Часть 33 "Суд над Пожирателем" (18+)

14 февраля 1999г.       Гермиона так и не поняла, в какой именно миг сон подкрался к ней. Мягкий и густой, как медовая патока, он обволакивал девушку изнутри и отключал мысли одну за другой. Вечер растворился в ощущениях, и её собственное тело, ещё недавно дрожащее от напряжения, превратилось в тягучее, растаявшее масло. Казалось, девушка потеряла связь с реальностью, с собой…. со всем, что составляло раньше её привычный мир.       Перед тем, как провалиться в царство Морфея, Грейнджер краем уха услышала, как Драко прошептал Очищающие чары. Для себя и для нее. Помнила, как он целовал её виски, щёки, кончик носа…. осторожно, будто боялся спугнуть. Ощутила, как от одного щелчка пальцев ее одежда сменилась на шелковую кружевную сорочку. Почувствовала, как руки слизеринца укрыли ее мягким одеялом, как парень устроился рядом, подтянув девушку чуть ближе к себе, и на этом воспоминания растворялись в блеклой дымке сна. Словно кто-то одним движением выключил свет внутри головы.       Впервые за много месяцев, а может быть и за годы, Гермиону не преследовали кошмары. Ни горящие руины прошлого, ни пугающие тени будущего, которое она когда-то прожила, ни собственные крики на полу поместья Малфоев, от которых гриффиндорка всегда резко просыпалась, вцепившись в простыню до побелевших костяшек. Сон был тихим. Спокойным. Полным невесомости. Грейнджер даже не подозревала, что может спать так. Ей практически ничего не снилось. Подсознание будто уехало в отпуск, прихватив с собой несколько тысяч нервных клеток для восстановления.              Но посреди ночи девушка вдруг проснулась и открыла глаза. Она пыталась понять какой сейчас день или год и какая именно она Гермиона Грейнджер. Так бывает, когда тело уже отдохнуло, а разум ещё не успел его догнать. Комната тонула в темноте, и первые секунды Гермиона не сразу поняла, где находится. Мир казался чуть размытым, словно не до конца собранным.       Но затем гриффиндорка почувствовала чье-то теплое и ровное дыхание, почти у самого уха. Ощутила ладонь, лежащую у неё на талии. Вес руки, обнимающей ее, будто защищающей от всего на свете. Тепло тела, прижатого к ее спине. И вспомнила… Все вспомнила…. Отчего не удержалась и тихо, совершенно счастливым, почти детским смешком хихикнула, смущенно чуть прикусывая нижнюю губу.       Грейнджер медленно и осторожно чуть повернулась в кольце объятий, стараясь не разбудить мужа, и попыталась всмотреться в очертания его спящего лица. В глубокой темноте, смягченной только отблеском тлеющего в камине угля, едва уловимые черты Драко выглядели удивительно… беспомощно. По-детски мягко и мило.       Все характерные хмурые складки разгладились, губы расслабились, дыхание стало почти сонным мурлыканьем. Растрепанная платиновая челка упала ему на глаза и Малфой раз за разом смешно вздрагивал носом, будто пытался её сдуть.       Гермиона ощутила, как её сердце сделало то самое предательское движение и чуть быстрее, чуть сильнее запрыгало в груди. Ей вдруг до дрожи хотелось коснуться его в темноте. Провести подушечкой пальца наощупь по контуру губ, знакомым теперь до болезненности. Потом коснуться его шеи, пахнущей дорогим мужским одеколоном и надежностью, а потом и острых ключиц, виднеющихся из-под растянутого ворота пижамной футболки.       Но, вспоминая прошедший вечер, вспоминая собственный последний полувздох перед тем, как провалиться в сон, девушка вспыхнула так, что бывшее пламя в камине могло бы ревниво отвести взгляд.       Кто бы подумал? Кто бы вообще мог представить, что она — Гермиона Грейнджер, рациональная, собранная, уверенная в том, что её тело — «бревно», бесполезное и не чуткое, — способна на такие ощущения? Ей всю жизнь казалось, что желания физического характера — это про других. Про ярких, смелых, раскованных девчонок. Про Лаванду Браун, например, или про ту же самую Джинни или Пэнси. Но не про неё.       А сейчас внутри поднималась новая, пугающе честная волна. Любопытство. Интерес…и какая-то неведомая доселе жажда. Да, именно жажда. Та самая, от которой пересыхает горло и хочется тянуться ближе и ближе, ещё чуть-чуть…       Гриффиндорка как раз пыталась сообразить, что именно с ней происходит — почему кожа чувствует каждое движение воздуха, почему сердце бьется неравномерно, будто перебирает варианты, какой ритм выбрать,— когда тишина вдруг дрогнула. — Если ты и дальше будешь продолжать есть меня глазами, Грейнджер… — сонное, чуть хрипловатое мурчание едва заметно коснулось её уха — …то я, пожалуй, потребую поцелуй. В качестве аперитива.       Девушка вздрогнула так, будто кто-то щелкнул по её внутренней струне, и мгновенно покраснела до самых кончиков пальцев. В темноте это, возможно, и не было видно… но она-то чувствовала, как пламя стыда и смущения поднималось от шеи до самых корней волос.       Малфой медленно разлепил ресницы и несколько раз медленно моргнул, перед тем как окончательно открыть глаза. Его рука не спеша, но уверенно еще крепче обвилась вокруг талии девушки и притянула ближе, так что их дыхания почти перемешались.       — Хм…. Похоже, я мало постарался вчера вечером, раз моя возлюбленная уже бодра и полна сил, — тихо протянул он, мягко и медленно пройдясь поцелуями по оголенному плечу Гермионы.       — Драко! — возмущенно выдохнула та, неуклюже пыхтя и разворачиваясь к нему всем корпусом, чтобы побить своими крошечными кулачками.       Чувствуя, как краска все гуще предательски расползается по щекам алыми пятнами, гриффиндорка надеялась, что Малфой в темноте этого не заметит. Но он, почему-то, заметил.       — Ох, только взгляни на себя… — прошептал Драко с таким ехидным довольством, что Гермиона готова была провалиться под матрас — Такая милая, такая вся зардевшаяся… Что я прямо сейчас хочу повторить всё, Грейнджер. Всё! Каждую секунду. И не по одному разу….       — Как ты вообще… видишь, что я… я красная? — пробормотала Гермиона, пряча лицо у него на груди, хотя понимала, что уже поздно — Здесь же темно! Я, например, едва различаю очертания твоего длинного носа!       В ответ Малфой тихо, тепло, с искристой насмешкой хмыкнул.       — Потому что я вижу абсолютно всё... — голос его стал мягким и ласковым — Твоё прекрасное лицо… каждую точечку-веснушку… твои яркие шоколадные глаза… и эти надутые сладкие губы… — Драко чуть коснулся пальцем её нижней губы, будто пытался смазать яркую помаду — Просто…это ты у нас такой очаровательный слепыш.       Но Гермиона даже не успела ни возмутиться, ни смутиться еще сильнее. Малфой быстрым, отточенным движением, как будто всю ночь только этого и ждал, притянул девушку к себе ближе, вплотную, так что между ними не осталось ни дюйма воздуха. И накрыл её губы поцелуем — чрезмерно нежным и всё ещё совершенно ошеломляющим. Грейнджер едва успела вдохнуть, почувствовав, что кто-то словно распахнул в её груди дверцу, ведущую в неизвестность. Тело снова предательски начал захлестывать жар, дыхание стало прерывистым и рваным. Девушка едва успевала наполнить легкие кислородом, будто стремглав пробежав марафон по коридорам и лестницам Хогвартса от Большого зала до самой Астрономической башни. Мысли же… ах, мысли обернулись стайкой испуганных воробьев: метались, путались, бились о стены сознания. Желания хозяйки боролись с ее прошлым опытом. И пока непонятно было кто из них побеждал.       На миг — всего на один миг — внутри всё сжалось болезненным клубком. Старый страх, тень прошлой жизни, того ужаса, что когда-то мог парализовать её до дрожи, привычно попытался поднять голову. Гермиона застыла в объятьях Малфоя, словно ожидала удара из темноты. Но тьма не ударила.       Вместо этого тёплая ладонь легла ей на живот, мягко, осторожно, будто трогала что-то хрупкое. Большой палец описал круг. Потом ещё один. И ещё. Драко гладил её так, словно успокаивал маленького дрожащего зверька. И Гермиона с удивлением поняла, что дышит чуть ровнее.       Через несколько секунд она уже не удерживала в себе этот тугой, больной спазм. Мысленно — глубоко, почти благодарно — выдохнула, расслабляясь в объятиях Малфоя. Ей ничего не угрожает. Она не там. Это не то страшное будущее и не тот пугающий брак. Она здесь. В тепле. В руках любимого. В абсолютной безопасности. Драко, будто слыша её внутренний монолог, прошептал:       — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, милая…. Помни, ничего не произойдет, если ты не захочешь. Могу продолжить?       