10. Рождественское чудо

Три дня до каникул. Монтифер гудел, как растревоженный улей. Студенты, охваченные предрождественской лихорадкой, смеялись, обменивались подарками, строили планы на встречи с семьями. Воздух вибрировал от облегчения и легкомысленной радости, казавшейся Катерине Грейс чуждой, почти оскорбительной. Она двигалась сквозь этот шумный поток, как призрак. Радость была для тех, кто не знал. Она чувствовала взгляд. Всегда. Тяжелый, неотступный, как тюремная тень. Он преследовал ее от столовой до библиотеки, цеплялся за спину на заснеженных аллеях. Карлос. Она не видела его после той ночи в метели, после поцелуя-благодарности на морозе, после альбома, который теперь лежал у нее в тумбе у кровати, как краденый клад. Но она чувствовала его присутствие. Ощущала, как его темные глаза скользят по ней издалека, когда она проходила мимо окон Пум. Вопрос висел в воздухе между ними, тяжелее снежных туч: Ошибся ли он, позволив ей помнить? Поппи, вечный луч солнца в ее мрачном мире, только щурилась, не понимая: — Кэт, ну почему просто не подойти к нему? К Карлосу? Улыбнуться? Он же явно… — она мотнула головой в сторону альбома. Катерина отводила глаза. Как объяснить подруге, чью память стерли до розовых единорогов и веры в добрых медсестер, что между ней и Карлосом пролегла пропасть из крови, секретов и запретов? — Он… занят, Поппи, — бормотала она. — Глава дома. Предрождественская суета. — Ложь горчила на языке. Понедельник. Последний рывок перед свободой. Но Катерине была не до пар. Ее цель лежала за пределами кампуса, в холодных стенах, где закончилась одна жизнь и началась ее личная война. Полицейский участок Хэмпшира. Здание встретило ее памятью боли. Серый бетон, зарешеченные окна, тусклый свет фойе — все кричало о том дне. Дне, когда она и родители стояли здесь, раздавленные, ожидая увидеть то, что осталось от Алека. Воздух все еще пахнет тем же: дезинфекцией, отчаянием и бюрократическим равнодушием. Катерина встряхнула головой, пытаясь сбросить накатившую волну тошноты. Не сейчас. Участковый сержант за стойкой, лицо, напоминающее помятый пергамент, выслушал ее скучающе. — Дело Грейс? Александр Грейс? — Он пробурчал что-то в компьютер, щелкая клавишами толстыми пальцами. — Да, есть. шесть лет назад. Пропал. Полтора года назад найден мертвым. Осмотр тела проводил… — он скосил глаза на экран, — доктор Эдвардс. Что вас интересует, мисс? Родители уже все подписи ставили. — Меня интересуют… несоответствия, — Катерина вынула телефон. На экране — фото: Алек, семнадцать лет, в гипсе до локтя, улыбается во весь рот, показывая ей язык. Рядом — она испуганная, но уже тянется потрогать гипс. — Вот. У него была серьезная травма правой руки. Велосипедная авария. Ему ставили титановую пластину и штифты. — Она ткнула пальцем в экран, где был виден край гипса. — В протоколе осмотра… тела… этих металлических имплантов нет. Сержант нахмурился, его взгляд стал чуть менее сонным. — Нет? Вы уверены? Может, забыли упомянуть? Или… — он пожал плечами, — огонь, время… металл мог… — Штифты и пластина из медицинского титана, сержант, — перебила его Катерина, голос дрожал, но был тверд. Она вспомнила, как Алек, уже сняв гипс, пугал ее историями об операции: «Просверлили кость, Кэт, как дерево! Вставили шурупы! Я теперь Терминатор!». И это противоречит мертвым строчкам протокола. Тень упала на стойку. Она подошла бесшумно, как призрак в идеально отутюженном брючном костюме цвета мокрого асфальта. Высокая, худощавая, с лицом, высеченным из сланца — резкие скулы, тонкие губы, глаза темные и невероятно усталые. На поясе — полицейский значок, тусклый под люминесцентными лампами. Запах сигарет, едкий и навязчивый, обволакивал ее, как аурой. — Здравствуйте, — голос был низким, хрипловатым — голос курильщика со стажем. В нем не было ни тепла, ни нетерпения. Только профессиональная пустота. — Чем можем помочь? Катерина вскочила со скамьи, сердце колотясь где-то в горле. В руках бессознательно комкался шарф — единственная защита от холода, идущего теперь не только от воспоминаний, но и от этого ледяного взгляда. — Да, я бы хотела поговорить с детективом Чарльстоном, — выпалила она, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Он вёл дело моего брата — Александра Майкла Грейса. Полтора года назад. Женщина-офицер — значок гласил: Лейтенант Роу, даже бровью не повела. — Извините, — ее тон был плоским, как стена. — У нас не работает детектив с такой фамилией. Никогда не работал. Холодный укол страха пронзил Катерину глубже любого клыка. — Но… он показал нам тело! Мне, родителям! — Голос сорвался на крик. Она увидела вновь ту комнату — стерильную, страшную, запах формалина, белый саван на столе, и человека в дорогом костюме с цепким взглядом, представившегося детективом Чарльстоном. — Он был здесь! В этом участке! Лейтенант Роу наклонила голову, ее темные глаза сузились, впервые проявив нечто, кроме пустоты. Оценка ее