9. Рождество в пасти Пумы

Холодное утро после кошмарной ночи. Пикап Сета, запотевший изнутри, был замаскирован зарослями обледеневшего кустарника на холме с видом на Медкорпус. Здание, прежде казавшееся просто унылым, теперь излучало зловещую ауру — белые стены напоминали намордник, тусклые окна — слепые глаза тюремщика. Катерина била каблуком по грязному коврику, ее терпение, и без того растянутое как струна, лопнуло. — Почему мы до сих пор не там?! — ее голос был лезвием, разрезающим спертый воздух салона. Она скрестила руки на груди, словно пытаясь сдержать дрожь ярости и страха. — Уже сутки! Что они с ней делают эти сутки?! — После того, как Поппи не вышла к ним той ночью, Сет настоял на бегстве, затем на мучительном ожидании и теперь — на этой пытке наблюдения. Янг твердил одно: «Дождитесь утра. Увидите сами. И поймете, почему нельзя врываться.» — Смотрите, — голос Сета был глухим, как удар земли о гроб. Он протянул тяжелый армейский бинокль Катерине. Его палец, обветренный и дрожащий от усталости, указал на окно второго этажа. — Вон. Ваша подруга. Катерина впилась глазами в окуляры. Резкость навела на четкую картину за грязноватым стеклом. Поппи. Живая. Неповрежденная. Но… чужая. Она шла по ярко освещенному коридору в стандартной синей больничной рубашке, слишком свободной на ее пышной фигуре. Лицо… лицо было спокойным. Пустым. Как у сомнамбулы. За ней, сохраняя точную дистанцию, шли двое санитаров. Не просто медбратьев. Их движения были синхронными, слишком плавными. Лица — каменными масками без эмоций. Тюремщики призрака. Катерина передала бинокль Чэду. Его рука дрогнула, когда он поднес его к глазам. Она же развернулась к Сету. В ее глазах горел не вопрос, а требование правды, выжженное страхом за подругу и яростью от его пассивности. — Почему она там? — слова вылетали шипящими, как раскаленные угли. — Что они делают с ней? Она же… она как зомби! Сет откинулся на сиденье, закрыв лицо ладонями. Когда он убрал руки, его глаза были красными не только от недосыпа. — Это… стандартная процедура, — начал он, голос полный горечи. — Для всех, кто увидел слишком много. Кто… стал угрозой секретности. — Он ткнул пальцем в сторону Медкорпуса. — Туда свозят всех свидетелей. Неудачливых любопытных. — Его взгляд встретился с ее горящим. — Если бы не твой брат… я бы так и жил в этом проклятом неведении. Как она сейчас. — Он сглотнул ком в горле. — Алек… он нашел меня через неделю после «выписки». Я был пустой оболочкой. Не помнил расследования. Не помнил даже, почему должен был чего-то бояться. Он рисковал всем… чтобы рассказать мне все заново. Кусок за куском. Вытаскивая меня из тьмы обратно в кошмар… но это был мой кошмар. Моя правда. — Он резко выдохнул. — А что они там делали со мной… какие иглы втыкали, какие жидкости вливали, какие огни жгли мой мозг… — Он покачал головой, и в его глазах мелькнул первобытный, животный страх. — Этого… я не помню до сих пор. И не хочу помнить. Дыра в памяти. Черная, как могила. Чэд опустил бинокль. Его лицо было пепельно-серым. Он видел Поппи. Видел пустоту. Теперь он смотрел на Сета — на живое доказательство того, что может ждать их подругу. Не смерть. Необратимое убийство ее прежнего «я». Катерина сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. Слова Сета повисли тяжелым свинцом в воздухе салона. «Черная, как могила». Дыра, куда провалились недели его пыток. Чэд, бледный, перегнулся через сиденье, его голос дрожал от надежды, которой не было места в этой реальности: — Но ты… ты же вернулся? Целым? — Он почти умолял. «Скажи, что Поппи будет прежней. Скажи, что ее не сломали.» Сет горько усмехнулся, его палец резко ткнул в сторону белого здания-тюрьмы. — Абсолютно. Ни царапины. Ни синяка. — Его голос был лезвием. — Внешне — идеально. Как новая кукла из коробки. Только вот внутри… — Он не договорил, но жест был красноречивее слов: пустота. Катерина молчала. Ее взгляд, прикованный к окну второго этажа, где мелькнула синяя тень их подруги, горел ледяным пламенем. Разум Сета говорил «ждать», «планировать», «не рисковать». Но сердце — разрывалось. Каждый миг в этом аду стирал их Поппи — смешливую, верную, с темными волосами и коллекцией игрушек. Адреналин, горький и обжигающий, ударил в кровь. Без мысли, без плана, движимая чистой яростью отчаяния, она рванула дверную ручку, вывалилась на колючий снег и пошла. Не побежала — пошла. Прямо к парадному входу Медкорпуса. Шаг за шагом. — Катерина! Ты куда?! — Рев Сета был диким, полным ужаса. Он выскочил за ней, его рука — железная, неумолимая — впилась в ее плечо, заставив споткнуться. Он развернул ее к себе, его лицо, искаженное гневом и страхом, было в сантиметре от ее. — Идиотка! Проблем на свою голову ищешь?! Ты хочешь лечь рядом с ней на их проклятые койки?! Она вырвалась, но не побежала. Стояла, вся дрожа, как натянутая струна, задыхаясь от морозного воздуха и ярости. — Я просто… хочу УВИДЕТЬ! — ее крик разнесся по пустынному утрам. — Убедиться, что она дышит! Что она… она еще там! Туда и обратно! Я буду тихой мышью! Сет схватил ее за плечи, тряхнул с такой силой, что зубы щелкнули. Его глаза были бездонными колодцами древнего знания боли. — Туда и обратно?! — Он фыркнул, звук был похож на рычание загнанного зверя. — Ты думаешь, они тебя выпустят? Ты, которая знает ВСЁ? Которая рылась в их архивах?! Которая украла ключ?! — Он ткнул пальцем ей в грудь, каждое слово — удар молота. — Твой брат был таким же самоуверенным дураком! Полез в пасть к волку и думал, что выйдет целым! — Голос Сета сорвался. — Именно поэтому он и мертв! А ты хочешь лечь рядом?! Чтобы они стерли тебя? Стерли все, что ты знаешь о нем? О Поппи? Обо мне?! Превратили в пустую куклу, которая будет улыбаться и не помнить, за что должна их ненавидеть?! Его слова били, как кнутом. Катерина замерла. Весь пыл, вся ярость вымерли, оставив ледяное, парализующее понимание. Он был прав. Совершенно, ужасающе прав. Она посмотрела на Чэда. Он стоял у машины, бледный как смерть, его глаза — огромные, полные немой мольбы: Не уходи. Не оставляй нас. Молча. Без единого слова. Катерина Грейс развернулась. Не к Медкорпусу. К пикапу. Каждый шаг по хрустящему снегу давался с нечеловеческим усилием, как будто она тащила на спине каменную плиту. Она прошла мимо Сета, не глядя на него. Открыла дверь. Рухнула на сиденье. Закрыла глаза. Внутри бушевала буря из стыда, бессилия и новой, еще более страшной клятвы. Они забрали Поппи. Они убили Алека. Они сломали Сета.

