фундамент моего здравомыслия. Обида режет глаза, провоцируя неконтролируемый поток слез. Почему я не могу ударить тебя? Остается только бессильно рыдать, захлебываясь слезами.       - Прошу, не надо! Мне гораздо лучше! - отчаяние расползается по венам тухлой венозной кровью. Ты меня не слушаешь, давишь на онемевшую руку, чтобы от боли сознание меня покинуло. Кровь тонкой струйкой течет к губам, железным привкусом уводя дальше в помешательство. Слышится лишь взволнованный голос, будто сквозь толщу воды.       - Осталось немного, - раздается над ухом, теплое и шершавое облизывает окровавленный рот. Внутри передергивает, словно легкие заменили ржавым куском металла.       Обрести свое лицо можно только тогда, когда безвозвратно утеряна голова.

***

      Я слабо приоткрываю глаза, но в них бьет солнечный свет, и приходится вымученно зажмуриться, прячась под одеялом. Стоит пошевелить рукой, как невыносимая боль прошивает вены насквозь. Не могу понять, сколько времени прошло. Запах благовоний заставляет поморщить неприязненно нос.       На окнах все еще остаются плетеные решетки, а дверь закрыта. Раньше она часто оставалась открытой, позволяя погулять по пустынному коридору, куда запретил ходить Мехмед. Теперь меня лишили даже этой небольшой радости.       Художественный инвентарь на своем месте, готовый послужить для последней работы. Мрачная решимость пропечаталась в сознании, готовая бросить вызов незавершенной детали портрета.       Тяжелая, вязкая тишина затекает в уши липкой смолой, словно лишая слуха. Пение птиц остается за пределами помещения из-за чего кажется, что меня заживо похоронили. Стараюсь успокоить себя: делаю размеренные вдохи и выдохи, сжимаю пальцы здоровой руки, чтобы настроиться на рисование. Бережно беру кисть в ладонь, но вовремя замечаю засохшую кровь в блюдечке. Придется снова пораниться.       Израненная рука выглядит ужасно, словно ее изящным движением вскрыли когти волка. Немного опухшая, посиневшая у багрового разреза. Скорее всего, больше никогда не сможет функционировать, если не поспешить с дезинфекцией и зашиванием. Неужели, ты настолько уверен, что я закончу картину раз не стал вызывать лекаря? Ты не глуп, понимаешь безвыходность ситуации. Ты не хочешь что-либо менять.       Нож для ткани рассекает ладонь, холодной ломотой сокрушая сухожилия. Кровь идет неохотно, но ее достаточно для небольшого участка полотна. Мягкий ворс кисти привычно разбухает алым бутоном, заливая белую ткань розоватым цветом. После добавляются темные акценты у глаз и рта, плавно перетекают в багряные зрачки, передающие затаенное страдание, тонкое и нескончаемое, как резь в травмированной ладони.       Я продолжаю терзать ладонь, чтобы из нее пролилось больше краски. Цвет бледнеет и нужно пройтись вторым слоем, нож манит подцепить артерию на локтевом сгибе. Нельзя. Сознание покинет раньше. Голова уже идет кругом.       Фокусируюсь расплывающимся взглядом на уже проделанной работе, ставшей гораздо тусклее с прошлой ночи. Падаю со стула, замерев на полу. Что же делать?       - Лале, - ты смотришь широко раскрытыми глазами, замерев на месте. Не ожидал от меня такой отваги? Поднимаешь, перенося на ложе, бередя воспоминания прошлого, но отбиваться не хочется. Мои дни уже сочтены. - Ты великолепна, нигде не найдется столь смелое творчество. Мой прекрасный тюльпан навеки сохранит себя в истории.       - Что вы будете делать дальше? - ты придвигаешься теснее, нежно пройдясь губами по ужасной ране, занимавшей чуть-ли не половину запястья. - Похороните меня рядом с мамой, умоляю…       - Нет, - жестоко отрезал ты, пристально вглядываясь в слабеющую меня. - Для тебя уготована лучшая участь, оставляющая тебя навечно в памяти вместе с творчеством. Меня мучило, что нельзя запечатлеть человека посмертно. Портреты не всегда правдиво передают внешний облик, приукрашивая и наделяя новыми качествами. Но ты всегда могла передать истинную наружность, считывая характер. Будет несправедливо оставлять после тебя неточные копии, призрачно напоминающие о истинной сути.       - Никто не разрешит, - упрямо улыбаюсь, спокойно настаивая на его ошибочной самоуверенности. Рука уже окончательно онемела, немного подрагивая. Пошевелить ей не получается, отзывается только плечо.       - Достаточно лишь меня, - ладонь ласково гладит лоб, прямо как много лет назад делала мама перед сном. Сейчас ты не кажешься плохим человеком. Я запуталась и не хочу выбираться, теперь уже нет. - Никто не посмеет тронуть музей-гробницу сестры великого султана Мехмеда.       - Рано или поздно истлевает все, - осторожно дотрагиваюсь до твоего сосредоточенного лица, чувствуя отступающую ненависть. Всегда прощение приходит перед смертью? Ты открываешь рот, собираясь ответить, но не находишь подходящих слов.       - Осталось немного, - говоришь печально, потухшие глаза удивляют. Впервые подобная эмоция искажает лицо, обычно оно равнодушно или наслаждается высокомерной жестокостью, реже кривиться в ярости. - Кровь можно пустить со стопы, все равно никуда больше идти не нужно.       - Помоги сесть и позволь закончить картину, - прошу, спокойно примеряя на себя погребальный саван. Ты переносишь меня обратно на табурет, освобождая стопу от туфель и подставляешь кровавое блюдце. Острая боль вонзается в кожу, теплым ручейком стекая в емкость до краев. Кровь не останавливается, и ты задираешь ногу выше, удерживая от падения. Голова идет кругом от ощущения на коже, мурашки пробегают бескрайним ворохом.       - Завтра тебя не станет, - уголки губ опущены, морщинка посреди бровей стала глубже. - Не стану таить, меня печалит столь скорый уход, но невозможно представить по иному. Свадьба, долгая и счастливая жизнь не для вас, понимаете? Со временем ваша красота бы растаяла, оставляя лишь отпечаток на глазах. Разум ослаб, а внуки покинули бы. Картины исчезли бы вместе с правлением Мурада. Мой долг сохранить вас в первозданном прекрасном облике.       - Почему тебе никогда не было интересно мое мнение? - тихо спрашиваю, не пытаясь переубедить. Ты ставил себе в достоинство, что воспринимаешь людей независимо от их статуса и пола, но никогда это правило не касалось меня, или касалось в искаженном виде?       - Твой взгляд затуманен социальными предрассудками, - нога немеет из-за неудобного положения, твои губы скользят в теплой крови, размазывая по бедру. Тонкое летнее платье легко задрать, показывая доселе запретное и невидимое. Смущение бессильно умоляет прикрыться, но желания давно нет. Бессмысленность происходящего перебивается со стремлением закончить работу. - Мне приходится мириться с ними в политике, считаться в экономике, но терпеть в искусстве не намерен. Оно должно быть свободным, показывающим разные грани жизни. Разве можно добиться полного выражения объективной реальности, приукрашенной личным талантом при запретах?       - Ты меня обманываешь, - бессильно возмущаюсь, не пытаясь что-либо изменить. Недопустимо изображать больных людей, недопустимо рисовать саму себя кровью. Но я решилась. Почему? Ты молчишь разочарованно, как если бы я не понимала очевидных вещей, отпускаешь меня, позволяя устойчиво сесть. - О своем восприятии могу знать только я.       - Сократ ходил по рынкам и задавал вопросы, помогающие прийти к истине, - отводишь взгляд, будто стесняясь моей недогадливости.       - Которую установил заранее сам, - выдавливаю, собрав последние крупицы воли. Мы смотрим друг на друга долгие мгновения, пока ты не оставляешь меня один на один с картиной.       Утром ничего не меняется, кроме твоего облачения. Ты приходишь весь белом, выделяясь на фоне душной комнаты, словно мукаррабун посреди пламени. Картина готова, накрытая белым шелком.       - Не поминай злым словом, - трепетно выдыхаешь, приближаясь к кровати. - Я люблю тебя, если можно выразить мои чувства словами, но в своем понимании счастья.       - Ты убил меня, - не поддаюсь на уловки, отмахиваясь от воспоминаний о словах Шахи-хатун о некой власти над Мехмедом. - Ты не веришь в прекрасные сады после смерти, ты обрекаешь меня на пустоту. Конец.       - Иногда полезно прекратить существование до начала гниения, - твой разбитый и растерянный взгляд смягчает последние минуты. Рука выглядит ужаснее обычного, вокруг появились небольшие красные пятнышки и желтоватое гнойное воспаление.       - Жизнь обошлась с нами жестоко, - продолжаешь сочувственно, сжимая здоровую ладонь в своей. - Похожи с тобой больше, чем тебе кажется. Оба гордые и отважные, ты очень храбрая девушка, но при этом нежная и чувственная, состоящая из контрастов. Прекрасная, чистая душа, полная всепрощения.       Последние слезы скатываются, не выдерживая прощания. Мне хотелось бы продолжать бороться, пытаться найти выход, но его попросту не существует. Чувство родства распирает душу, заставляя болезненно сжаться сердцу. Действительно, они похожи на противоположные полюса магнитов, готовые соединиться при правильных условиях.       Ты ложишься головой мне на грудь, слабо прикрытую тонким хлопковым платьем. Поглаживаю затылок, неуверенно проводя по волосам, и ты, перестав дышать на пару мгновений, расслаблено выдыхаешь. Дневной зной нагоняет сон, ласково закрывая веки. Надеюсь, это мой последний вздох.