состояния. — Это было точно не в этом участке, мисс Грейс, — произнесла она медленно, подчеркивая каждое слово. — Когда именно это было? И что вас заставило… вспомнить о переломе руки только сейчас? «Вспомнить». Словно память о брате — нечто, что можно легко стереть или подделать. Катерина почувствовала ледяную волну паники. Она вцепилась в шарф, как в якорь. — Полтора года назад, — прошептала она, делая шаг вперед, в ее глазах — немой ужас и мольба. — Лейтенант, пожалуйста… Я просто… я только что вспомнила детали о его травме. Может, это упущение. Недочет в протоколе. Можно ли… взглянуть на заключение о смерти? На отчет патологоанатома? Хотя бы для моего спокойствия? Ради памяти брата. Молчание лейтенанта Роу длилось вечность. Ее взгляд скользнул по лицу Катерины, по ее дрожащим рукам, по фотографии на телефоне. Запах сигарет казался гуще. Потом она кивнула. Один резкий кивок. — Хорошо. Пойдемте. Она повернулась и пошла по серому коридору, не оглядываясь. Катерина последовала за ней, ноги ватные. Знакомый путь. Знакомый ужас. Запах. Сначала — пыль, старость, дешевый кофе. Потом — резкая, режущая носоток нотка дезинфекции. И под ней — сладковато-тяжелый, неизгладимый запах смерти и химии. Он вползал в легкие, вызывая рвотный спазм. Двери с надписью «МОРГ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.» Лейтенант Роу открыла тяжелую стальную дверь. Ледяной воздух ударил в лицо, заставляя Катерину сморщиться и подавиться. Внутри царил странный полумрак, нарушаемый лишь лампами над металлическими столами. У одного из них стоял человек в зеленом халате и маске, опущенной на подбородок. Ледяное безразличие патологоанатома Томаса, его плоский голос — «Нет упоминания… может, невнимательно осмотрели» — повисло в стерильном ужасе морга тяжелее запаха формалина. Катерина открыла рот, чтобы вскрикнуть о штифтах, о титане, о живом воспоминании брата, пугающего ее историями об операции… Но лейтенант Роу была быстрее. — Я понимаю, — ее хриплый голос звучал не сочувствием, а усталым цинизмом тюремного надзирателя. Ее темные, запавшие глаза скользнули по лицу Катерины, оценивая трещины в ее самообладании. — Вы хватаетесь за соломинку. Прошло время. Горе… оно играет с разумом. — Она сделала паузу, выпуская призрак сигаретного дыма в ледяной воздух. — Я видела, как надежда сводит с ума сильнее любой горячки. Отпустите это, мисс Грейс. Ради себя. Слова были приговором, вынесенным системой. Отпусти. Забудь. Смирись. Катерина кивнула, механически, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она позволила вывести себя из морга, из участка, в серый, давящий свет Хэмпшира. За спиной щелкнула тяжелая дверь. Запертая правда. Она прислонилась к холодному металлу своей машины, лоб прижала к стеклу. В кармане — телефон, а в нем — улыбающийся Алек с гипсом. Ее Алек. Не тот безымянный труп в протоколе. Слезы жгли глаза, но не проливались. Их сменила ледяная ярость. Она вытащила телефон. Палец дрожал, набирая номер Сета. Голос сорвался на первом же слове: — При осмотре… — она сглотнула ком, садясь в машину, отстегивая куртку, как сбрасывая оковы участка, — …перелома обнаружено не было. Ничего, Сет. Как будто… как будто его никогда и не было. На другом конце — гулкая тишина. Потом тяжелый, как удар молота, вздох. — Значит, подмена, — голос Сета был низким, лишенным всяких сомнений. — И не просто подмена, Катерина. Тело… его сожгли. — И что? — Она замерла, ключ зажигания зажат в белых пальцах. Слово «сожгли» ударило по сознанию, как физическая боль. — Да, — подтвердил Сет, и в его тоне звучала глубокая, знающая горечь. — Кто-то подложил другое тело, — мужчина тяжело вздохнул, продолжая, — так ещё и убили, как вампира. Чтобы точно убить их надо сжечь тело, кто-то хотел убедить всех, что Алек мёртв или был вампиром. Катерину оглушило. Не звуком, а осознанием, разрывающим реальность. Мир за окном — снег, дорога, унылые дома — поплыл, потеряв смысл. Сердце бешено колотилось, гнало адреналин в ледяные вены. — Кому?.. — прошептала она, заводя двигатель. Рычание мотора казалось чужим, далеким. — Кому это было нужно? И почему… Монтифер? Как все это связано? — Всё связано с Монтифером, — ответил Сет с убийственной уверенностью. Его голос стал резче, тревожнее. — Катерина, слушай внимательно. Ты в опасности. Тот, кто это провернул с Алеком… он не остановится. Он уже убил, чтобы замести следы. Если ты близко… Он не договорил. Не нужно было. Картины всплыли сами: подложное тело, сожженное дотла. Пропавший детектив Чарльстон. Архивы со ста погибшими. Слова Сета врезались в сознание Катерины, как ледяной кинжал. «Кто-то подложил другое тело… убили, как вампира… чтобы точно убить их надо сжечь…» Она бросила телефон на пассажирское сиденье, резко включила передачу и выехала на пустынную дорогу, ведущую обратно к Монтиферу. Шпили колледжа, видневшиеся вдали на холме, больше не казались местом учебы. Они были цитаделью лжи. Крепостью, за стенами которой скрывалась тайна брата. По дороге мозг лихорадочно работал, складывая кусочки мозаики: 1. Подмена тела: Кто-то с доступом к моргу или полиции. 