Это был шанс отказаться. Но Гермиона застыла, встретившись взглядом с глубиной его пронзительных серых глаз. А потом, следуя за своим любопытством, лишь едва заметно кивнула.       Малфой улыбнулся ей прямо в губы. Затем мягко и осторожно затянул возлюбленную в новый поцелуй. Пока его рука играла с ее ухом, мягкий язык постучался в ее губы, проник внутрь и переплелся с ее языком. Длинные пальцы с мазолями от квиддичных тренировок гладили мочку уха и ласкали ушную раковину. Когда Малфой водил пальцем по круглой форме уха, Грейнджер чувствовала, как у нее дрожат и подгибаются коленки. Несмотря на мягкие, осторожные прикосновения, по коже девушки бежали мурашки. Гермиона то и дело крепко зажмуривала глаза и задерживала дыхание, пытаясь взять эмоции под контроль. Но тщетно.       — Хааа…       Низкий, хриплый голос слизеринца разнесся по спальне, стоило тому оторваться от губ возлюбленной. Гермиона едва успела вздохнуть, как ощутила легкие, почти дразнящие покусывания на щеке. Они медленно сместились к мочке уха, и по коже пробежала дрожь. Язык Драко мягко скользнул по краю ушной раковины, и мир на мгновение поплыл.       — Милая… расслабься и отпусти себя. Я же обещал, что не обижу тебя… - послышался знакомый ласковый голос откуда-то из недр темноты.       — Почему же когда тебя просят расслабиться, ты сжимаешься ещё сильнее?… — мелькнула у гриффиндорки запоздалая, беспомощная мысль.       Но в ту же секунду она почувствовала, как рука парня, до этого лениво выводившая круги на её животе, медленно и уверенно скользит выше. Гермиона резко распахнула глаза и, не успев подумать, инстинктивно оттолкнула его.       Малфой не сопротивлялся и не сделал никаких попыток удержать ее. Наоборот, он покорно остановил все свои действия и опустил руку на ее бедро, чуть отодвинувшись, оставляя между ними осторожную, уважительную дистанцию. Парень молчал, давая девушке возможность передышки или, что скорее всего, озвучивания вслух границ, которые ей были бы комфортны в данную минуту.       Но Гермиона молчала. Тихо глотала подступающие слёзы, не понимая толком, от чего они: от обиды или от злости на саму себя. На собственную слабость, на то, что она снова всё испортила. Сейчас Драко уж точно разозлится. Отстранится. И всё, что между ними только начало складываться, снова рассыплется…       Малфой же просто молча кивнул, кончиками пальцев убрав кудрявый локон с её лба. Он знал, что её страх был не о нём. Не о его руках, его объятиях. Это было о прошлом. О тенях, что до сих пор преследовали её. И Драко никогда, никогда не станет одной из них.       — Хочешь… просто полежим рядом? — тихо спросил он.       В его голосе не было ни раздражения, ни разочарования. Только мягкая забота и терпение, от которых отчего-то стало ещё больнее. Гермиона запоздало шмыгнула носом и неуклюже тыльной стороной ладони размазала влагу под носом.       — Я… я не знаю, ч-чего хочу, Драко, — выдохнула она — То есть знаю, но… — гриффиндорка призвала всю храбрость своего факультета для ответа на данный вопрос, будто выходила на поединок с собственными демонами — Но я д-до смерти боюсь. Боюсь боли. Я слишком хорошо её помню. Иногда мне кажется, она где-то… отпечаталась, — она нервно коснулась виска — в подкорке. Это ведь всего секунды, доли секунд, но… чёрт…       Девушка прикусила губу, стараясь сдержать дрожь, разлившуюся по телу.       — Во мне сейчас будто два человека, — прошептала Гермиона — Один очень хочет быть с тобой. А второй… боится того, что может случиться дальше.       Драко не стал перебивать. Он лишь тихо выдохнул, будто принимая её страх так же бережно, как принял бы хрупкую фарфоровую чашу, брошенную с трех ярдов от опытного загонщика.       — Тогда… возьми всё в свои руки, — мягко предложил парень — Контроль — твой. Делай со мной всё, что захочешь…. Мы ведь никуда не спешим…. И я…. никуда от тебя не денусь.       Малфой говорил спокойно и уверенно. Гермиона неосознанно кивнула, чувствуя, как от его предложения внутри что-то сдвигается, ослабевает и правда становится спокойнее. Дрожь всё ещё была с ней, но теперь она будто бы медленно уходила на второй план.       Драко потянулся было к светильнику на прикроватной тумбочке, но девушка тут же перехватила его руку.       — Нет… пожалуйста. В темноте лучше, — смущённо прошептала она — При свете… мне будет сложнее.       — И до ужаса стыдно… — мысленно добавила Гермиона.       Малфой тихо усмехнулся, она скорее почувствовала это, чем увидела. Повалившись на спину, Драко раскинул руки в стороны, демонстративно открываясь, словно нарочно делая себя уязвимым.       — Как скажешь, — произнес он почти шутливо — Я весь в твоей власти, Грейнджер.       Сердце у неё сделало кульбит, а где-то глубоко внутри — там, куда она редко позволяла себе заглядывать, — шевельнулась та самая, скрытая, теневая женская часть.       — Поцелуй меня… ну, как раньше, — едва слышно попросила девушка и сама потянулась к его губам.       Поцелуй вышел осторожным, почти невесомым. Потом ещё один. И ещё. Робость постепенно таяла, снова уступая место подступающему жару, и в какой-то момент поцелуи перестали быть вопросами, превратившись в ответы. В дыхании, в том, как его губы отзывались на её, было всё: терпение, желание, обещание.       Гермиона не заметила, когда внезапное напряжение окончательно ушло. Она лишь вдруг поняла, что снова сидит на Драко верхом — привычным, почти бессознательным движением устроившись на его бёдрах. И вместо паники почувствовала неуверенное, но сладкое предвкушение. Отклик его тела был ощутимым, честным и живым, но это не пугало. Наоборот, придавало уверенности.       Грейнджер стянула с Малфоя пижамную футболку и невольно замерла, разглядывая его в серебристом свете луны.       — Драко… — тихо сказала она — Сейчас я хочу видеть тебя. Тебя настоящего, а не эту фальшивку.       Слизеринец лишь хитро прищурился, коснувшись фамильного браслета на запястье. Знакомое мерцание скользнуло по его фигуре, поглотив целиком, и через несколько секунд под девушкой лежал уже реальный Малфой, без масок и чар трансфигурации. Крепкое, поджарое тело, широкие плечи, четкие линии рук, словно выточенные искусным мастером. Грудь поднималась ровно и глубоко, кожа ловила лунный свет, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию силы и выносливости.       — Ну, надо же, — фыркнул Драко с притворным сожалением — А я уже и забыл, что в обычной жизни выгляжу прискорбно и жалко… раз собственная жена меня отвергла.       За что тут же получил легкий, шутливый шлепок ладонью по макушке. Драко пытался перехватить руку возлюбленной с целью притянуть ближе для поцелуя, но Гермиона тут же одернула ее вверх, ответив слизеринцу его же фирменной ухмылкой. Медленно, почти на ощупь, девушка начала ласкать и изучать его тело: от ключицы и плеч, вдоль рук, по крепкой мускулистой груди, до кубиков пресса и ниже, позволяя себе не спешить. Проходясь подушечками маленьких пальчиков по горячей коже, Грейнджер то и дело кидала взгляд на Малфоя, который, казалось, начинал постепенно скатываться в забвение.       — М-хаааа….       Дыхание слизеринца сбивалось, становясь глубже, из его уст то и дело вылетали легкие полустоны. Парень явно сдерживался, с поразительным упрямством выполняя собственное обещание — не перехватывать инициативу. Но ни огонь в его взгляде, который Малфой то и дело кидал в ее сторону, ни слишком явное возбуждение под ней не могли остаться незамеченными.       — Ты просто мстишь мне, да? — пробормотал он шепотом с улыбкой — За все годы в школе. Да у тебя талант, Грейнджер… Я и не знал, что ты такая и… Хмммм!…. И-истязательница….       Гермиона наклонилась ниже и, не отвечая словами, накрыла его губы поцелуем. Он был медленным, тёплым, тянущимся, словно обещание, сказанное шёпотом. Драко прижимался к её губам снова и снова, не требуя, не торопя, позволяя ей привыкнуть к ощущению близости, к жару, к тому, как легко можно в нём раствориться. Его губы были настойчивы лишь самую малость — ровно настолько, чтобы она сама захотела открыть их навстречу.       Когда это случилось, Гермиона тихо застонала. Звук сорвался сам, без разрешения. Его язык коснулся её осторожно, почти вопросительно, и в этот миг она почувствовала, как его руки опустились на её икры. Тёплые ладони медленно заскользили вверх, повторяя изгибы, будто запоминая их. По коже разливалось покалывающее тепло, и каждый вдох становился глубже предыдущего.       