***

Выходные пролетели в густом тумане бессилия. Катерина существовала, а не жила. Дни тянулись в душной комнате Чэда, под гнетом молчаливого ужаса и тщетного ожидания чуда, которое не приходило. Поппи не вернулась. Ни в воскресенье, ни в понедельник утром. Ее место в аудитории пустовало. Каждый час без вести был каплей яда в сердце Катерины. Доказательства из дома Пум лежали в рюкзаке Сета нетронутыми — бессмысленные бумажки перед лицом потери подруги. Даже тени вампиров в коридорах казались ей теперь призраками на периферии сознания. Вся ее вселенная сжалась до одной мысли: «Поппи одна. И я бессильна». В понедельник Чэд, сам бледный и с тенью под глазами, но с остатками практичности, уговорил ее пойти на пары. — Сидеть здесь — не поможет ей, — прошептал он, его голос был хриплым от бессонницы. — А выглядеть слишком сломленной… привлечет внимание их. Катерина пошла. Не как студентка, а как зомби, плетущаяся на казнь. Социология — мисс Томпсон. Аудитория, где еще недавно она разыгрывала смертельно опасный фарс с Джереми. Теперь эта мысль вызывала только тошноту. Она вошла, ее взгляд скользнул по привычному месту у окна. Там сидел он. Джереми Мейсон. Его поза была расслабленной, но глаза — радарами — мгновенно нашли ее. В них мелькнуло ожидание, быстро сменившееся холодным удивлением, когда она, не колеблясь, свернула к пустому столу в другом углу. Она опустилась на стул спиной к нему, чувствуя, как его взгляд впивается в затылок — тяжелый, оценивающий, опасный. Весь урок он не сводил с нее глаз. Мисс Томпсон делала замечания — «Мистер Мейсон, к доске!», «Мистер Мейсон, вас не интересует теория Вебера?» — но его внимание было приковано к предательнице, посмевшей отвернуться. Его молчаливый гнев висел в воздухе гуще мела. Когда звонок наконец разрезал тишину, Катерина собрала вещи первой, надеясь раствориться в толпе. Надежда умерла у дверей. Его тень перекрыла выход. Он стоял, скрестив руки на груди — поза неприступной крепости. Его голубые глаза, обычно игривые, были льдистыми. — Ничего не хочешь вернуть? — голос его был тихим, но каждое слово падало как камень. Катерина подняла на него глаза. Ни страха, ни флирта, ни даже гнева. Только усталая пустота и презрение. — А, — она сделала вид, что вспоминает. — Ты про ключ? От вашего вампирского логова? — Она увидела, как его зрачки резко сузились, как мускулы челюсти напряглись под гладкой кожей. Шок. Ярость. Он не ожидал такой прямой атаки. Она сунула руку в карман куртки, достала ключ на шнурке. Эмблема «Пум» тускло блеснула. Она небрежно швырнула его ему. Холодный металл шлепнулся о его ладонь. — Держи. — Ее голос был ровным, ледяным. Она сделала шаг вперед, намеренно входя в его личное пространство. — И с этого момента? Забудь. Забудь про все, что было между нами. Про дружбу. Про детство. Про ложь. — Она посмотрела ему прямо в глаза, в эти бездны, скрывающие монстра. Она толкнула его плечом. Не сильно. Но достаточно, чтобы заставить отступить на шаг, нарушив его безупречное равновесие хищника. Она прошла мимо, не оглядываясь, чувствуя на спине тяжесть его взгляда — уже не просто гневного, а смертоносного. Воздух позади нее сгустился от обещания расплаты. Дверь в их комнату с Поппи была распахнута. Небрежно, как будто ее оставили в спешке. Катерина замерла на пороге, ледяная струя страха пробежала по спине. Они здесь? Сердце бешено колотилось. Она осторожно заглянула внутрь. И увидела ее. — Поппи! — имя сорвалось с губ Катерины воплем облегчения, смешанным с остатками ужаса. Она бросилась вперед, обвивая подругу в объятиях так крепко, что та пискнула. «Поппи! Живая! Теплая! Целая!» — Катерина впитывала этот запах — шампунь с клубникой и что-то новое, медицински-стерильное. — Боже, как я рада! Я так боялась! Поппи слегка отстранилась, ее пухлые щеки растянулись в привычной улыбке, но глаза… глаза были чуть стеклянными. Недоуменными. — Кэт? Ты о чем? Я же всего лишь простудилась, — она слегка нахмурилась, потирая плечо, будто от слишком крепких объятий. — Но можешь продолжать радоваться, — ее тон стал игривым, неестественно легким. — В медпункте я скинула целых семнадцать фунтов! Может, мне туда на недельку еще заглянуть? Ха-ха! Ее звонкий смех прозвучал фальшивой нотой в тишине комнаты. Катерина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не помнит. Холодный ужас, острее любого вампирского клыка, впился ей в сердце. Слова Сета про «пустоту» обрели жуткую реальность. Это была Поппи. И это была не Поппи. — И как я умудрилась так разболеться? — продолжала щебетать Манч, раскладывая вещи из сумки. — Но эти медсестры — просто волшебницы! Представляешь, бабушка Тори, если узнает, как меня быстро поставили на ноги, — сразу потребует их секретный рецепт! Она же верит во все эти травки! — Она обернулась и увидела лицо Катерины. Застывшее. Белое как мел. Улыбка Поппи потухла. — Эй… — ее голос дрогнул. — Кэт? С тобой все в порядке? Ты как привидение. Катерина заставила свои губы растянуться. Улыбка получилась жесткой, как ледяная корка. — Да-да, — голос звучал чужим. — Просто… безумно соскучилась. Без твоего щебетания тут было очень скучно. — Она сделала шаг назад, нуждаясь в дистанции от этого… призрака в обличье подруги. — Пошли пообедаем? В кафе? В честь твоего выздоровления. — О, да! — глаза Поппи неестественно блеснули энтузиазмом. — Я же на диете была во время болезни! Салатик! Или… может, пиццу? А что, я же калории сбросила! — Она схватила сумочку, уже болтая без умолку о меню, о том, как ей не хватало кампусного кофе, о новой серии какого-то сериала. В кафе Поппи не замолкала ни на секунду. Ее смех был громче обычного, жесты — размашистее. Она говорила о пустяках с лихорадочной энергией, как заводная кукла. Она съела не салат, а огромный кусок чизкейка, хвастаясь, что «медсестры сказали — восстанавливай силы!». Катерина сидела напротив, подпирая подбородок рукой. Она смотрела на эту веселую, пухлую, пустую оболочку своей лучшей подруги. На ее волосы, привычно собранные в хвост. На ее глаза — яркие, но без искры былого озорства и глубины. Улыбка Катерины была ледяной маской. Внутри бушевал ад. Они не