2. Сожжение: Явный признак «вампирского» протокола устранения. Значит, убийцы знали, что они убивают. Или хотели, чтобы все так подумали. 3. Монтифер: Центр паутины. Архивы. Дома. 4. Алек: Жив? Или мертв по-настоящему теперь? И если жив… где он? И почему его преследовали? Возвращение в Монтифер было похоже на погружение в аквариум с мутной водой. Веселье предрождественья билось о стекла витрин, о смех студентов, но до Катерины доносилось приглушенно, как сквозь толщу. Она двигалась на автопилоте, тело требовало топлива после адреналинового шторма в Хэмпшире и ледяной пустоты морга. Кафе кампуса, обычно шумное, встретило ее благословенной полупустотой. Угол у окна, чашка крепчайшего кофе и тарелка с чем-то съедобным — островок ложного спокойствия. Механически поднося вилку ко рту, она раскрыла тяжелый фолиант — «Граф Майкл Монтифер». Слова плыли перед глазами, не цепляя сознание, но одно предложение пробилось сквозь туман:

«Граф Майкл Монтифер был необычайно умным человеком, обладал состраданием и всегда хотел помочь людям, пользуясь своим происхождением…»

Сострадание. Слово казалось чужим, ядовитым в контексте книги о создателе университета вампиров. Помогал бедным? Строил университет для жаждущих знаний? Зародил стипендию для неимущих? А что он подписывал в своих секретных кабинетах? Приказы о «кремации» неугодных? Согласие на подмену тел? Ирония кольнула остро. Основатель-идеалист, чье имя теперь прикрывало паутину лжи и смерти. — Привет. Голос заставил ее вздрогнуть. Джереми Мейсон стоял у стола, его лицо было лишено привычной легкой насмешки. В глазах читалась искренняя, не отрепетированная тревога. Он сел напротив без приглашения, его движения были немного скованными. — Привет, — ответила Катерина, откладывая книгу. Она заставила губы растянуться в подобие улыбки. — Твоими молитвами, все еще помню. — Она кивнула на свой лоб, намекая на угрозу медкорпуса. Напряженная морщинка между его бровей разгладилась. Он выдохнул — глубоко, с заметным облегчением. — Я так переживал, Катерина, — он провел рукой по лицу, и в этом жесте была усталая человечность, которую она давно не видела. — После той ночи… после того, как Карлос тебя увел… Я не знал… — Он замолчал, не решаясь выговорить страх вслух: «Не знал, вернешься ли ты вообще. Не знал, что с тобой сделали.» Катерина отпила глоток обжигающего кофе, изучая его через пар. Друг детства. Не вампир-Джереми. Просто Джереми. Испуганный за нее. Возможно, единственный, кто сейчас понимал тень настоящей опасности, даже не зная ее масштабов. — Сильно досталось от Карлоса? — спросила она осторожно, опуская взгляд на чашку. Джереми покачал головой, его удивление казалось подлинным. — На мое удивление — нет. Выговор, конечно. Суровый. Но… без последствий. Без наказания. — Он пожал плечами, его взгляд скользнул к книге. — Интересно? — Он кивнул на фолиант, явно пытаясь сменить тему, увести разговор от опасного берега. — Иначе бы не читала, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. Только горечь. Они говорили о пустяках. О холоде, накрывшем кампус. О предстоящих каникулах. О бессмысленности последних пар перед праздником. Разговор тек легко, как в старые времена, до вампиров, до секретов, до пропасти между ними. Когда кофе был допит, а еда — механически съедена, Джереми поднялся. — Проводить? Уже темнеет. Катерина кивнула. Они шли по заснеженным дорожкам, редкие фонари отбрасывали длинные, пляшущие тени. Молчание между ними было густым, как вечерний туман, но лишенным прежней остроты. Снег хрустел под ботинками Джереми и ее сапогами, единственный звук в застывшем мире. Тени от редких фонарей вытягивались, сливались, танцевали на белом покрывале кампуса — длинные, искаженные силуэты, напоминавшие Катерине о других тенях, невидимых, но куда более реальных. Джереми не заполнял тишину пустыми словами. Его присутствие было просто… фактом. Твердыней в бурном море ее мыслей. Он не спрашивал о Хэмпшире, о ее внезапном исчезновении, о бледности, которую не могла скрыть даже под слоем морозного румянца. Он просто шагал рядом, его плечо иногда почти касалось ее плеча, излучая неловкое, но искреннее тепло. У порога ее общежития он остановился. Его лицо в свете фонаря казалось светлее, без привычной маски иронии или скрытой угрозы. — Заходи, — сказал он просто. — И… если что… — Он запнулся, ища слова, не нарушающие хрупкое перемирие. — Я рядом. В прямом и переносном смысле. — предложение помощи — мост через пропасть. — Спасибо, Джер, — Катерина кивнула, и в ее голосе прозвучала настоящая, усталая благодарность. За эту мимолетную нормальность. За то, что он не стал монстром в этот миг. — Спокойной ночи. — Спокойной, Кэт. — Он повернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в вечерней синеве, оставив