Когда пальцы Малфоя впервые провели по её бедру, Гермиона вздрогнула и, распрямившись, невольно закинула голову назад. Внутри всё сжалось и тут же разомкнулось, отдаваясь сладкой волной. Страх — тот самый, давний, липкий — отступал, растворяясь в ощущениях, в его спокойствии, в том, как бережно он к ней относился. Драко не спешил. Совсем. И, наверное, именно это придавало гриффиндорке смелости к действиям. Ночная рубашка вдруг легко соскользнула с её плеч. Ткань почти бесшумно упала у ногам, распластавшись лужицей вокруг, оставляя её полуобнаженной перед ним. Гермиона задержала дыхание, ожидая….Чего именно, она и сама не знала.       Малфой распахнул глаза и его молчание говорило громче любых слов. В лунном свете его взгляд был особенно ясным. Как голодный хищник, он медленно скользил по её телу, не пропуская ни одной детали. Ноздри то и дело раздувались, желание в его глазах сменилось восхищением. Восхищение — нежностью. Лицо слизеринца менялось, словно он видел не просто её, а что-то бесконечно важное.       — Ты… ты просто невероятная, — выдохнул он, и его голос дрогнул — Невероятно красивая….       Гермиона снова вспыхнула, но не стала прятать глаза. Раздеться перед любимым мужчиной — разве бывает момент уязвимее? Почувствовав, как последние осколки страха покидают её, девушка отбросила рубашку в сторону, взяла его руку и сама положила себе на живот. На мгновение Грейнджер показалось, что слизеринец издал звук, похожий на сдержанный рык.       Одна его рука на её коже дрожала. Другая с усилием прижала её бёдра к своим, словно Малфой боялся, что если ослабит хватку, то потеряет контроль окончательно. Драко закрыл глаза и шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Малышка… — его голос сорвался, стал хриплым, почти надломленным — Я начинаю терять контроль… Ты… слишком красивая. Мне правда трудно сдерживаться… я… хааа…       — Тогда… не сдерживайся, — прозвучал в ответ уверенный женский голос — сделай меня по-настоящему своей….       Малфоя не нужно было просить дважды. Одним плавным движением он приподнялся в постели и притянул возлюбленную к себе, усаживая сверху. Его ладони легли на её талию и бёдра без колебаний, словно знали каждую линию тела девушки наизусть.       — Тебе нужно кончить хотя бы раз, — прошептал Драко ей на ухо, отводя пряди волос за спину и осыпая поцелуями тонкую, чувствительную шею — Будет легче… и не так больно.       От первого же движения Гермиона тихо застонала, ощутив знакомое, тягучее трение. Она закрыла глаза, будто мир вокруг стал слишком ярким, и подалась вперёд — навстречу. Драко отозвался сразу: его пальцы сжались на её бёдрах, удерживая, направляя, не давая сбиться с ритма. Он вёл девушку бережно, почти терпеливо, будто чувствовал каждую перемену в её дыхании, каждый отклик тела.       Тепло поднималось медленно — густое, тягучее, будто разливалось изнутри, заполняя Гермиону целиком. В месте соприкосновения их тел ощущение становилось всё ярче: сначала лёгкое покалывание, потом — нарастающий, искрящийся жар. Когда Грейнджер двинулась снова, дрожь охватила её быстрее, глубже, чем в первый раз. Тело словно узнало этот путь раньше, чем разум успел осознать происходящее.       В этот раз волна удовольствия накрыла Гермиону быстрее. Внезапно и без предупреждения. Она прошлась вдоль позвоночника, лишая опоры, лишая слов, рассыпаясь внутри ослепительными вспышками. В тот же миг Малфой поймал её губы — удержал, не давая ускользнуть от ощущения, вплетая дыхание в дыхание, язык в язык. Грейнджер простонала ему в поцелуй — тихо, беспомощно, — чувствуя, как колени дрожат, как тело перестаёт подчиняться и просто растворяется в ощущениях, чувствуя яркую пульсацию где-то в глубине естества.       Девушка едва различала, где заканчивается она сама и где начинается Драко. Всё смешалось: тепло, дыхание, знакомые руки, которые не отпускали ни на мгновение. Малфой замедлился, не отстраняясь сразу, и его прикосновения стали особенно бережными. Он словно заново узнавал ее кожей, пальцами, губами, впитывая каждую реакцию, каждую тихую дрожь.       Драко приподнял и опустил любимую на постель так бережно, словно это мгновение могло рассыпаться от резкого движения. Простыни мягко зашуршали, принимая их вес, и этот звук вдруг показался слишком громким — всё вокруг будто затаило дыхание. Малфой наклонился к ней не сразу. Секунду просто смотрел — внимательно, сосредоточенно, словно запоминал выражение лица Гермионы, каждую тень эмоции. Затем его губы коснулись её шеи мягко, неторопливо, оставляя за собой тёплый след, от которого кожа отзывалась мурашками. За ним последовал второй, третий — медленные, тёплые, оставляющие на коже ощущение присутствия, от которого внутри всё начинало откликаться. Драко двигался медленно, почти осторожно, и в каждом его поцелуе было негласное обещание: я здесь, я не спешу, я никуда не уйду.       Малфой задерживался у чувствительных мест, где пульс выдавал её с головой, и Гермиона вздрагивала каждый раз, как его дыхание касалось кожи. Поцелуи постепенно углублялись, становились насыщеннее, переходя в осторожные укусы, от которых по телу разливалась сладкая, тянущая дрожь. Драко спустился ниже, к линии ключиц, будто рисуя их губами, смакуя каждый изгиб, и там, у самой впадинки между косточками, задержался дольше — как будто хотел отпечатать на ней своё имя.       Его голос, тёплый и чуть хриплый, скользил по коже вместе с ласками, заставляя её дрожать от одного только звука. От слов Малфоя внутри что-то таяло, раскрывалось, отзывалось тихим, сладким напряжением.       — Такая хорошая, такая отзывчивая девочка….       Его руки мягко ласкали ее грудь, проводя подушечками по мягким округлостям, переходя к ореолам и чуть надавливая на затвердевшие соски, ровно настолько, чтобы у Грейнджер сорвалось дыхание. Вслед за руками опустились губы и Гермиона поймала себя на том, что ловит воздух ртом, теряя способность мыслить связно. Мир сузился до ритма — её дыхания и его, до ощущения тяжёлого, надёжного присутствия рядом.       Руки Драко медленно скользили ниже — уверенно, но бережно, словно он изучал её заново, запоминая каждую реакцию, каждый тихий вдох. Его ладони оставляли за собой тепло, и кожа под ними отзывалась мурашками, предательски чувствительная к каждому прикосновению. Он не спешил: пальцы очерчивали линии, задерживались, обещали больше, чем брали.       Губы следовали за руками почти послушно — там, где только что было прикосновение, тут же появлялся поцелуй. Иногда лёгкий, едва ощутимый, иногда — глубже, насыщеннее, с тёплым дыханием и медленным выдохом у самой кожи. Эта неспешная последовательность — ладони, затем губы — сводила с ума сильнее любой поспешности, заставляя Гермиону выгибаться навстречу, ловить дыхание и теряться в ощущении, что её не просто касаются, а выбирают каждое мгновение снова и снова.       Малфой был рядом так близко, что между их дыханиями не оставалось воздуха. Пространство сжалось до дыхания и пульса, до тихого шороха простыней под их телами. Грейнджер чувствовала, как напряжение собирается внутри, тугое, дрожащее, как натянутая струна: ещё не боль, уже не страх — чистая уязвимость, от которой хотелось закрыть глаза и одновременно смотреть только на него.       Когда Драко развел ее колени и, устроившись между ними, плавно вошел, девушка невольно вздрогнула. Ощущение было острым — непривычным, ярким и чуть болезненным. Гермиона тихо вдохнула сквозь сжатые губы, пальцы крепче сомкнулись на плечах парня, будто ища опору.       — А-ааах….       Драко почувствовал ее напряжение. Он остановился почти сразу же, осторожно замирая. Его ладонь легла девушке на щёку, большой палец медленно провёл по скуле.       — Я здесь, Герми, — прошептал он так тихо, будто боялся спугнуть её — Скажи, если будет слишком больно.       Грейнджер кивнула, не открывая глаз, и выдохнула — медленно, позволяя телу привыкнуть. Боль была, да. Но она была не такой резкой и пугающей, как она помнила. Скорее тянущей. Но постепенно напряжение стало отпускать. Острота сменилась странным ощущением наполненности, новизны, от которой перехватывало дыхание. Гермиона поняла, что больше не сжимается, не ждёт боли — она просто чувствует. Его. Себя. Этот момент.       Драко, будто прочитав ее мысли, начал плавно двигаться, осторожно, словно всё время прислушивался к реакциям возлюбленной — к каждому вздоху, к каждой дрожи в теле. Малфой целовал жену медленно, глубоко, отвлекая, удерживая в настоящем, не позволяя мыслям ускользнуть в страх.       