просто стерли память. Они убили ту Поппи, что знала и любила Катерина. Ту, что боялась темноты, любила единорогов, звонила бабушке каждый вечер и была готова рискнуть всем ради друзей. Остался только веселый призрак, повторяющий заученные реплики. Катерина поддерживала улыбку, но ее глаза были прикованы к снегу за окном. Хлопья падали медленно, бесстрастно, как пепел сожженной невинности. — А в соседней палате лежал просто… бог! — вздохнула Поппи, причмокивая. — Третий курс. Высоченный, плечи — вот такие! — Она развела руки, едва не опрокинув стакан. — Блондин. Глаза — лед и небо. Прямо мечта! Катерина прикусила губу, усмехнувшись, крутя соломинку в стакане: — Как хорошо, что наши вкусы разные. Мои кошмары — твои мечты. — Она перевела взгляд на подругу. — Планы на Рождество? Или будешь взвешивать каждую конфету у бабушки? Поппи надула губы, играя в привычную обиду, но без прежней глубины: — У бабули, конечно. Она святая, но… — Она похлопала себя по бедру. — Эти сброшенные фунты вернутся с друзьями. Плюс пять. — Пусть хоть десять! — Катерина дотронулась до ее руки. — Ты всегда прекрасна. И точка. Щеки Поппи порозовели. — Эх, если бы парни смотрели на меня твоими глазами… — Пусть проверят зрение, — парировала Катерина. Их смех слился — один искренне-горький, другой пусто-звонкий. Тень упала на стол. Руби Монтгомери. Она стояла, улыбаясь слишком белыми зубами. Запах дорогих духов перебил аромат кофе, но под ним Катерина уловила сладковатую ноту — как в подвале «Пум». Кровь. — Привет, девчонки! — Голос Руби был медом на лезвии. Ее глаза скользнули по Катерине, затем по Поппи, оценивая, взвешивая. — Привет, — ответили хором. Поппи — радостно, Катерина — нейтрально. — Извините, что прерываю пир, — Руби сделала шаг ближе, ее тень накрыла Катерину. — Катерина, хочу лично пригласить тебя. Рождественская вечеринка. В Доме Пум. В пятницу, перед каникулами. — Пауза. Ее взгляд скользнул к Поппи, снисходительный, как к назойливому щенку. — Поппи, милая, тебя… извини, не пригалсили, но это решение Дома. Не моё. — Отмашка рукой. Поппи фыркнула, нарочито уткнувшись в тарелку. «Они стерли даже ее гордость?» — подумала Катерина с яростью. Руби вернула внимание к Катерине. Улыбка стала острее. — Ну что? Придешь? — Вопрос висел в воздухе как петля. Катерина почувствовала пинок под столом. Поппи. «Иди!» — требовал ее взгляд. Ловушка. Очевидная. Смертельная. Вечеринка в логове хищников. Но… …идеальная возможность. Узнать больше. Она замялась, играя в нерешительность. Увидела, как в глазах Руби мелькнуло нетерпение хищника, уверенного в добыче. — Я… — начала она, опуская глаза. Потом подняла их — ясные, с искоркой ложного интереса. — С удовольствием. Спасибо за приглашение. Триумф вспыхнул на лице Руби. — Идеально! — Она хлопнула в ладони. — Все детали — позже. До встречи! — Она скользнула прочь, оставив за собой шлейф своих духов. Поппи сразу набросилась: — Неужели думала отказаться?! Это же «Пумы»! Катерина отпила кофе. — Да, — ответила она тихо, глядя в след Руби. — Думала. — О том, как поджечь их «берлогу» со всеми внутри. Две недели ледяного маскарада. Катерина и Чэд играли в образцовых студентов — посещали пары, смеялись над глупыми шутками, обсуждали планы на каникулы. Поппи, их призрак, болтала рядом, не подозревая, что ее «простуда» стала пропастью между ними. Сет настаивал: «Не втягивайте ее снова. Ей дали шанс забыть ад. Не отнимайте его.» Жестокий совет, но разумный. Катерина видела, как Чэд сжимает кулаки, глядя на беззаботную Поппи, но молчал. Но ночью, когда кампус погружался в подозрительно глубокий сон, а Поппи храпела за стенкой, троица собиралась в пикапе Сета. На коленях — документы из ада. Счета за кровь стали привычным кошмаром. Но то, что открылось дальше… Папка за папкой. Личные дела. Фотографии улыбающихся студентов. Даты поступления. И рядом — даты смерти. За пятнадцать лет — сто семь имен. «Несчастный случай на скалодроме». «Сердечная недостаточность во сне». «ДТП на скользкой дороге». «Передозировка». Ложь, отполированная до блеска бюрократической машиной. Каждая строчка — надгробный камень на могиле правды. А потом… дело № 73-КГ. Алек. Катерина водила пальцем по отчету, ее голос был тише шелеста бумаги: — Здесь… все не так. — Она указала на графу «Особые приметы». — Нет упоминания о пластине в правой руке. После велосипедной аварии в семнадцать. — Ее взгляд встретился с Сетом, в его глазах вспыхнуло понимание. — И рост… 185 см? Он был 180. Максимум. — Она откинулась, холодный ужас сжимая горло. — Это… не он. Тот труп в морге… это был не Алек. Тишина стала гробовой. Чэд побледнел. — Значит… он… — он не мог договорить. — Значит, они либо подменили тело, либо… — Сет хрипло закончил, — это часть их игры. Решение пришло само собой. Перед каникулами Катерина поедет в полицейский участок Хэмпшира. Лично. К детективу, подписавшему этот фарс. За неделю до каникул Руби Монтгомери материализовалась у их столика в кафе, как джинн из бутылки. Ее улыбка была ослепительной, глаза с искоркой в них: — Не забыла о нашей вечеринке, Кэт? — Она игриво ткнула ее вилкой. — «Пумы». Суббота. Последний взрыв перед каникулами. — Ее взгляд скользнул по Поппи, сидевшей рядом. Никакого приглашения. Никакого извинения. Просто стена презрения. — Дресс-код — празднично, но дерзко. Не разочаруй. Катерина смотрела ей вслед. Руби… не вызывала в ней чистого ужаса, как другие. Была в ней какая-то искра… человечности? Иронии? Или это лишь искусная маскировка хищницы? Чэд фыркнул, прочитав ее мысли: — Не ищи добра в их глазах, Кэт. Она заманивает тебя в ловушку. Не ходи. Но Катерина уже решила. Вечеринка — не ловушка. Это разведка боем. Шанс заглянуть в самое сердце зверя. Суббота. Рождественская ночь Монтифера. Катерина стояла перед зеркалом в комнате. В ее руках — оружие маскарада. Платье. Алый шелк, обжигающе яркий, как кровь. Белый искусственный мех окантовывал дерзко короткий подол и тонкие бретельки. Глубокий V-вырез — провокация, граничащая с безрассудством. К нему — короткая меховая накидка того же красного оттенка. И финал — шапочка Санты, безнадежно глупая, но идеально завершающая