ее одну под холодным светом подъездного фонаря. Комната встретила ее благословенной тишиной. Поппи, видимо, задержалась где-то на предпраздничных посиделках. Катерина сбросила куртку, сапоги, осталась в свитере и джинсах. Свет она не включила. Полумрак, проникающий с улицы, был ей в новинку. Здесь не было назойливых вопросов, сочувственных взглядов или притворного веселья. Она подошла к столу. Там лежал подарок Карлоса — кожаный фотоальбом, хранящий украденные мгновения нормальной жизни. Рядом — тяжелая книга о графе Монтифере, благородном основателе, чье имя теперь казалось памятником лицемерию. И телефон. Экран погас, но она знала, что там — улыбающийся Алек в гипсе. Вместо этого она потянулась к книге. Страница все так же лежала открытой на описании благородных деяний графа Майкла:

»…всегда хотел помочь людям, пользуясь своим происхождением. В молодости он помогал учиться бедным ребятам… загорелся идеей открыть учебное заведение… стипендия его имени…»

Сострадание. Знания. Равенство. Великие слова. Катерина провела пальцем по строчкам. Как далек был этот идеалист от реальности своего детища! Его университет стал фасадом. За готическими шпилями и традициями скрывался другой Монтифер. «Алек», — мысль ударила острой болью. «Что ты нашел здесь? Что привело тебя в эту ловушку? И кто… кто решил стереть тебя не только из жизни, но и из памяти?» Она откинулась на стул, закрыв глаза. Слова лейтенанта Роу висели в сознании Катерины, как ядовитый иней. Ее совет. «Забудь. Смирись». Пусть правда сгниет вместе с подмененным телом. Запах сигарет и формалина въелся в память, смешиваясь со сладковато-тяжелым духом морга. Она открыла глаза в темноте комнаты, пытаясь прогнать образы. В этот момент запищал ее телефон. Громко. Резко. Разрывая тишину, как нож. Она вздрогнула, чуть не выронив аппарат. На экране горело не имя Сета. Не Поппи. Не Джереми. Неизвестный номер. Ледяной холод пробежал по спине. Они знают. Они всегда знают. Сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. Палец дрожал над кнопкой. Открыть? Игнорировать? Но игнорирование не остановит их. С глухим стуком сердца она провела пальцем по экрану и смотрела как видео прогружается в сообщении. Катерина сидела, сжимая телефон так, что корпус трещал. Страх боролся с яростью. Отчаяние накатило волной. «Зачем продолжать лезть?» — шептал внутренний голос. Алек… «Алек, наверное, давно пепел. Сожги телефон. Сожги альбом. Забудь. Выживай». Она поднесла телефон к краю стола, готовая швырнуть его в стену, разбить вдребезги вместе с проклятым видео, боясь его посмотреть. Но пальцы не разжались. Вместо этого, движимые глубинным инстинктом сестры, она нажала кнопку. Экран вновь ожил. Видео, на котором прогрузилась картинка лица Алека. Она тыкнула в в него, задерживая дыхание. Алек. Его лицо заполнило экран. Родное. Но… не совсем. Что-то было в чертах — резче? Глубже тени под глазами? Напряжение в скулах, которого раньше не было. Он начал говорить, и Катерина замерла. — Я вампир. Слова ударили, как молот по стеклу. Мир сузился до экрана. До его губ. Он приподнял верхнюю губу. Клыки. Не игривое подобие на вечеринке Пум. Не бутафория. Настоящие. Заостренные, чуть длиннее остальных, блестящие в свете настольной лампы. Катерина рвано выдохнула, воздух свистом прошел сквозь сжатое горло. Она ничего не слышала дальше. Пальцы дрожали, тыкая в экран, перематывая назад. К началу. Нужно услышать. Нужно. — Я вампир, — повторил Алек на экране, демонстрируя клыки с горькой усмешкой, лишенной прежнего братского озорства. — Ох, мои эмоции сейчас — это буря. Злюсь в разы быстрее, радуюсь сильнее… — Он нервно прошелся по комнате в колледже, где жил раньше, его движения были слишком быстрыми, слишком плавными, как у хищника в клетке. — …а жажда лишь усугубляет положение дел. Пришлось прекратить общение с тобой Сет, ведь ты сразу догадаешься обо всем. Да и желание впиться тебе в шею явно будет мешать нашей дружбе. Катерина сглотнула. — Как я обратился? — Алек остановился, смотря прямо в камеру. Его глаза, всегда такие живые, теперь горели странным внутренним огнем — смесью ужаса, возбуждения и отвращения к себе. — Пришлось поверить нашим находкам. Оказалось, мы правы. Чесночное масло… — он горько усмехнулся, — да, представь, брат, старая сказка работает. Но не съеденное, а введенное под кожу. Эксперимент над самим собой. Отчаяние. — Он провел рукой по лицу, жест был полон усталости веков, а не двадцати лет. — Сработало. Чесночное масло. Инъекция. Катерина впилась в экран. И он… добровольно обратился? Отчаяние? Что он нашел? — Но больше всего злят эти идиотские правила Монтифера! — Голос Алека сорвался на крик, полный ярости и бессилия. Он снова зашагал. — Какого черта я вообще должен выбирать дом?! Это не университет, Сет, это зверинец! Клетки с табличками! Но… — он сдавленно выдохнул, останавливаясь, — лишь бы от меня отстали. Лишь бы дали… время. Подумать. Назвал Пум. Все равно я ненадолго задержусь в стенах университета… — Он замолчал, его взгляд стал отрешенным, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Видео резко оборвалось. Тишина после видео была не пустотой, а вакуумом, высасывающим воздух, звук, саму способность мыслить. Катерина сидела, уставившись в потемневший экран, где только что исчезло лицо брата-чудовища. Его слова — я вампир, чесночное масло, инъекция, зверинец — бились внутри черепа, как пойманные птицы, разрывая плоть сознания острыми когтями. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в короткие, хриплые всхлипы. Мозг отказался. Отказался соединить улыбающегося Алека с этим существом с клыками и глазами, полными древней ярости и отчаяния. Отказался принять, что ее брат добровольно шагнул в эту бездну. Эксперимент над самим собой. Он сам выбрал это. Мысль пробилась сквозь шок, ледяная и режущая. Он стал одним из них. Добровольно. Не жертва. Не похищенный. Добровольно. И выбрал «Пум». Дом Карлоса. Карлос знал? Он должен был знать! Карлос знал, кто был Алек. Знает, что она его сестра. И… что? Играет в кошки-мышки? Звонок телефона разорвал тишину, как выстрел. Катерина вздрогнула так сильно, что телефон выскользнул из онемевших пальцев и упал на одеяло. Сердце бешено колотилось, глотая ледяные глотки воздуха. На экране горело: МАМА. Нормальность. Ей нужно было стать той Катериной, которая не видела вампиров, архивов смерти, брата с клыками. Которая просто скучает по дому перед Рождеством. Она поднесла дрожащую трубку к уху, вымучивая из себя ровный тон: — Да, мам. — Привет, милая! — Голос Трули Грейс звенел, как рождественский колокольчик, наполненный теплом и беспечностью, которые теперь казались Катерине из другой вселенной. — Решила, где будешь отмечать Рождество? Папа волнуется, хочет знать, встречать ли тебя в аэропорту или… Катерина замерла. Рождество. Семья. Традиции. Все это разбилось вдребезги о правду об Алеке. Мысли метались: Алек вампир. Она сглотнула ком в горле, цепляясь за первое, что пришло в голову — предложение Чэда. — Да, — голос звучал чужим. — Я… соглашусь на предложение Чэда. Поеду к нему. Друг детства. Нормальный парень. Без клыков. Островок спасительной лжи. — Хорошо! Я так рада, что вы снова дружите! — Трули защебетала о елке, подарках, бабушкином пироге. Каждая фраза была иглой, вонзающейся в открытую рану. Катерина слушала, кивала в пустоту, поддакивала, пока в голове рефреном билось одно слово: ВАМПИР. ВАМПИР. ВАМПИР. Разговор длился вечно. Катерина мысленно благодарила мать за этот мучительный, спасительный поток банальностей, за то, что он на время заглушал крики ужаса внутри. Они попрощались как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Поппи, неся с собой вихрь морозного воздуха, запаха корицы и громкого, беззаботного веселья. — Кэт! Ты не поверишь! — Поппи сбросила розовую пуховку, ее лицо сияло. — На площади поставили гигантскую ледяную горку! И Тайлер Ривера… ой, он такой смешной в шапке с оленьими рогами!.. — Она болтала, не замечая мертвенной бледности ее лица. Поппи щебетала, как воробей, выпавший в снег, ее слова о ледяной горке и Тайлере в оленьих рогах были ярким, бессмысленным шумом. Катерина кивала, улыбалась сквозь оцепенение, но внутри бушевал ледяной ураган. Видео Алека, его клыки, его отчаяние — все это слилось в одну оглушающую мысль, пробившуюся сквозь шок: «Если Алек смог стать вампиром… то смогу и я.» Мысль была не вопросом, а приговором. Жестокой логикой, вытекающей из слов Сета, сказанных когда-то: «Вампирами не становятся — они рождаются вампирами. Предрасположенность. Которая проявляется, как пубертат у обычных людей». Алек нашел триггер. Чесночное масло. Но без предрасположенности, у него бы ничего не вышло… она передается по крови. Катерина почувствовала, как ледяная волна поднимается от копчика к затылку. Ее собственная кровь внезапно казалась чужой, потенциально ядовитой. Она смотрела сквозь Поппи, видя не розовощекую подругу, а лица родителей. Мама. Трули Грейс. Вечная оптимистка, пахнущая пирогами и духами с ноткой лаванды. Ее теплые руки, ее смех… Могла ли она скрывать эту тайну? Этот голод? Нет. Невозможно. Нелепо. Папа. Мэттью Грейс. Сдержанный, надежный, с вечными следами усталости на лице от работы. Его спокойный взгляд… Мог ли он? Или оба? Была ли их семья… не семьей, а гнездом? Ложью с самого начала? Алек узнал? Его «эксперимент» был попыткой контролировать наследственность, а не обрести ее? — …и он такой неуклюжий был, прямо с разбегу на пузо съехал! — Поппи залилась смехом, хлопая в ладоши, и этот звук вернул Катерину в комнату с резкой, болезненной четкостью. Она фокусировалась на губах подруги, пытаясь уловить смысл, но в голове гудело только: ГЕНЫ. КРОВЬ. ВАМПИР. Это объясняло всё. Ее странное, необъяснимое притяжение к Карлосу — не просто гормональный всплеск или страх перед силой. Это мог быть зов подобного к подобному. Ее острое чутье, позволившее