И в какой-то миг Грейнджер вдруг поняла, что боль отступила совсем. Осталась только близость — сладкая, почти трепетная. Девушка открыла глаза и встретилась с его взглядом — тёмным, сосредоточенным, удивительно нежным. В этом взгляде не было торжества. Только любовь и безграничное желание.       Прижавшись лбом ко лбу возлюбленной, Драко продолжил двигаться в ней, наращивая амплитуду, то и дело увлекая в сладостный поцелуй. Мир сузился до ритма: вдох — пауза — выдох. До жара, который нарастал волнами, до ощущения, что тело больше не спрашивает разрешения у разума. Где-то на грани Гермиона потеряла счёт секундам, мыслям, даже пространству. Напряжение дрогнуло — и мир качнулся. По позвоночнику прошла горячая волна, медленная и ослепительная, от которой перехватило дыхание. Колени ослабли, пальцы на ногах сжались сильнее, словно только так можно было удержаться в реальности. Внутри всё разом разомкнулось — без слов, без формы, только чистое, захлёстывающее ощущение удовольствия, от которого хотелось закрыть глаза и рассыпаться на атомы.       Грейнджер уже не помнила, как именно выдохнула имя Драко — вслух или про себя. В этот миг не существовало ни времени, ни пространства — только пульс, только дрожь, прокатывающаяся волнами, и ощущение, будто её разобрали и собрали заново из света и тепла. Разрядка пришла мягко, но глубоко, оставляя после себя звенящую теплоту и сладкую слабость, в которой хотелось остаться ещё хоть на мгновение.       Тишина после близости была особенной — не пустой, а наполненной мягким звоном в ушах и медленным возвращением к себе. Они лежали рядом, соприкасаясь кожей, и это простое соприкосновение ощущалось почти оглушительно. Тело ещё хранило память о движениях, о тепле, о том, как легко было потеряться и как странно приятно теперь находиться здесь, в покое. Дыхание постепенно выравнивалось, сердца всё ещё бились чуть быстрее обычного, словно не хотели отпускать пережитое.       Гермиона повернулась к Драко, уткнувшись лбом ему в плечо. Рука Малфоя поглаживала её по спине, и от этой нежности сердце готово было разорваться. Он лениво провёл пальцами по её коже, будто запоминая, убеждаясь, что она здесь, настоящая, рядом. Не было нужды говорить: всё важное уже случилось и теперь спокойно оседало внутри.       Мысли текли медленно, словно боялись нарушить этот хрупкий баланс. Впервые не хотелось ни вспоминать прошлое, ни спешить вперёд. Только лежать, делить тепло и ощущение, что наконец-то самая главная мечта для них двоих исполнилась. Нет больше никаких преград и их история продолжается именно так: уютной тишиной, биением двух сердец в унисон, близостью и уверенностью, что рядом — тот самый человек.       А ветвь на семейном гобелене, соединяющая их в пару, в ту ночь окрасилась золотым свечением.              Утро застало их в мягкой, почти нереальной тишине мэнора и в легком чувстве дежавю. Солнечные лучи пробивались сквозь задернутые тяжёлые портьеры (видимо эльфы постарались), местами заливая спальню золотистыми лучами. Гермиона медленно проснулась от лёгких, нежных поцелуев Драко в шею, от его пальцев, скользящих по низу живота, вызывая трепет и тепло. Она чуть вздрогнула, инстинктивно натягивая простынь почти до подбородка, ощущая лёгкую тянущую боль и одновременно щемящую радость от долгожданной близости.       — Доброе утро, моя малышка… — голос Малфоя был мягким, хрипловатым, и в нём играла улыбка — Хотя, по-хорошему, уже почти бранч, солнце давно в зените…       Он попытался снова привлечь её к себе, но заметил смущение на девичьем лице. Драко лишь слегка нахмурился, и рядом с кроватью внезапно оказались два маленьких фиала.       — Доброе…. Что это? — Гермиона приподняла бровь, разглядывая их с удивлением и интересом.       — Восстановительное и заживляющее зелья, — ответил парень с лёгкой усмешкой, словно объясняя очевидное — Одно из них по новому рецепту мистера Нотта.       Грейнджер без лишних раздумий поднесла оба фиала к губам, испив один за другим, после чего емкости растворились в её руках. В груди разлилось теплое, мягкое ощущение, которое постепенно перетекло вниз и смягчило тянущую боль, а после будто разнеслось по кровотоку всего тела. Девушка вздохнула, чувствуя, как напряжение и остаточные ощущения ночной смелости теперь сменяются сладкой легкостью.       Драко воспользовался её замешкой: простынь скользнула в сторону, и он мягко притянул Гермиону к себе. Поцелуй, сначала лёгкий, почти игривый, постепенно стал глубже и чувственнее. Девушка ощущала, как внутри неё что-то снова нежно дрожит, как бы зовёт сойтись ещё ближе, словно каждая клетка её тела помнила ночь целиком.       — Может… продолжим, леди Малфой? — голос Драко был тихим, но твёрдым, глаза искрились озорной лаской.       Ладони Малфоя ласково обвили её грудь, пальцы слегка сжимали и играли с соском, вызывая у Гермионы новый, почти электрический импульс желания.       Девушка лишь тихо выдохнула, прильнула к нему ещё ближе, ощущая полное доверие, тепло и близость, которые переполняли каждое движение, каждый стон и каждое прикосновение. Всё вокруг растворилось — остались только они, их дыхание, лёгкие дрожащие тела и медленное, томительное ощущение настоящего, полного единения. И мир за пределами этой спальни снова перестал существовать.

∼∽ ∼∽

      Гермиона возвращалась к замку в тот самый задумчивый час, когда солнце уже давно спряталось за холмами, а Хогвартс будто затаил дыхание перед вечерней суетой. Башни сверкали в пелене инея и снега, воздух пах медовым печеньем из кухни и еловыми ветками. В груди у девушки всё сжималось. То ли от волнения, то ли от странного, смешного страха.       Они с Драко снова разошлись в разные стороны как только прибыли в замок. Малфоя, как и в последние дни, директриса вызвала в Больничное крыло, к бесконечным вопросам и уточнениям по делу Лиама Гриффита. Завтра состоится первый Суд, и Грейнджер отлично понимала, что волшебное сообщество тщательно пытается собрать хоть какую-то ясную картину произошедшего: мотивы, причины, улики и последствия. А сама гриффиндорка,… направляясь в сторону Большого зала на ужин, чувствовала себя чуть ли не нелепее первокурсницы с криво надетой мантией наизнанку.       Джинни вновь пропадала с командой на тренировочном поле, поэтому вылазка в Башню Гриффиндора не увенчалась успехом. С тех пор как стало известно, что решающий матч между Слизерином и Когтевраном будет переигран, капитан львов беспокоилась как бы и их матчи не попали под пересмотр. Поэтому Уизли ни дня не щадила своих подопечных. Что ж, по крайней мере Гермионе сейчас не придётся объяснять подруге, почему она то и дело неосознанно меняет цвет кожи, как загнанный в угол белохвост.       Грейнджер осторожно шла вниз по лестничному пролету, а внутри у нее творилось настоящее стихийное бедствие. То жар приливал к щекам, заставляя их пылать алыми красками до самых кончиков ушей. То холод пробегал по коже, делая девушку бледной, и тогда каждая веснушка на лице и шее была отчетливо видна, будто на них высыпали жженый сахар. Девушке казалось, что стоит лишь взглянуть на первого встречного, и тот непременно поймёт о ней ВСЁ.       Да-да, абсолютно всё. Будто у Гермионы на лбу магией высекли ярко-неоновую вывеску:       «Я переспала с Драко Малфоем! Я переспала со слизеринцем и мне это понравилось! Больше я не старая никому не нужная дева! Я стала настоящей женщиной, которую желают и любят!».       И вот идёт храбрая гриффиндорка, а сердце бешено колотится как у зайца на опушке леса. Грейнджер казалось, будто весь Хогвартс уже знал её тайну. Ведь речь шла о Драко Малфое — презираемом слизеринце, чистокровном снобе, с которым ее еще вчера считали несовместимой как лебедя и горного тролля.       Ученики действительно смотрели на девушку. Несколько старшекурсников улыбчиво кивнули — обычное, вежливое приветствие, но Гермиона резко отшатнулась, покрывшись пунцовыми пятнами. Пара девочек с Когтеврана помахали рукой для привлечения внимания и медленно направились в ее сторону. Видимо, хотели обсудить какую-то книгу или заклинание, но Грейнджер почему-то решила, что они хотят поздравить с таким важным событием, поэтому мгновенно скрылась за углом и поспешила в пустой коридор. Младший пуффендуец улыбнулся ей во весь рот — ну, конечно, их уже все обсуждают! Гермиона хотела провалиться сквозь пол в самые недра подземелий замка и провести там как минимум вечность, пока новая сплетня не привлечет внимание однокурсников. Однако правда была куда проще и куда мягче, чем та трагикомичная картина, которую рисовало ее разыгравшееся воображение.       