образ «Миссис Клаус, сошедшей с похабной открытки». Она повернулась. Отражение было чужим. Соблазнительным. Уязвимым. Идеальной приманкой. Катерина тронула холодное стекло окна. На улице падал снег, превращая кампус в черно-белую гравюру. Где-то там, в Доме «Пум», уже горели огни, лилась музыка и… алкоголь? Она улыбнулась своему отражению. Поппи кружила вокруг нее, как восторженная пчела, рассыпая комплименты: — Кэт, это же шедевр! — Она поправила меховую окантовку на плече платья. — Алый — твой цвет! Выглядишь… опасно. В хорошем смысле! Хоть бы Карлос снова тебя заметил! Катерина закатила глаза, но легкая улыбка тронула губы. Мысль о высокомерной главе Пум почему-то вызвала не раздражение, а… странное тепло под ложечкой. Вспомнился его взгляд на той вечеринке — оценивающий, но без неприятной хищности. Она отогнала ощущение, натягивая теплое шерстяное пальто поверх короткой куртки. — Карлос? — фыркнула она, застегивая пояс. — Поппи, милая, в твоих романтических фантазиях мы, наверное, уже кольца выбираем? В реальности — он и я? Никогда. — Почему?! — Поппи надула губы, вытаскивая прядь каштановых кудрей Катерины из-под воротника пальто. — Он явно заглядывается на тебя! Еще с той первой вечеринки у «Медведей»! — Тебе показалось, — Катерина мягко отстранила ее руки, поправляя шапку Санты. Зеркало отражало парадокс: нелепый рождественский аксессуар на фоне вызывающе-элегантного образа. «Идеальный камуфляж», — подумала она. — Мне пора. Не жди, ложись спать. — Спокойной ночи! — Поппи распахнула дверь, пропуская холодную струю воздуха из коридора. — И помни — веселись! Хотя… — ее голос стал игривым, — ты все равно для меня уже Катерина Бланко. — Она захлопнула дверь, оставив Катерину одну в тишине лестничной клетки. Слова Поппи эхом отозвались в груди — теплым, нелепым комочком. Она тронула пальцами воротник пальто, будто сглаживая невидимую рябь. Абсурд. Смертельно опасный абсурд. Карлос был одним из них. Хранителем их секретов. И все же… Она спустилась по лестнице, шаги гулко отдавались в пустом холле. За окном метель закручивала снежные вихри. Она распахнула тяжелую дверь. Ветер со снегом ударил в лицо, но внутри горел новый огонь — смесь адреналина, страха и той самой нелепой теплоты, подаренной болтовней подруги. Это тепло, как ни странно, придавало сил. Она шагнула в метель, направляясь к огням Дома «Пум», где уже била в ночь ритмичная музыка и смех, слишком громкий. Музыка нарастала — знакомые рождественские мелодии, искаженные тяжёлым битом, как будто праздник пытали на допросе. У крыльца толпились отчаявшиеся попасть внутрь «простые смертные». Медведи на фейсконтроле — двое парней в смехотворно легких куртках, их дыхание не парило на морозе. Один из них — Тайлер Ривера. Его смуглая кожа в свете гирлянд отливала бронзой, а широкая улыбка при виде Катерины казалась… искренней? — О, Катерина! — его голос перекрыл гул толпы. — Рад, что прорвалась! Руби устроила истерику, что ты обязана быть. Грозилась послать за тобой отряд, если что. — Угрозы Руби — сильный мотиватор, — усмехнулась Катерина, но натянутость ушла. Его энергия была заразительной, человечной. «Он же вампир», — тут же напомнил внутренний голос, заставляя ее спину напрячься. — А ну-ка, покажись, по дресс-коду ли? — Тайлер сощурился, играя в строгого оценщика, но его взгляд скользнул по силуэту под пальто, и одобрительный свист сорвался с его губ. — Браво, миссис Клаус! Руби обзавидуется. — Старалась, — она позволила себе легкую улыбку, но мысль о его истинной природе снова впилась когтями. «Не забывай, что он может разорвать тебя голыми руками». — А твой наряд? Тайлер повернулся, схватил с крошечного столика дешевый ободок с пластиковыми оленьими рогами и водрузил его на свои дреды с театральным пафосом. — Главный олень Санты, к вашим услугам! — Он поклонился, вызывая у Катерины смех — настоящий, неожиданный. Он смешной. И… нормальный? — Прекрасный помощник, — она машинально протянула руку, поправив сползший ободок. Его кожа под пальцами была прохладной, но не ледяной. Живой. — Тебе точно не холодно? Люди-то в куртках ежатся. Слова Тайлера о «северной закалке» прозвучали как отрепетированная отговорка. Они все так говорят, — мелькнуло в голове Катерины, но его дружелюбная улыбка размыла остроту подозрения. Она кивнула и шагнула в жаркий, шумный ад рождественской вечеринки Пум. Стена звука. Море тел. Волна тепла с примесью духов, пота, глинтвейна и… едва уловимой медной ноты. Народу было вдвое больше, чем на прошлой вечеринке. Катерина пробиралась сквозь толпу, механически улыбаясь знакомым лицам. Слова Сета звенели в ушах навязчивым набатом: «Они хищники. Они убивают. Не доверяй улыбкам». Страх сжимал горло ледяным кольцом. Каждый смех казался оскалом, каждый блеск глаз — отблеском голода. Но… другая реальность настойчиво пробивалась сквозь панику. Вот Джейкоб из Пауков, забавно корячащийся под песню Mariah Carey в костюме плюшевого снеговика. Вот Лиза из Орлов, с которой они вместе паниковали перед экзаменом по французскому — теперь она нелепый эльф с зелеными ушами, отчаянно флиртующий с кем-то в костюме пряничного человечка. Даже угрюмый Гринч в углу вызвал у нее непроизвольную ухмылку. Они же… просто студенты, — пронеслось с тревожной ясностью. Веселые, глупые, празднующие. Разве могут монстры так искренне дурачиться? Рациональная часть мозга кричала: «Могут! Это маскировка!» Но сердце… сердце цеплялось за эту видимость нормальности, как за спасательный круг. «Они не монстры каждую секунду», — пронеслось в голове с тревожной ясностью. «Они учатся. Шутят. Влюбляются. Празднуют Рождество. А ужас… ужас — это их другая работа». Как у мясника, который днем режет скот, а вечером нежно качает дочь. Мысль была леденящей и… освобождающей. Она не оправдывала их. Но объясняла. Паника с самого начала не позволяла ей видеть эту дуальность. Теперь она видела. И это знание было страшнее простого страха. Оно требовало нюансов. Оно делало врага… и не врагом вовсе. — Кэт! Наконец-то! — Руби обняла ее. — Моя миссис Клаус! — Голос Руби, звонкий и радостный, вырвал ее из размышлений. Подруга предстала в ослепительном