найти секреты колледжа. Ее ярость. Ее нечеловеческую выносливость после ночи в подвале. Даже ее отвращение и одновременно жгучий интерес к вампирам кампуса — это могла быть внутренняя борьба с собственной природой. Как у Алека. «Злюсь в разы быстрее, радуюсь сильнее». — Катерина? — Поппи наконец замолчала, ее брови поползли вверх от беспокойства. Она наклонилась, заглядывая в глаза подруге. — Ты как будто… призрака увидела. Все в порядке? Опять зачиталась? — Она ткнула пальцем в тяжелый фолиант. Катерина заставила себя сделать глубокий вдох. Воздух обжег легкие. — Да… нет… — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Просто… устала. И мысли какие-то глупые. — Глупые? Мысли о том, что она может быть монстром по рождению? Мысли о том, что ее родители могли лгать ей всю жизнь? Или, что страшнее, не знать сами? — Может, чаю? — предложила Поппи, уже вскакивая. — Я принесла имбирных пряников! Развеем твои глупые мысли! Пока Поппи возилась с чайником, напевая рождественскую песенку, Катерина отвернулась к окну. Темнота за стеклом казалась теперь не пустотой, а зеркалом. В нем отражалась не ее привычное лицо, а лицо с тенью клыков, с глазами, горящими внутренним огнем Алека. Лицо потенциального чудовища. Наследница крови. Жертва роковой генетической рулетки? Одно слово эхом отдавалось в ее черепе, громче песенки Поппи, громче шума чайника, громче собственного бешеного сердца: Вампир.

***

Дом семьи Вайтов встретил Катерину ударом ностальгии, таким сладким и таким болезненным, что на мгновение перехватило дыхание. Он оставался неизменным — теплым, чуть старомодным, пропитанным запахом хвои, корицы и чего-то неуловимо детского: воска от полов, старого дерева, печеных яблок. Все те же потертые пледы на диванах, знакомые трещинки на потолочной лепнине, фотографии Чэда в смешных детских костюмах на стенах. Но сейчас, украшенный к Рождеству, он сиял магией. Гирлянды мерцали мягким светом в сумерках, отражаясь в шарах на пушистой елке, увенчанной потрепанной ангельской фигуркой. Огромный венок на двери, ленты, мерцающие огоньки в окнах — все это создавало ощущение защищенной, нерушимой нормы. Сердце Катерины дрогнуло, ответив на этот свет радостным, но хрупким трепетом. Здесь, в этом уюте, среди этих стен, хранивших столько ее детских смехов и слез, казалось невозможным, что где-то существуют вампиры, архивы смерти и брат с клыками. — Катерина! Дорогая моя! — Моника Вайт растворилась в дверном проеме, как теплый вихрь. Ее объятия были плотными, пахнущими ванилью и материнской безусловной любовью. — Замерзла? Иди, иди скорее! Я так по тебе соскучилась! — Она отстранилась, держа Катерину за плечи, ее глаза сияли влажной нежностью. — Словно и не уезжала ты в свою Атланту! Все та же наша девочка! Эти слова, это прикосновение — они создали иллюзию. Иллюзию того, что она действительно никогда не покидала этот дом, этот уют, эту простоту. Что она — просто Катерина Грейс, вернувшаяся домой на праздники. За большим круглым столом, застеленным нарядной скатертью и уставленным рождественскими яствами — индейкой, клюквенным соусом, пышащими пирогами — атмосфера была гипнотически мирной. Свечи горели ровным пламенем, отражаясь в бокалах с искристым сидром. Чэд сидел напротив, его знакомое, доброе лицо было спокойным, он шутил с матерью, подкладывал Катерине лучшие куски. Моника излучала тепло, ее смех был звонким и искренним, заполняя комнату обычным человеческим счастьем. За окном падал мягкий снег, завершая идиллическую картину. Катерина ела, улыбалась, кивала, отвечала на вопросы о Монтифере — тщательно фильтруя каждое слово. Она чувствовала, как напряжение медленно тает в этом тепле, в этом свете, в этой знакомой любви. Мышцы спины, сжатые в тугой узел с момента поездки в полицию Хэмпшира, начали расслабляться. Смех Чэда над глупой шуткой был целительным. На мгновение, всего на мгновение, ей удалось отгородиться. Заслониться этим уютом, этой едой, этим ощущением принадлежности от жуткой реальности. «Будто и не существует никаких вампиров», — пронеслось в голове, сладкая, обманчивая мысль. Здесь, за этим столом, под мерцанием гирлянд, можно было почти поверить, что Монтифер — просто университет, Алек — просто пропавший брат, а клыки на видео — игра света или ее больная фантазия. Она отпила глоток сидра, сладковато-терпкая жидкость обожгла горло. Нет. Не здесь. Не сейчас. Моника положила ей на тарелку кусок теплого яблочного пирога с шапкой ванильного мороженого. — Ешь, солнышко, ты так похудела в этом своем колледже! — ее голос был полон искренней заботы. Катерина улыбнулась в ответ, поднимая вилку. Хрупкое перемирие с реальностью длилось. Здесь и сейчас, в сиянии рождественских огней, под материнским взглядом Моники, она могла быть просто гостьей. Просто Катериной. Просто человеком. Пока длился праздник. Пока не пришло время вернуться в Монтифер, к теням, к правде, к клыкам — как на лице брата, так