Ученики улыбались, потому что видели Гермиону Грейнджер — главную старосту замка, героиню войны, ту, что восстановила библиотечные списки, регулярно помогала первокурсникам и всегда первая приветливо кивала каждому встречному. Они оказывали должные девушке знаки внимания, потому что были воспитанными, а не посвященными в тайны ее договорного брака. Никто не видел на её лбу ничьих фамилий. Никто не думал о ее личной жизни. Никто, кроме самой Грейнджер, не замечал в этой воскресной прогулке по замку ничего необычного.       Но Гермиона, покрасневшая до корней волос, всё равно ускорила шаг. Потому что ее сердце стучало, как кролик задними лапками, и девушке казалось: ещё чуть-чуть, и весь мир услышит, как громко она думает о Драко Малфое. Ведь картины вчерашнего вечера и сегодняшнего дня постоянно всплывали перед глазами, отчего в теле новобрачной начинал просыпаться уже знакомый голод иного характера.       Гриффиндорка уже почти вышла к лестнице, ведущей к Большому залу, когда на повороте едва не столкнулась с кем-то, кто в последнюю секунду резко остановился перед ней будто врезался в невидимую стену. Гермиона подняла взгляд… и сердце, сделав иной кульбит, мгновенно ушло в пятки.       Перед ней стояла Лаванда Браун. Заплаканная. Красноглазая. Дрожащая так, будто минуту назад пережила что-то, от чего у любого бы дрогнули колени.       Грейнджер неловко застыла и в голове тут же всплыло недавнее воспоминание. По словам Джинни, Лаванда искала её с момента получения “Письма счастья”. Уже давно. И Гермиона догадывалась почему. Но школа оказалась хитрой — словно нарочно разводила девушек по разным коридорам, заставляя разминуться даже в Большом зале. Уроков общих почти не осталось; на тех, что были, Грейнджер обычно ускользала — то с Джинни, то с Драко, то вовсе под заклинанием невидимости. Не до разговоров было. Слишком много нужно было изменить, пока не стало поздно. Да и Лаванда… Лаванда тоже изменилась.       — Привет, — наконец тихо произнесла Гермиона, мысленно собрав всё мужество, какое только имелось. — Говорят, ты искала меня…. Мммм…. хотела поговорить?       Лаванда прикусила пухлую губу — ту самую, что раньше часто складывалась в кокетливую улыбку. И Грейнджер вдруг ясно увидела то, что настойчиво упускала последние месяцы: мисс Браун стала другой. Совсем другой. От девушки, которая игриво накручивала локон на пальчик в гостиной Когтеврана за подготовкой домашних заданий не осталось и следа.       Её лицо, ещё недавно округлое и миловидное, похудело, обнажив острые скулы — будто тень войны легла на него и больше не уходила. Взгляд, который когда-то сиял задором, наивным флиртом и бесконечной жаждой внимания, стал глубоким, задумчивым… даже меланхоличным.       Светлые ресницы дрожали от недавних слёз, но под этой уязвимостью чувствовалась странная, тихая стойкость. И шрам… тот самый, широкий, жестокий след от укуса Сивого выглядел иначе. Раньше (еще в прошлом году) Лаванда частенько стыдливо прикрывала его распущенными волосами, так как эта отметина всегда бросалась в глаза. Теперь же шрам перекрывала магическая татуировка — веточки лаванды, что то распускались, то снова закрывались в бархатные бутоны, словно двигались вместе с дыханием хозяйки.       Про Лаванду ходили разные слухи. Что в последнее время она много времени проводит одна, что отдалилась даже от своих вечных подруг-сплетниц. Что домовые эльфы приносят ей особые блюда несколько дней в месяц, а иногда — кровавый стейк, прямо в гостиную Гриффиндора, когда ей особенно плохо. Что, хотя девушка и не стала полноценным оборотнем, некоторые привычки всё-таки проявились и поселились в ней навсегда.       И Гермиона теперь видела: да. Это правда. Даже её волосы изменились. Раньше мисс Браун любила свои хвостики, косички, ободки и ленточки — такую живую девичью магию юности. Теперь волосы были почти всегда заплетены в тяжёлую тугую косу — практично, надёжно, почти воинственно. А если распущены — то выпрямлены до идеальной гладкости, будто она пыталась пригладить ими хаос внутри себя.       Грейнджер почувствовала, как в груди что-то сжалось: как же несправедливо мало она на самом деле знала о ней. Как нелепо злилась в прошлом будущем, держа в голове лишь ту Лаванду — шумную, легкомысленную, раздражающую… ту, которой больше нет. Была ли она такой в ее прошлой жизни? Грейнджер уже не могла однозначно ответить…. Даже сейчас, ловя ее образ в Хогвартсе в поле зрения после Нового года за обедом или в коридорах, Гермиона упорно не видела этих изменений.       А ведь перед ней стояла совсем другая девушка. Тихая. Потрёпанная войной. Ранимая и одновременно несгибаемая. И Гермиона вдруг поняла: она готова выслушать. И готова — наконец — увидеть Лаванду настоящую.       — Здравствуй, Гермиона Грейнджер… — короткая пауза, еле заметный вздох, — или мне правильно будет сказать: Гермиона Малфой?       Гермиона ощутила, как горло непроизвольно сжалось. Даже Лаванда в курсе их с Драко отношений. Девушка сглотнула, не находя ответа. В углах губ Лаванды мелькнуло что-то болезненно знакомое — то самое старое, брауновское пренебрежение, от которого в школе бывало хотелось либо закатить глаза, либо вцепиться пальцами в парту.       — Глупо, — подумала Грейнджер — я-то ведь надеялась, что мы поговорим нормально.       Впрочем, она выпрямила плечи и, вдохнув глубже, мягко предложила:       — Пойдём… тут есть туалет в конце коридора. Им почти никто не пользуется, — Гермиона попыталась улыбнуться, осторожно, без нажима — Там… думаю, там нам будет удобнее продолжить разговор.       Лаванда кивнула молча, взгляд её стал стеклянным. Никакой эмоции — только истощенное согласие, словно силы лукавить уже давно кончились.       Коридор гудел где-то позади, но стоило девушкам закрыть за собой массивную анодированную дверь с изображением волшебницы в изысканной шляпке с пером, как пространство вокруг будто затихло. В женской уборной было чисто, тихо и просторно. Огромный белый подоконник собирал зимний свет, отражая его молочной матовостью кафеля, маленькая открытая створка добавляла морозную нотку в атмосферу купальной комнаты. Воздух был чуть влажным и пах волшебными мыльными пузырями.       Лаванда первой нарушила неловкую тишину. Она подошла к изящному фаянсовому умывальнику и повернула серебряные краны. Тонкая струя воды зажурчала, и Браун — странно медленно, почти ритуально — начала мыть руки. Гермиона же все еще молча стояла у входа, наблюдая. Только сейчас собеседница обратила внимание, что руки Лаванды были испачканы какой-то едкой иссиня-черной жижей. Ее движения были настолько аккуратными и выверенными, будто девушка делала это не задумываясь.       — Ты, наверное, догадываешься, о чём я хочу поговорить, — произнесла мисс Браун, не поднимая головы.       Но потом всё же подняла глаза и посмотрела на Гермиону через зеркало. Там, в отражении, её взгляд был почти обнаженным.       — Про Закон о браке. Перед Новым годом я получила письмо из Министерства… как и все студенты последнего курса, — продолжила Лаванда и на ее губах мелькнула чужая, тонкая улыбка — Хотя, наверное, тебе лучше увидеть его самой.       Она выключила воду, вытирая руки махровым полотенцем. Медленно и педантично, до последней капли. Затем, оперевшись обеими руками о край умывальника, повернулась к Гермионе лицом.       Возникшая тишина усиливала громкость и остроту каждого движения. И каждого вздоха. Браун сунула руку в карман школьного пиджака и достала сложенный несколько раз пергамент. Бумага слегка дрожала между пальцами.       — Вот, — тихо сказала она, протягивая письмо долгожданной собеседнице, глядя на ту исподлобья.       Грейнджер на секунду замерла. Внутри желудка потянуло острой резью. Девушка понимала, что стоит на краю чего-то фундаментального. Здесь и сейчас она может изменить вектор будущего Лаванды Браун. Имеет ли гриффиндорка на это право? И какие последствия это повлечет за собой? Гермиона поняла, что старые обиды за измены и предательства Рона зияют где-то в уголках ее сердца. Но ведь в этом времени этого еще не произошло. Да и не произойдет в принципе. Ведь они больше не пара.       Поэтому новая леди Малфой всё-таки сделала несколько шагов вперёд и забрала письмо из рук хозяйки. Пергамент пах духами Лаванды, но все же был слишком знакомым по форме и слишком предсказуемым по содержанию.       Когда Грейнджер развернула его, знакомые чернила вспыхнули перед глазами.