наряде: серебристо-голубое платье, мерцающее, как иней, крылья из тончайшей проволоки и фольги, диадема в виде звезды. — Ну что, узнала? Катерина обняла ее, ощущая под тонкой тканью прохладу кожи. «Вампир», — автоматически напомнил мозг. Но Руби пахла зимним лесом и дорогим шампанским, а не кровью. — Потрясающе, — искренне восхитилась Катерина. — Но кто ты? Фея-хранительница подарков? — Королева Фей! — с гордостью объявила Руби, делая изящный пируэт. — Из эльзасской легенды. Слышала? — Катерина покачала головой, заинтригованная. Руби повела ее к краю танцпола, ее глаза блестели в свете гирлянд как те самые сказочные самоцветы. — Жил-был граф, прозванный Каменным Сердцем. Холодный, неприступный. Но однажды в Сочельник в его мрачный замок ворвались феи, эльфы, духи леса! Они принесли с собой ёлку, свет, музыку… — Руби жестом обвела сияющий зал. — И среди них — прекраснейшая Королева Фей. Граф, никогда не знавший нежности, увидел ее и… полюбил. Безумно. Он умолял ее стать его женой. Катерина слушала, завороженная. История лилась как песня, странно резонируя с ее собственными ощущениями. — И она согласилась? — спросила она. — Да, — Руби улыбнулась, но в улыбке появилась грусть. — Но поставила условие: он никогда не должен произносить слово «смерть» в ее присутствии. Любовь растопила его каменное сердце, годы пролетели в счастье… пока однажды граф не забылся. Он произнес роковое слово. — Руби сделала паузу, ее голос упал до шепота. — И Королева исчезла. Навсегда. Граф искал ее по всему свету, каждый год наряжая ёлку в надежде… но умер в одиночестве, так и не дождавшись. — Вау, — прошептала Катерина. Грусть легла на сердце неожиданной тяжестью. Любовь, обреченная на гибель из-за одного слова… Какой странный выбор для вечеринки. — Жестокая сказка. Но ты… великолепна в роли Королевы. Оригинальности не занимать. — Спасибо, — Руби сияла. — Но сказка не только о жестокости. Она о… силе табу. О том, что даже самая сильная любовь может рухнуть от одного неосторожного слова. О том, что некоторые вещи… просто несовместимы. — Ее изумрудный взгляд задержался на Катерине, стал слишком пронзительным. Как будто она видела не просто подругу в костюме Санты, а что-то глубже. — А вообще, ты как раз вовремя! — Она схватила Катерину за руку, ее пальцы — прохладные, но не ледяные — сжимались с дружеской силой. — Через двадцать минут — главный сюрприз вечера! Нечто… незабываемое. — Ее глаза сверкнули тайной, но без зловещего оттенка. В этот момент, под напором ее заразительного веселья и сияния гирлянд, дурные мысли действительно отступили. «Она просто хочет, чтобы я повеселилась», — подумала Катерина с удивлением. «Как обычная подруга». — А пока — выпьем! — Руби потащила ее к импровизированному бару, где за стойкой, увешанной мишурой, царил знакомый Том. Его костюм эльфа с бубенчиками на шее выглядел нелепо на его внушительной фигуре. — А вот и главные красотки ночи! — Том сиял улыбкой, слишком белоснежной. — Давно не виделись, Катерина Грейс. Закопались в книгах? — Учёба, — она пожала плечами, принимая от него бокал с дымящимся коктейлем цвета рубина. Аромат корицы, апельсина и чего-то крепкого ударил в нос. — Спасибо, Том. — Всегда к вашим услугам, миссис Клаус и Ваше Фейское Величество, — он поклонился с преувеличенным почтением, заставляя бубенчики звенеть. Девушки рассмеялись. «Он смешной», — отметила Катерина. «И бармен отличный. И… вампир». Диссонанс снова заныл под грудью, но уже тише, приглушенный глинтвейном и атмосферой праздника. Они отошли к краю танцпола, прислонившись к колонне, увитой серебристой мишурой. Руби отпила свой коктейль, ее взгляд скользнул по толпе, зацепившись за одинокую фигуру у входа в зимний сад. — Что у вас случилось с Джереми? — спросила она внезапно, без предисловий. Ее голос сохранял легкость, но в нем появилась стальная ниточка. — Он смотрит на тебя, как Гринч на подарки. И не подходит ближе чем на десять метров. Катерина фыркнула, стараясь звучать небрежно. Внутри все сжалось. — Небольшие разногласия, — она отхлебнула коктейль. Сладкий вкус обжигал горло. — Мы выяснили, что наши взгляды на… дружбу… кардинально расходятся. Она отпила, стараясь не смотреть в сторону Джереми, но чувствуя его взгляд на своей коже — как прикосновение льда. Музыка сменилась на медленную, чувственную. Пары сблизились. Воздух сгустился от намеков, шепота, смеха. И тут Катерина снова ощутила его. Смех над шуткой Руби замер на губах Катерины, когда музыка резко стихла. Все взгляды устремились к центру зала, где появился Карлос Бланко. Но не в бархатном пиджаке — в полном, нелепо-роскошном костюме Санты. Алый кафтан, подбитый белым мехом, широкий ремень, шапка с помпоном. Абсурдность зрелища — глава дома Пум, воплощение хищной элиты, в этом карнавальном облачении — заставила Катерину фыркнуть. Руби прыснула рядом: — Ну что, миссис Клаус? Твой Санта прибыл! Хо-хо-хо! Карлос поднял руку, и тишина упала мгновенно — властная, как удар хлыста. Его бас легко заполнил зал, уже без шутливого тона: — Поздравляю всех с наступающим Рождеством! — Гул одобрения прокатился волной. — Дома приготовили подарки нашим гостям. — Его темный взгляд скользнул по толпе обычных студентов. — Это наша традиция — Игра в Тайного Санту. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Поэтому не удивляйтесь, если к вам подойдут… — уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, — не один, а два, а то и три представителя Домов. Нас больше. Наслаждайтесь вечером… и сюрпризами. Аплодисменты грянули громко. Карлос с достоинством сошел с импровизированной «сцены», направляясь к своим. Но Руби, хитрая фея, уже махала ему, указывая на Катерину. Он изменил курс. — Привет, — Карлос остановился перед ними, снимая дурацкую шапку. Его волосы, обычно безупречные, были слегка растрепанны. Взгляд — оценщика и охотника — скользнул по алому платью Катерины, задерживаясь на вырезе. — А я уж думал, моя миссис Клаус сбежала с оленями. Рад, что ошибся. Катерина закатила глаза, стараясь скрыть вспыхнувшее тепло под грудью при словах «моя». Он играет. «Это часть маскировки», — напомнила себе. Но образ Поппи, вещающей о «Катерине Бланко», всплыл с навязчивой четкостью. — Чистая случайность, — парировала она, отхлебывая коктейль для храбрости. — Альтернатива быть оленем меня не прельщала. — Зря, — он наклонился чуть ближе. Запах его — мороз, дорогой табак и что-то дикое, древесное — перебил сладость коктейля. — Тебе бы рога пошли. — Подмигивание было дерзким, почти панибратским. — Вечеринка нравится? Она не успела ответить. Руби с хитрой, слишком довольной улыбкой шепнула: «Пойду разбужу эльфов для подарков!» — и растворилась в толпе, оставив их наедине. Катерина почувствовала себя как на сцене под прожектором. — Тут… мило, — она нашла, что ответить. Голос звучал ровнее, чем она ожидала. — А вот эта часть с подарками… обязательна? Карлос рассмеялся — низко, искренне. Звук вибрировал в воздухе между ними. — Конечно, вы же наши гости, — Карлос пожал плечами, его жест был элегантным даже в нелепом костюме Санты. Алый кафтан контрастировал с его смуглой кожей, а в глазах горели не только искры праздника, но и глубинный огонь чего-то интригующего. — Рождество — пора сюрпризов. И радости. — Он подчеркнул последнее слово, его взгляд скользнул по ее лицу, будто ища подтверждение, что она радуется. Они медленно двигались вдоль края танцпола, уходя от грохота музыки в относительно тихий угол у зимнего сада. Здесь воздух был чуть прохладнее, пахнул хвоей и табаком. — Ты же, вроде, не большой фанат шумных тусовок, — заметила Катерина, стараясь звучать легко. Карлос остановился, повернувшись к ней. Свет гирлянд играл в его темных волосах. — Но я — фанат Рождества, — поправил он, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота, почти ностальгия. — В моей семье… — он сделал крошечную паузу, как будто подбирая слова, — любое событие, любой повод — всегда праздник. Шумный, щедрый, с горами еды, смехом до утра… — Его губы тронула мягкая улыбка, далекая от привычной власти. — Это… в крови. Поэтому да, я искренне радуюсь таким вечерам. Катерина смотрела на него, завороженная этим проблеском человечности. «Семья. Традиции. Радость.» Слова не вязались с образом безжалостного главы «Пум». Диссонанс снова зазвучал в ней, но уже не тревожным набатом, а странной, щемящей нотой. — Неужели до сих пор веришь в Санту? — спросила она, пытаясь вернуть легкий тон, но в ее глазах читалась не насмешка, а любопытство к парадоксу, которым он был. Карлос наклонился к ней, его лицо внезапно стало серьезным, как у ребенка, хранящего великую тайну. — А кто же тогда съедает все печенье и выпивает молоко у камина? — прошептал он конфиденциально. Нелепость вопроса, заданного с непоколебимой серьезностью главы Дома, сработала как щекотка. Заливистый, искренний смех вырвался у Катерины, заставив ее схватиться за живот. Карлос подхватил его — его смех был низким, теплым, настоящим. На мгновение страх, подозрения, паранойя — все испарилось. Остались только огни, музыка, запах елки и этот смех, сплетающийся в воздухе. — Извините, что прерываю! — Голос Тайлера Риверы, веселый, но нарочито громкий, разрезал момент. Он подошел, держа в руках небольшой, изящно завязанный красный бархатный мешочек с серебряной лентой. Его оленьи рога слегка съехали набок. — Но пришло время Тайного Санты! — Он сиял, переводя взгляд с Карлоса на Катерину. — Катерина Грейс? Мне выпала честь быть Твоим Тайным Сантой! Катерина удивленно ахнула, ее смех замер. — Я? — Она посмотрела на мешочек, потом на Карлоса. Тот стоял чуть в стороне, его лицо было непроницаемой маской наблюдателя, но в уголках губ играл едва уловимый интерес. — Тайлер, серьезно? — Серьезней некуда! — Он торжественно помахал ей мешочком. — С Рождеством, Катерина! От твоего Тайного Санты. — Он подмигнул, но в его глазах, обычно таких открытых, мелькнуло что-то… напряженное? Как будто он ждал реакции не только от нее. Тайлер протянул бархатный мешочек. Катерина взяла его, ожидая подвоха, шипа, скрытого лезвия в праздничной обертке. Внутри оказался не угрожающий символ, а… плоский золотой конверт. Она вскрыла его, недоуменно глядя на изящную карту с логотипом кампусного кафе. — Я заметил, что ты готова продать душу за их капучино, — Тайлер засмеялся, его оленьи рога качнулись. — Абонемент на бесплатный кофе весь следующий семестр. Единственный экземпляр. Держи, кофеманка! Облегчение хлынуло теплой волной, смешанное с нелепой радостью. Не клык, не угроза. Просто… внимание. Искреннее, человеческое. — О Боже, Тайлер! — Ее смех прозвучал чистым, невымученым звоном. Она бросилась обнимать его, забыв на секунду, что обнимает вампира-«Медведя». Его плечи были твердыми, а ответные объятия — дружески-крепкими. — Это лучший подарок! Спасибо! Тайлер, слегка смущенный, отступил с улыбкой: — Рад, что понравилось! Веселись! — Он растворился в толпе, оставив Катерину с драгоценной картой в руках и неожиданным теплом внутри. Она обернулась к Карлосу. Он наблюдал за сценой, его темные глаза смягчились необычной нежностью. В его взгляде было… умиление? Как взрослый смотрит на ребенка, искренне радующегося простому чуду. — Мне начинает нравиться ваша традиция, — призналась Катерина, поймав его взгляд. Улыбка на ее лице была настоящей, не маской. Впервые за вечер страх отступил, уступив место легкому, почти праздничному головокружению. Она чувствовала себя глупо, по-детски счастливой из-за куска картона. И это было прекрасно. Карлос рассмеялся — низко, искренне. Звук вибрировал в воздухе, странно созвучно ее настроению. — Тогда у меня есть просьба, Катерина Грейс, — он сделал шаг ближе. Не вторгаясь в пространство, но сокращая дистанцию. Его запах — мороз, табак и глубокая, древесная основа — стал отчетливее. — Никогда не меняйся. — Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на глазах, где еще светились искорки смеха. — Эта… способность радоваться мелочам. Ценить простое. Это редкость. Драгоценная. — Его голос стал тише, почти интимным в шуме вечеринки. — Береги ее. Увидимся еще. Он не ждал ответа. Просто кивнул, повернулся и растворился в мельтешении огней и тел, как призрак в своем алом кафтане. Катерина стояла, сжимая кофейный абонемент и бархатный мешочек. На ее губах