и, возможно, таящимся в ее собственной крови. Но пока — только свет, тепло и обманчивая сладость мороженого на языке. Пока не прозвучал вопрос Моники, произнесенный с игривой хитринкой, но попавший в самую больную точку: — Милая, а как дела на личном фронте? — Миссис Вайт пригубила игристое из сверкающего бокала, ее глаза доброжелательно щурились. Прежде чем Катерина успела сформулировать хоть что-то нейтральное, Чэд фыркнул, отложив вилку. — О, с ним у нее явно все в порядке, — он бросил на подругу насмешливый, но по-дружески понимающий взгляд. — Его зовут Карлос. Пятикурсник. Имя прозвучало в уютной столовой, как удар гонга. Карлос. Не просто имя. Катерина почувствовала, как жар приливает к лицу, и инстинктивно прикрыла его ладонью. — Чэд! — прошипела она, больше от смущения перед Моникой, чем от злости на друга. Говорить о нем здесь, в этом безопасном мире, казалось кощунством. Моника Вайт, однако, излучала только материнское участие. Она накрыла своей теплой, чуть шершавой от работы ладонью левую руку Катерины. — Мы же семья, милая, — проговорила она мягко, но настойчиво. Ее взгляд скользнул к сыну. — Раз собственный сын скрывает свои любовные похождения, то хоть ты порадуй меня. Расскажи про этого Карлоса. Пятикурсник, говоришь? Интересно! Давление ее ладони было утешительным и требовательным одновременно. Катерина сжала руку Моники в ответ, ища опору. Как объяснить необъяснимое? Как описать притяжение, смешанное со страхом, благодарность за жизнь, данную как милость, и ужас от осознания, что он, возможно, знает правду о брате и является частью системы, уничтожившей его? — Было б чем радовать, — она выдавила грустную улыбку, надеясь, что в полумгле ее лицо не выдаст всей бури внутри. — Его и правда зовут Карлос. Он пятикурсник. Мы… общаемся немного. И он… — она запнулась, подбирая безопасные слова, — он правда мне нравится. Но боюсь, у нас ничего не выйдет. — Почему? — На лбу Моники обозначилась тревожная морщинка. Ее материнское чутье, казалось, уловило не просто подростковую драму, а глубину печали в голосе девушки. Катерина замерла. Потому что он вампир? Потому что он глава дома «Пум»? Потому что между нами пропасть из секретов, крови и запретов? Слова застряли комом в горле. — У него есть девушка, мам, — Чэд бросил спасательный круг, его голос звучал ровно, но Катерина поймала быстрый, понимающий взгляд. Он видел ее панику. — Они уже давно вместе. Серьезные отношения. Облегчение, смешанное с новой волной горечи, накатило на Катерину. Она кивнула Чэду, немой благодарностью светились ее глаза. — Ох, милая, — Моника глубоко вздохнула, отстраняясь и делая глоток вина. Ее взгляд стал задумчивым, немного печальным, но лишенным осуждения. — Отношения — это всегда штука сложная. Запутанная. Иногда кажется, что стена выше неба. — Она посмотрела на Катерину, потом на Чэда, и в ее глазах светилась негасимая вера в человеческое счастье, казавшаяся сейчас такой хрупкой. — Но кто бы что ни говорил, я глубоко уверена: в конце всех наших путаниц и сердечных бурь нас все равно ждет хэппи-энд. Просто… пути иногда бывают очень извилистыми. Под эти слова, полные простой, неистребимой надежды, они втроем подняли бокалы. Хрусталь звонко встретился. «За Рождество!» — сказала Моника. «За семью!» — добавил Чэд. Катерина лишь кивнула, пригубив сладкий сидр, чувствуя, как шипение пузырьков обжигает язык. Каждый пребывал в своих мыслях. Именно за эту волшебную способность Моники Катерина любила ее как вторую мать. Способность одной фразой, полной тепла и веры, перевести душераздирающую тему в спокойное русло, заставить на мгновение забыть о пропастях. О Карлосе. О вампирах. О клыках Алека и о клыках, которые, возможно, таились в ней самой. Волшебство Моники сработало, как всегда. Разговор мягко покатился к рецепту клюквенного соуса и смешным случаям из детства Чэда и Катерины. Напряжение в плечах девушки ослабло, уступая место теплой истоме сытости, сидра и семейного уюта. Именно в этот миг зазвонил телефон. Знакомый, но неожиданный в этой реальности звук. Катерина машинально потянулась к нему, предполагая мамин поздний звонок с уточнениями по поводу подарков. — Наверное, мама, — сказала она, уже поворачивая устройство экраном к себе, чтобы проверить. — Хочет с вами поболтать или спросить… Слова замерли на губах. На экране горело не имя «МАМА». Горело имя, от которого кровь ударила в виски, а сердце совершило болезненный кульбит в груди. КАРЛОС. — Что такое? — Чэд насторожился, мгновенно уловив изменение в ее позе, в расширенных глазах, в том, как пальцы сжали телефон. — Кэт? Моника, с ее материнской проницательностью, тоже заметила. Ее брови взлетели вверх. — Так чего же ты ждешь?! — воскликнула она, забыв про приличия, ее лицо озарилось живым, почти девичьим любопытством. — Отвечай быстрее! Не заставляй молодого человека ждать в Сочельник! Приказ Моники, смешной и властный, подействовал как щелчок. Катерина сглотнула