      Министерство Магии Великобритании

Отдел Магического Законодательства

Департамент Семейных Обязательств

      Уважаемая Лаванда Эвелин Браун,       В соответствии с Законом о браке, принятым Министерством Магии 31 августа 1998 года, Вы были выбраны самой Магией в качестве возможной пары для следующих волшебников:       1. Зак Роул       2. Седрикс Холлоуэй       3. Честер Фоули       4. Маркус Винхэм       5. Рональд Биллиус Уизли       Настоящим извещаем Вас, что до 31 декабря 1998 года Вам предоставляется возможность познакомиться с вышеуказанными кандидатами…..       Конечно же, Гермиона догадывалась, чье имя она может встретить в перечне кандидатов. И всё же, увидев его воочию, почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло. Словно кто-то выдернул иглу из старого, зарубцевавшегося шрама. В воздухе снова повисла тяжелая, дрожащая тишина.       Лаванда шумно выдохнула, словно решаясь на прыжок. И заговорила снова. Тише, осторожнее, будто каждое слово могло порезать, если с ним неосторожно обойтись.       — Конечно, вся школа стоит на ушах… — она усмехнулась криво, без прежнего кокетства, — и поговаривают, что ты давно уже миссис Малфой…       Мисс Браун обняла себя руками, словно в помещении вдруг стало ощутимо холоднее, и начала перебирать пальцами мягкие складки свитера на локтях — медленно, почти машинально, будто это движение помогало ей держаться в равновесии.       — … Хех… но как на самом деле — знаете только вы с этим слизеринцем! — Лаванда на мгновение подняла глаза, потом снова опустила — А если это не так… то ваша помолвка с Роном, по сути…. возможно, всё ещё действует.       Слова повисли в воздухе. Тяжелые и неловкие. Мисс Браун сделала паузу, собираясь с духом.       — Поэтому я и хотела спросить, — продолжила она, чуть тише — Чьи имена в твоём письме, Грейнджер? Ты ведь тоже его получила?       Гермиона моргнула. Один раз. Другой. Удивление было таким искренним, что она даже не сразу нашлась, что сказать.       — Лаванда… — начала она осторожно, тщательно подбирая слова — Если пара уже помолвлена, письма из Министерства не приходят ни одному из них. И их имена не попадают в списки других. Ты не знала?       Браун замерла. Её пальцы остановились. Медленно, очень медленно она подняла голову.       — Не приходят? — переспросила она глухо таким тоном, будто только что услышала, что Вторая Магическая волна была исключительно плодом ее воображения.       Гермиона покачала головой.       И в этот момент всё встало на свои места. Вот что так тревожило Лаванду. Вот зачем был нужен этот разговор и эта сдержанная, почти болезненная вежливость. Она не хотела (или не смела) даже мысленно касаться возможности быть назначенной в пару с Роном, предполагая, что он уже отдал свое сердце другой. Браун искала не соперницу. Она искала… подтверждение. Или опровержение. Надежду. Или её конец.       Грейнджер почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Почему же тогда?!… Перед глазами девушки снова вспыхнули образы — теперь чужие, но до жути знакомые. Прошлое будущее, которое она так старательно прятала в себе.       Вот она… стоит, застыв, и понимает, что новая любовница Рона — именно Браун. Вот снова она…. видит их вместе, случайно, в маггловском кафе. Они так счастливы и красивы вместе, что Гермиона чувствует себя лишней. Вот Лаванда, уже замужняя, с детьми, по первому же зову летит к Рону из Америки. А спустя годы — океан между континентами и тишина, в которой ее имя больше не звучит.       Но сейчас… Сейчас Лаванда стояла перед ней — живая, сломанная, но всё ещё надеющаяся. У неё был шанс. Настоящий. С Роном. С жизнью, которая ещё не успела пойти под откос.       Гермиона сжала пергамент в руках, потом аккуратно сложила его обратно. Она подняла взгляд на Лаванду — без упрёка, без превосходства, без старых школьных ярлыков.       — Кто ты такая Грейнджер, — подумала она вдруг ясно и спокойно, — чтобы отнимать у неё этот шанс?       И впервые за долгое время она поняла: иногда самое трудное — не победить. А отступить, чтобы дать другому прожить свою историю. Гермиона медленно выдохнула, будто выпускала из груди тугой узел сомнений. Плечи её едва заметно опустились, голос стал ровным, словно она уже давно была готова к этому разговору.       — Помолвка с Роном была расторгнута ещё в прошлом году, — сказала девушка спокойно — Так что Рон свободен. И… — она на секунду замялась, подбирая слова, — я искренне желаю вам обоим счастья. Чтобы каждый из вас выбрал свой путь. Без оглядки на что либо.       Лаванда не ответила. Она молча забрала сложенный пергамент из рук Гермионы — аккуратно, почти церемониально и направилась к выходу. Дверь уже скрипнула, когда за её спиной снова раздался голос Грейнджер:       — И ещё… имена в письме распределены не случайно. Чем выше рейтинг претендента, тем выше предполагаемая совместимость.       Гермиона сама удивилась своей смелости и продолжила, чуть тише:       — Я бы на твоём месте поговорила со всеми кандидатами. И сделала выбор… на трезвую голову. Без гормонов, страха и желания отомстить.       Лаванда остановилась. Медленно повернулась. Окинула Гермиону взглядом — нечитаемым, плотным, будто за ним скрывалось больше, чем можно было вынести вслух. Ни благодарности. Ни злости. Ни насмешки. Затем она просто вышла.       Гермиона ещё секунду стояла неподвижно, собираясь с мыслями, и уже собиралась последовать за ней, когда откуда-то сверху раздался слишком знакомый, живой и безапелляционный голос:       — Ну надо же. Королева драмы в траурной версии. Я почти прослезилась.       Грейнджер озадаченно огляделась, пока взгляд не зацепился за оконный проём. Снаружи, на фоне холодного зимнего неба, в воздухе на мете зависла Джинни Уизли. Щёки её пылали после тренировки, волосы выбились из хвоста и торчали во все стороны, а дыхание ещё не успело выровняться. В морозном воздухе она выглядела одновременно растрёпанной, живой и до странного поэтичной.       — Сколько ты… — начала Гермиона и тут же махнула рукой — Впрочем, не важно.       Она подошла ближе к окну, оперлась ладонями о камень.       — Джин-Джин… она давно такая? — тихо спросила она. — Тихая. Замкнутая. И… другая?       Джинни пожала плечами, покачиваясь в воздухе.       — После Нового года вернулась такой, — ответила она буднично — С каникул. Поговаривают, аконитовое зелье ей выдали, как и всем пострадавшим после войны. Министерство тогда расщедрилось.       Она посмотрела на свой покорёженный маникюр, скривилась и продолжила:       — Только вот пользоваться запасами тоже надо с умом. А Лаванда меры не знает. Свой «полугодовой» объём она уговорила за несколько месяцев. Повторное зелье ей, конечно, дали… — Уизли фыркнула, — но уже в куда более скромных количествах.       Она подняла глаза на Гермиону.       — Вот и результат. Зверёк начал напоминать, что он вообще-то никуда не делся. Повисла короткая пауза.       Джинни, всё ещё вися на метле, вдруг усмехнулась — своей фирменной, острой усмешкой:       — Знаешь, на месте Лаванды я бы выбрала мужа побогаче. Аконит нынче дефицитный, а привычки у мисс Браун, мягко говоря, не бюджетные.       И в этот момент Гермиону будто тихо осенило.       Так вот почему! Вот почему в той, другой жизни, Лаванда выбрала Зака Роули. Потому что он мог позволить ей всё это — зелья, безопасность, спокойствие. Жизнь без постоянной борьбы с собой.       Гермиона прикрыла глаза и снова выдохнула. Иногда судьба действительно не меняется. Меняются лишь причины, по которым люди делают один и тот же выбор.