застыла странная, завороженная улыбка. Она смотрела ему вслед, туда, где его высокая фигура на миг вырисовывалась на фоне гигантской елки, прежде чем исчезнуть. Слова Поппи о браке с Карлосом еще теплились в сознании, как опасный сон, когда тень упала на Катерину. Она вздрогнула, обернувшись. Джереми Мейсон. Он стоял слишком близко, его костюм Темного Принца впитывал свет, а в руке он держал небольшую алую коробочку, завязанную черной лентой. Его улыбка была грустной, натянутой, как старая резинка. — Ну что ж, — его голос прозвучал тише музыки, но резал тишину между ними. — Если первый Тайный Санта был, почему бы не быть второму? — Он протянул коробочку. — Твой ход, Кэт. Катерина взяла коробку с ледяными пальцами. Она развязала ленту, подняла крышку. И замерла. На черном бархате лежал медальон. Круглый, серебряный, на тонкой цепочке. Абсолютная копия того, что она потеряла в семь лет, когда гонялась с Алеком по бабушкиному саду. Рука дрогнула. Она щелкнула застежкой. Внутри, под стеклом, пожелтевшая фотография: четырехлетняя Катерина, заплетенная в косички, сидит на плечах у смеющегося Алека. Застывшее счастье. Она подняла глаза на Джереми. В его голубых глазах не было торжества. Была… глубокая, почти болезненная ностальгия. — Я помню, как ты рыдала, когда поняла, что потеряла его, — его голос был шепотом, проникающим сквозь грохот басов. — Только твой дедушка смог тебя успокоить. Рассказал сказку про фей, что находят потерянные сокровища для хороших девочек. — Он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. Только горечь. — Похоже, я сегодня твоя фея. Катерина сглотнула ком в горле. Она не хотела благодарить. Не хотела трогать этот кусок ее растоптанного прошлого. Но пальцы сами сомкнулись вокруг холодного металла. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и сунула коробочку в пакет с кофейным абонементом. — Мне… наверное, стоит извиниться, — выдохнула она, заставляя себя встретить его взгляд. Вина грызла изнутри, смешанная с недоверием. — Я не должна была так… использовать тебя. Ради ключа. Это было подло. Джереми махнул рукой, его жест был усталым. — Твою подругу забрали в медкорпус. Ты сходила с ума от беспомощности. Я понимаю. — Его улыбка стала еще печальнее. — А насчет ключа… — он сделал паузу, его глаза стали острыми, как кинжалы, — это моя ошибка. Я на секунду поверил, что ты смотришь на меня… как я смотрю на тебя. Что симпатия… взаимна. — Слово «симпатия» он произнес с горькой иронией. Катерина почувствовала укол. Она вдохнула полной грудью, собирая волю. — Джер… — она произнесла его детское прозвище, надеясь на отклик былой невинности. — Я хочу… чтобы мы снова были друзьями. Только друзьями. Без… — она жестом обозначила невысказанное: «Без твоей вампирской сущности.» Джереми замер. Его лицо стало непроницаемой маской. Секунду, две… Потом он медленно кивнул. Улыбка вернулась на его губы — шире, но не веселая. — Обещаю, — его голос звучал слишком гладко, как отрепетированная роль. — Теперь мы снова только Джереми и Катерина. Друзья детства. — Он сделал шаг назад, его тень отступила. — И… никакого вампира-Джереми. — Он подчеркнул последние слова, и в них прозвучала обещание. И тут гром. Не звуковой. Присутствие. Карлос Бланко стоял в двух шагах, снявший дурацкую шапку Санты. Его лицо было высечено из темного мрамора, а глаза пылали холодным адским пламенем. Гнев исходил от него волнами, сжимая воздух. — Какого черта, Мейсон?! — Его голос, тише грохота музыки, разрезал пространство как бритва. Парочка рядом с Катериной испуганно замерла. Джереми шагнул вперед, блокируя Катерину, его поза стала защитной, но в глазах мелькнул животный страх. — Карлос, она не при чем! Это моя вина! Я нарушил протокол, я… — Катерина, — Карлос перебил его, не сводя с нее ледяного взгляда. Его голос был ровным, смертельно спокойным. — Со мной. Выйдем. — Он кивнул в сторону парадных дверей. Не просьба. Приказ. Катерина почувствовала, как лед заполняет вены. Она перевела взгляд с бледного Джереми на Карлоса. Зачем? На расправу? В медкорпус? Ее ноги стали ватными. — Пожалуйста, Карлос… — Джереми схватил капитана за рукав пиджака под кафтаном Санты. Его пальцы дрожали. — Не веди ее туда. Не в медкорпус. Она не вин… Карлос медленно повернул голову к нему. Взгляд был убийственным. — С твоими нарушениями, — прошипел он так тихо, что услышала только Катерина и Джереми, — я разберусь завтра. А сейчас… отойди. Последнее предупреждение. Джереми отпрянул, как от удара током. Его лицо исказилось от бессилия. Карлос снял с вешалки у входа ее пальто и накинул ей на плечи с резким движением. Он распахнул тяжелую дверь. Метель тут же ворвалась в прихожую, завывая ледяным голосом. — Выходи, — сказал он, пропуская ее вперед. В его тоне не было угрозы. Была неизбежность. Она шагнула в ночь. Снег бил в лицо, как острые иглы. Карлос шел рядом, его шаги были мерными, несгибаемыми в метели. Они миновали освещенные окна «Пум», где еще горел огонь праздника, и углубились в темный лабиринт аллей кампуса. Снег глушил звуки, превращая мир в черно-белый кошмар. Он замедлил шаг, наконец заговорив. Голос был низким, сливающимся с завыванием ветра. — Как давно ты знаешь? — спросил он. Не «догадываешься». Знаешь. Катерина сглотнула. Ложь была бесполезна. Его знание висело между ними осязаемой гранью. — Практически… два месяца, — прошептала она. Голос дрожал. Она ждала удара. Разоблачения. Приговора. — Куда мы идем? — добавила она, пытаясь звучать тверже. Вдали маячили огни ее общежития. Неужели…? Карлос остановился. Они стояли под старым дубом, ветви которого стонали под тяжестью снега. Он повернулся к ней. Его лицо в тени было нечитаемым, но глаза ловили редкие блики от далеких фонарей — холодные, как звезды. — Отвожу тебя в твою комнату, — сказал он просто. Катерина замерла. Непонимание пересилило страх. — Что? — Она резко подняла голову, шапка Санты съехала набок. — Но… разве ты не должен… — она сглотнула ком, — »…отвести меня в медкорпус? Чтобы я забыла? Как Поппи? Как Сет когда-то?» Вопрос Катерины повис в ледяном воздухе, смешавшись с парой от их дыхания. Метель завывала вокруг, но