∼∽ ∼∽

15 февраля 1999г.       Министерство магии встречало Гарри Поттера холодной, отточенной до безупречности строгостью. Коридоры тянулись вперёд ровными линиями — гладкий камень стен, приглушённый блеск латунных табличек, ровный свет зачарованных светильников, в котором не было ни тени уюта. Всё здесь дышало порядком, законом и властью.       Гарри шёл по направлению к Главному залу Суда Визенгамота, и с каждым шагом ощущая на себе все новые взгляды. Они возникали будто сами собой: волшебники в мантиях останавливались на полушаге, клерки торопливо убирали перья, авроры выпрямлялись, словно по команде. Кто-то улыбался — почтительно, осторожно. Кто-то кивал с лёгким смущением. Кто-то смотрел с откровенным заискиванием, словно перед ним был не человек, а символ эпохи, вырезанный на Мемориальном камне.       — Приветствую вас, мистер Поттер…       — Ах, мистер Поттер, бесконечно рад вас видеть…       — Мистер Поттер, не найдется ли у вас минутка?…       Гарри отвечал сдержанно, короткими кивками, почти автоматически, сжимая губы в тонкую линию. Привычка, выработанная годами, еще со школы. И всё же внутри поднималась усталость от такого пристального внимания — вязкая, тяжёлая, как старая семейная мантия, которую ты и хотел бы сбросить, а не можешь.       — Мерлин, как же это всё осточертело, — в который раз раздраженно подумал Поттер.       Он бы отдал многое — почти всё — за право быть просто Гарри. Не Избранным. Не символом победы. Не живым напоминанием о войне. Просто аврором, который выполняет свою работу, возвращается домой вечером, ворчит на бумаги, смеётся за ужином. Мужем. Отцом. Человеком, чьё имя не заставляет замирать воздух вокруг в благоговейном трепете.       Но он был тем, кем был. И это уже не изменить.       Перед дверями зала Суда собрались потенциальные свидетели и участники процесса. Напряженные и сосредоточенные лица, полные тревожности. Кто-то шептался, кто-то сжимал папки так, будто они могли защитить от происходящего. После недолгого ожидания двери распахнулись, и поток людей медленно двинулся внутрь. Гарри шагнул следом за всеми.       Главный зал Визенгамота дышал холодной древностью и молчаливым превосходством. Иссиня-зелёный мрамор колонн, прожилками уходящий в золото, поднимался к своду, где свет терялся, будто не смея тревожить высоту. Пол под ногами хранил затёртый узор — символы власти и закона, пережившие десятки поколений магов. Воздух здесь был густ от памяти: шёпота приговоров, дрожи ожидания и той особой тишины, что предшествует судьбоносным словам. В этом зале не задавали вопросов напрасно — он сам был судом, взвешивающим каждого, кто осмеливался переступить его порог.       Члены судейской коллегии в винно-багряных и чёрных мантиях один за другим занимали свои места; плотная ткань глухо шуршала, когда они усаживались, склонялись друг к другу для коротких, приглушённых реплик, раскладывали пергаменты. Центральное кресло — место действующего Министра Магии — всё ещё пустовало, как и пространство в самом сердце зала, где вскоре вновь поднимется клетка с узником Азкабана.       Гарри привычно устроился на скамье третьего ряда, стараясь отрешиться от суеты, бурлящей вокруг, но по коже всё равно пробежал холодок. Память услужливо вытащила на свет образ: он сам, подросток, в центре зала, на чёрном стуле с высокой спинкой. Нелепые вопросы, надуманные обвинения, абсурд — Патронус в Литтл-Уининге, дементоры, попытка лишить его палочки и клеймо безумца. Теперь, оглядываясь назад, он ясно видел: тогда всё это не имело ни подлинного веса, ни смысла.       Рядом опустился его начальник. Они обменялись с Робардсом короткими кивками — без слов и без показных эмоций. Каин опять опаздывал, навлекая на себя гнев руководства. Часы почти показывали шестнадцать ноль-ноль; Гарри знал, что первое слушание вряд ли растянется дольше нескольких часов, но от этого напряжение в груди не становилось меньше.       Двери вновь приоткрылись, впуская в зал профессора МакГонагалл, Гермиону Грейнджер и мадам Помфри. Поттер уловил, как его сосед едва заметно выдохнул — будто одно их присутствие придало происходящему хрупкое равновесие. Гарри чуть сдвинулся, освобождая место, и мягко, почти незаметно приобнял Гермиону за плечи — жест был лёгким, но он знал, какой вес могут иметь такие прикосновения. Он слишком хорошо помнил, каково это — быть свидетелем. Особенно впервые после войны.       Тяжёлые двери сомкнулись с глухим эхом, и свечи на канделябрах вспыхнули разом, заливая зал тёплым, но безжалостным светом. Кингсли Бруствер занял своё место на центральной трибуне — неторопливо, основательно, так, что воздух вокруг него будто уплотнился, принимая форму власти.       На мгновение их взгляды встретились, и Гарри вдруг подумал, что, возможно, он здесь не единственный, кто хоть раз мечтал обменять свою жизнь — со всей её тяжестью, обязанностями и громкими именами — на чью-то простую, тихую, ничем не примечательную судьбу.       Пол в самом центре зала дрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы напряжение прокатилось по рядам, словно рябь по воде. Каменная плитка заскрежетала и начала складываться, подчиняясь древнему механизму, скрытому в недрах Министерства; узоры расползлись и исчезли, уступая место холодному металлу и мрачной геометрии.       Из глубины медленно поднялась камера, похожая на птичью клетку, — тяжёлая, зачарованная, с решётками, пропитанными подавляющей магией. Она словно вынырнула из самой утробы Министерства, напоминая о том, что здесь не прощают. Внутри, сгорбившись на каменном полу, сидел несовершеннолетний узник магической тюрьмы.       Лиам Гриффит.       Несколько недель в Азкабане сделали своё дело: кожа приобрела болезненно-серый оттенок, будто из неё вытравили саму жизнь. Он заметно похудел — это читалось в каждом выступающем ребре, в резких линиях плеч. Волосы отросли, потускнели, слиплись прядями, утратив всякую аккуратность. И всё же даже это не смогло стереть выражение с его лица.       Недовольная, злая, вызывающая ухмылка по-прежнему кривила его губы. Он бросал взгляды на судей, на зрителей, на тех, кто осмеливался смотреть слишком пристально. От него веяло угрозой — холодной, ядовитой — и странным, почти безумным превосходством, словно он был уверен: всё это лишь временно. Словно кто-то вот-вот явится и разрушит клетку одним взмахом палочки.       По спине Гарри пробежал неприятный холодок. И именно в этот момент у самого его уха раздался знакомый, до боли узнаваемый саркастический смешок:       — А ведь не так давно я сам сидел в этой клетке… — тихо, с ленивой насмешкой протянул голос — Мало приятного, конечно. Конечности жутко затекают.       Гарри чуть обернулся и встретился взглядом с Драко Малфоем, сидевшим рядом, через ряд позади. Тот выглядел непривычно спокойным и собранным — даже слишком расслабленным для такого места. Малфой коротко кивнул, уголок его губ дёрнулся.       — Кстати, Поттер, — добавил он тише, почти доверительно, — я так и не поблагодарил тебя как следует за… спасение на суде. Обещаю исправиться. Со временем.       Гарри моргнул, слегка ошарашенный этим неожиданным тоном, и попытался спасти ситуацию привычной шуткой:        — Кхм… неожиданно, Малфой. Ну, если уж на то пошло… перед Гермионой ты, кажется, тоже не слишком рассыпался в благодарностях.       Драко замер на долю секунды. А потом едва заметно покраснел — не щёки, а упрямо, предательски, шея.       — О нет, — кашлянув, пробормотал он, избегая прямого взгляда. — Её я, уверяю, поблагодарил. Очень даже… кхе-кхе. И не один раз. И, возможно… не один десяток.       — Замолчали оба! — громкий шёпот рассёк воздух, как заклинание.       Гермиона резко повернулась к ним, широко распахнув глаза. В её взгляде смешались смущение, раздражение и отчаянная просьба немедленно умолкнуть; он давил почти физически, заставляя обоих притихнуть.       Гарри с трудом сдержал улыбку. Он заметил, как у неё дрожат пальцы, как она упрямо выпрямляет спину, возвращая себе самообладание. Что бы ни произошло между ними, решил он, вновь обращая взгляд к залу, подробности стоит узнать позже.       Голос Кингсли Бруствера разнёсся по залу тяжёлым, мерным эхом — низкий, уверенный, выверенный годами дипломатии и войны. Он не повышал тона, не делал пауз для драматического эффекта, но каждое слово ложилось, как камень, на дно общей тишины.       — Лиам Мортимер Гриффит, — произнёс он, глядя поверх очков прямо на узника в центре зала — Вы обвиняетесь в нападении на семерых несовершеннолетних студентов школы магии и волшебства Хогвартс. В причинении шести магглорождённым из них физического, психического и магического вреда. В целенаправленном преследовании и нападении на Гермиону Джин Грейнджер. В использовании Непростительного заклинания. В подстрекательстве к раздорам и подражании идеологии Пожирателей смерти. Вы собственноручно сделали себе магическую татуировку Темной метки.       В зале стало так тихо, что Гарри отчётливо услышал собственное дыхание.       — Согласно действующему законодательству, — продолжил Министр, — за совокупность данных преступлений вам грозит пожизненное заключение в тюрьме Азкабан.       Он сделал короткую паузу, словно давая словам впитаться в камень и плоть.       — Вам есть что сказать в своё оправдание?       Лиам медленно поднял голову. На его лице расползлась улыбка — не нервная, не истеричная. Торжествующая. Почти радостная.       — Но, господин Министра, я ведь ничего не сделал, — тихо сказал он. Его голос был хриплым, но удивительно спокойным — Поэтому, мне за это… ничего и не будет.       По залу пробежал шёпот — тревожный, недоумённый, злой. Гарри краем глаза заметил, как напрягся Драко Малфой: плечи его стали жёстче, линия челюсти заострилась, а пальцы едва заметно сжались, будто он удерживал себя от движения.       Один из членов судейской коллегии неуверенно подался вперёд.       — Объясните, мистер Гриффит, — сухо произнёс он — На чём основана ваша уверенность?       Лиам чуть склонил голову, словно заранее готовился к этому вопросу.       — Я несовершеннолетний, — пожал Гриффит плечами, переводя тему — А значит, суд должен проходить в присутствии родителя или законного опекуна. Но так как я сирота… — он сделал короткую паузу, наслаждаясь вниманием, — …я прошу вызвать моего представителя. Домового эльфа.       В зале раздался гул. Судейская коллегия обменялась взглядами. Закон был ясен. Неприятен — но ясен.       — Прошение принимается, — наконец произнёс Кингсли, тяжело вздохнув — Вызовите представителя обвиняемого.       Возле камеры вспыхнуло тусклое, болезненное свечение. И из него, словно из рваного шва между мирами, появился эльф. Он был стар. Невыносимо стар. Его тело казалось собранным из боли и шрамов: грязная, наспех перевязанная простыня висела на нём, как саван; руки и ноги были покрыты следами ожогов и плохо заживших ран; одно ухо сломано и безжизненно свисало, второй глаз был мутным, слабовидящим. Он опирался на воздух, будто на костыль, и всё же стоял прямо.       — Имя этого… не имеет значения, — недовольно проскрипел он — Но если суду угодно — зовите этого Скралл. Скралл здесь по просьбе… одного неравнодушного волшебника. Который верит, что мальчик лишь запутался.       Гарри услышал, как за его спиной Малфой недовольно хмыкнул и щёлкнул суставами пальцев. Поттер уже хотел повернуться к нему и что-то спросить, как шепот начал проходить по залу. Но он не удержался, а взорвался. Сначала глухо, будто кто-то с силой выдохнул сквозь сжатые зубы, а затем все пошло волной: возмущённые возгласы, резкие реплики, срывающиеся с мест члены судейской коллегии, свидетели, которые уже не могли сидеть спокойно. Зал Визенгамота, привыкший к холодной сдержанности, треснул по швам.       — Вы это серьёзно?! — выкрикнул кто-то слева.       — Говорят, что он использовал пытки! — вторил другой голос.       — Несовершеннолетний?! Он калечил детей! Они могли не вернуться к жизни!       Кингсли поднял руку, призывая к тишине, но слова уже вырвались на свободу, и загнать их обратно было невозможно. Судьи говорили наперебой, перебивая друг друга, перечисляя эпизоды, даты, имена. В воздухе висела тяжесть всех тех ночей, когда в Хогвартсе кричали от боли, когда магия ломалась, трескалась, исчезала. Когда дети — дети — возвращались в Больничное крыло с пустыми глазами.       А старый эльф… он словно съёживался под этим напором. Скралл не спорил. Не повышал голос. Он кивал. Опускал голову. Его слабовидящий глаз слезился, пальцы дрожали, сжимая край своей грязной повязки.       — Да… — скрипуче соглашался он — Да, преступления были. Но…       И в этом «но» всё переворачивалось. Да, Лиам был в маске и плаще Пожирателя смерти. Да, на его руке была почти что Тёмная метка.       — Копия, — тихо, почти виновато уточнил эльф — Жалкая, несовершенная имитация. Без магической привязки. Он не принимал Метку. Не приносил клятву верности. Не призывал Того-Кого-Уже-Нет и не бился за его идеалы в войне.       Один из судей вскочил со своего места.       — Но он подражал им! Он сеял страх! Он хотел быть одним из них!       — Он искал принадлежность, — так же тихо ответил Скралл — Он потерял родителей. Дом. Имя. Его никто не ждал. Никто не держал за руку.       Эльф поднял взгляд — и в этом взгляде не было хитрости. Только усталость.       — Он был совсем один.       Слова падали в зал, как капли воды на раскалённый камень. Они не гасили ярость — но заставляли её колебаться.       Гарри чувствовал, как внутри него всё сжимается. Он знал этот тон. Он слышал его раньше — в оправданиях, в послевоенных отчётах, в бесконечных «он не знал», «он был введён в заблуждение», «он стал жертвой обстоятельств». Как много личностей из-за этого избежали сурового наказания, отделавшись лишь большим штрафом, общественными работами или ссылкой. Но здесь же…. здесь же все на поверхности! Так как же….       Позади него Драко сидел неподвижно, словно высеченный из мрамора. Лишь желваки ходили под кожей, а взгляд был прикован к эльфу — острый, тяжелый, почти опасный. Он ждал этого хода, но не думал, что партия будет разыграна таким образом.       — Мальчик не был Пожирателем, — продолжал Скралл, пряча глаза в пол — Он был… потерянным.       Каждое слово адвоката Гриффита аккуратно ложилось в рамки закона. Каждое — находило лазейку, за которую можно было зацепиться. Да, нападения были. Но экспертиза подтвердила: использованные заклинания не входили в список Непростительных или каких бы то ни было прочих, запрещенных Министерством Магии. Да, пострадавшие студенты понесли вред. Но на текущий момент все они живы и официально признаны выздоравливающими. Они не помнили нападений, их память была размытой, и под описание личности в их видениях подходил каждый второй. Свидетели же данных нападений отсутствовали. Да, Гриффит преследовал Гермиону Грейнджер. Но палочка, из которой якобы было применено Непростительное заклинание, а так же и все предыдущие при нападениях, исчезла из хранилища улик. Гоблины разводили руками - они не понимали, как она могла исчезнуть за несколько недель. Проверки шли одна за другой. Но ничего не было найдено. Полтергейст не может быть свидетелем, так как является не живым существом, поэтому показания Пивза не смогли присоединить к делу.       Комок фактов скручивался, теряя форму, смысл, вес. И когда Кингсли, с каменным лицом, объявил об отсрочке слушания — не оправдание, не приговор, а именно отсрочку — зал взорвался окончательно. Кто-то вскочил. Кто-то закрыл лицо руками. Кто-то выругался вслух, наплевав на этикет Визенгамота.       Гарри сидел, не двигаясь, будто кто-то наложил на него невербальные чары Оцепенения. Зал гудел, шум переливался волнами — возмущение, шёпоты, резкие вдохи, — но всё это доходило до него приглушённо, словно сквозь толщу воды. Его взгляд был прикован к клетке.       К Лиаму. Тот больше не прятал торжество. Ухмылка расползлась по его лицу медленно, с ленивым наслаждением, как трещина по стеклу. В глазах плескалось не облегчение — уверенность. Та самая, пугающая, почти осязаемая уверенность человека, который заранее знал исход партии.       И именно тогда Гарри понял. Если его отпустят… если даже просто дадут лазейку, паузу, отсрочку, — это станет не просто ошибкой. Это станет прецедентом. Крючком, за который зацепятся десятки, сотни дел. Старые приговоры, послевоенные суды, закрытые процессы — всё это можно будет начать вытаскивать наружу, выворачивать, дробить на формулировки и сноски.       Он был несовершеннолетним.       Он не принимал Метку.       Заклинание не классифицировано как Непростительное.       Слишком знакомо.       По спине Поттера пробежал холод. Он слишком хорошо знал, как тонка грань между справедливостью и бюрократической слепотой. И как легко закон — при правильных руках — превращается в оружие.       Это был ход. Холодный, расчётливый, сделанный заранее. И впереди… Впереди действительно могло быть только хуже.       Гарри машинально провёл рукой по колену, собираясь выдохнуть, повернуться, сказать что-то — и вдруг заметил пустоту позади себя. Место было свободно.       Он нахмурился, обернулся сильнее, бросил взгляд на ряд — и окончательно понял: Драко Малфой ушёл. Без шума, без суеты, будто растворился между стенами Визенгамота. Он просто встал — и вышел. Это почему-то кольнуло сильнее, чем само поведение Гриффита.       Поттер медленно вернулся взглядом к клетке, но мысли уже ускользали в сторону. Малфой не выглядел ошарашенным. Не выглядел застигнутым врасплох. Его злость была… другой. Не от неожиданности — от подтверждения.       — Он знал… — мысленно сам себе ответил Гарри — … или, по крайней мере, что-то допускал.       Что знал Драко Малфой такого, чего не знал он? Откуда у него была эта готовность? Это сжатое, почти хищное спокойствие перед тем, как всё покатилось под откос? И главное — как, во имя Мерлина, теперь это узнать?       Гарри сжал пальцы в кулак, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, тяжёлое чувство. То самое, с которого всегда начинались неприятности.