тишина между ними была громче. Карлос сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной близости. Катерина почувствовала, как бешено колотится ее сердце — гулкий барабанный бой в тишине ночи. Он услышал его? Наверняка. Его слух был слишком острым. — Не вижу в этом смысла, — его голос был низким, спокойным, как глубина омута. Но в нем не было лжи. Была усталая, страшная правда. — Ты чересчур любопытна, Грейс. Упряма. Как сорока, что тащит в гнездо все блестящее, даже если это осколок стекла. — Его темные глаза неотрывно держали ее взгляд. — Сколько бы тебя ни заставляли забыть, сколько бы раз ни стирали… ты будешь возвращаться. Инстинктивно. Как будто в тебе вшит компас, указывающий прямо на наши секреты. — Он произнес это не как угрозу, а как приговор судьбе. — Но позволить тебе безнаказанно шататься у наших порогов… тоже нельзя. Катерина нахмурилась, цепенея от предчувствия. — Значит… что? — прошептала она. — С этого момента, — Карлос выговорил четко, каждое слово — печать на пергаменте закона, — тебе запрещен вход в любой из Домов кампуса. Навечно. — Он видел, как ее глаза расширились от шока. Не медкорпус, но… изгнание. Остракизм. — Для твоей безопасности. И нашей. — Он горько усмехнулся, и в усмешке была бездна сожаления. — Считай это… частью моего подарка от Тайного Санты. — Его рука скользнула внутрь объемного алого кафтана. Он достал небольшой, изящно завернутый предмет — плоскую коробочку из темного дерева. — С Рождеством, Катерина Грейс. Она машинально протянула руку. Пальцы дрожали, когда она взяла коробочку. Дерево было гладким, прохладным. Третий подарок. После кофе от Тайлера. После медальона от Джереми. — Да я сегодня словила хет-трик по подаркам, — попыталась она пошутить, но голос предательски дрогнул. Ее слабая улыбка заставила ответно дрогнуть уголок его губ. — И тебя с Рождеством, Карлос Бланко. — Она посмотрела ему прямо в глаза, в эту темную бездну, где таились не рассказанные истории и страшная власть. — И… спасибо. За то, что… позволяешь знать. — Надеюсь, я не ошибаюсь в своем решении, — его голос был тише ветра. В нем звучала тяжесть ответственности. Риск, на который он шел. Из-за нее. Катерина кивнула. Слова были не нужны. Она сделала шаг к нему. Благодаря каблукам сапог, ей не пришлось вставать на цыпочки. Она поднялась настолько, чтобы ее губы могли коснуться его щеки. Поцелуй. Легкий, быстрый, как прикосновение мотылька к холодному камню. Не романтичный. Благодарный. За риск. Она почувствовала, как его мышцы напряглись под тонкой кожей под внезапным прикосновением. Она отпрянула так же быстро, как и приблизилась, ее щеки пылали не только от мороза. — Твоим котятам, — она снова попыталась улыбнуться, поправляя сползшую шапку Санты у него на голове, — повезло с таким наставником. Который… иногда нарушает правила ради спасения сорок. Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла по заснеженной тропинке к своему общежитию, не оглядываясь. Снег хрустел под сапогами, ветер трепал полы пальто. В руке она сжимала деревянную коробочку — последний сюрприз ночи. В спине она чувствовала его взгляд — тяжелый, неотступный, полный предостережения и чего-то еще… чего-то, что заставляло сердце биться чаще страха.

***

Утренний свет, бледный и зимний, заливал комнату Катерины. На кровати между подругами лежал подарок от Карлоса — небольшая коробочка, обернутая в бумагу цвета замерзшей крови. Поппи уже подпрыгивала от нетерпения: — Открывай же! Ой, представляю, как он смотрел на тебя вчера… Катерина улыбнулась с усилием. «Если бы ты знала, как он смотрел на меня», — подумала она, вспоминая ледяную аллею, его лицо в метели, тяжесть решения в глазах. Ее пальцы дрогнули, разрывая бумагу. Внутри оказался небольшой кожаный фотоальбом. Сверху лежала открытка. Почерк был твердым, уверенным:

Катерина,

Сначала хотел подарить книгу.

Потом понял: ты и есть лучший подарок этой зимы. Все моменты, пойманные с тобой за эти четыре месяца — внутри. Не меняйся. Никогда.

Надеюсь, тебе понравится.

Твой Тайный Санта,

Карлос Бланко.

— О-о-ой! — Поппи вырвала открытку, ее глаза округлились, как блюдца. — Как это… смертельно мило! — Она зажмурилась в восторге. Катерина не ответила. Она открыла альбом. Первая страница. Она. Первый день в Монтифере — растерянная, в слишком большой кофте, с чемоданом у ног. Фотограф поймал момент, когда она смотрела на готические шпили кампуса с смесью страха и предвкушения. Вторая страница. Она и Руби смеются над пролитым кофе в кафе. Третья. Она и Тайлер на футбольном матче, ее лицо разрисовано в цвета «Медведей». Четвертая. Она на фоне осеннего леса — золото листвы, алое пальто, задумчивый взгляд вдаль. Пятая… Она и Карлос. Неловкий момент на какой-то вечеринке. Он что-то говорит, она смотрит на него с неприкрытым любопытством и… вызовом. Он смотрит в ответ — не как глава котят, а как человек, пойманный врасплох интересом. Фотографии не были постановочными. Они были украденными мгновениями. Искренними. Хрупкими. Свидетельством того, что даже среди тьмы и секретов были искры настоящей жизни. И что он видел ее. Не свидетеля. Не угрозу. Катерину. — К сожалению, ты оказалась права, Поппи, — голос Катерины прозвучал тихо, прерывисто. Она не поднимала глаз от альбома, чтобы подруга не увидела влаги на ресницах. Поппи мгновенно замолчала, уловив ноту боли. Она придвинулась, обвивая Катерину теплыми руками. — О чем ты? — прошептала она. — Он же явно тобой очарован! Посмотри, какие фото! — Он… мне нравится, — признала Катерина, сжимая уголок альбома так, что кожаный переплет затрещал. Слово «нравится» было слишком мелким для какофонии внутри: притяжение, страх, благодарность, недоверие, острое любопытство к его двойственной природе… Как и ко всем из Домов. Тайлер с его дружелюбием. Руби с ее странной заботой. Даже Джереми, чья «дружба» была еще непонятна. — Но мы… не сможем быть вместе. Никогда. — Почему?! — возмутилась Поппи. Катерина шмыгнула носом, пряча лицо в плече подруги. Как объяснить то, что Поппи забыла? — Потому что… — она выбрала слова, обходя пропасть правды, — я принесу ему только проблемы. Она закрыла альбом.