ком в горле, ощущая, как ладони становятся липкими. Она поднесла дрожащий телефон к уху, нажимая кнопку ответа. Первый звук его голоса, даже сквозь помехи связи, ударил по нервам, как ток: — Привет, Катерина. — Голос был низким, бархатистым. Не телефонным, а очень близким. Лишенным обычной стальной нотки старшекурсника или тяжелой двусмысленности их последних встреч. В нем была… непривычная мягкость. — Привет, — проговорила она, вскакивая из-за стола так резко, что чуть не опрокинула бокал. Ей нужно было пространство. Воздух. Уйти от любопытных взглядов. Она почти побежала в маленькую гостиную, примыкавшую к столовой. — Что-то… случилось? — Ее собственный голос прозвучал сдавленно, предательски выдавая волнение. На другом конце короткая пауза. Она представила его — стоящим где-то в полумраке, может, у окна своей мрачной комнаты в Пумах, глядящим на падающий снег над кампусом. — Нет, — ответил он, и в этом одном слове не было лжи. Была простота. — Просто хотел поздравить тебя с праздником. Эти слова. Обычные. Такие, какие говорят миллионы людей в этот вечер. Но сказанные им — существом из другого мира, существом, чьи решения могли караться смертью или милостью, существом, в котором она запуталась в клубке страха, недоверия и непреодолимого притяжения — они обрели невероятный вес. Сердце Катерины забилось с такой силой, что она боялась, он услышит его стук в трубку. Тепло разлилось по щекам, противостоя ледяному страху, все еще сидевшему где-то глубоко внутри. — Спасибо, — прошептала она, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, за которым кружились снежинки. — И тебя… с Рождеством. — Она не спрашивала, как он узнал ее номер. Не спрашивала, почему он звонит. Этот мирный, человеческий жест в ночь чуда перевешивал все вопросы. Он просто поздравил ее. Как человек. Как… кто-то, кому она не безразлична. Они говорили недолго. Обычные слова о погоде, о празднике. Ничего важного. Просто тихий обмен рождественскими пожеланиями сквозь километры и пропасть между их мирами. Катерина улыбалась в темноту гостиной, не замечая, как за ее спиной, в дверном проеме столовой, маячили две фигуры. Моника и Чэд обменивались красноречивыми, хитрыми взглядами, полными немого восторга и «а я же говорила!». Их улыбки были широкими и беззастенчиво радостными, пока они «буравили» взглядами ее спину, читая по позе, по тихому голосу, по невольной улыбке то, что она пыталась скрыть. — Ладно, не буду задерживать, — голос Карлоса прозвучал тише, с легкой, неуловимой ноткой… сожаления? Или чего-то еще, такого же неуловимого, как снежинка, тающая на теплой коже. — Спасибо, что ответила, — добавил он, и в этих словах прозвучала неформальность, почти уязвимость, так не свойственная ему. — Наслаждайся вечером. С близкими. — Спасибо, — повторила Катерина, и слово вышло теплее, мягче. Мост из тишины и простых слов. — Ты… тоже. Найди свой праздник. Где бы ты ни был. Еще одно мгновение тишины в трубке — тяжелое, насыщенное всем несказанным. Она представила его дыхание, ровное и чуть замедленное, как у хищника в покое. Потом легкий щелчок. Он повесил трубку. Связь прервалась. Катерина стояла у окна, все еще прижимая телефон к уху, как будто эхо его голоса могло задержаться в пластике и металле. За стеклом снег продолжал свой тихий танец. Внутри же бушевала тихая буря. Его звонок… Это был человеческий жест. Почти робкий. Поздравление. Забота о ее празднике. Он просто хотел услышать ее голос в Сочельник. Эта мысль обожгла сильнее любого признания. — Ну что, милая? — Голос Моники, полный живого, неутолимого любопытства, заставил Катерину вздрогнуть. Она обернулась. Чэд и его мать стояли в дверях гостиной, их лица светились одинаково хитрыми, до краев полными радости улыбками. Они видели все: ее приливы краски, ее улыбку в темноте, ее застывшую позу у окна. Моника подмигнула. — Долгий был разговор для простых поздравлений? Звучало… тепло. Катерина опустила телефон, чувствуя, как жар снова заливает щеки. Она попыталась принять безразличный вид, но сердце все еще бешено колотилось, а на губах невольно играла тень той же улыбки, что светилась на лицах Вайтов. — Просто вежливость, — пробормотала она, проходя обратно к столу, стараясь избегать их восторженных взглядов. Моника фыркнула, звонко чокаясь со своим почти пустым бокалом. — Думаю, ты соврал про девушку, — заявила она сыну, ее глаза смеялись. Она кивнула в сторону Катерины, которая наливала себе воды дрожащей рукой. — Но ладно! Лезть не буду. Рождество — время чудес. И тайн. — Она подмигнула еще раз, полная непоколебимой веры в то, что где-то там, за снежной пеленой, для ее «второй дочки» уже пишется счастливый финал, несмотря на все «но».

***

Комната Чэда была капсулой детства — плакаты с группами, которые уже не слушают, пыльные трофеи за плавание, хаос книг и наушников на столе. Но сейчас, залитая лишь тусклым светом настольной лампы и мерцанием гирлянды за окном, она казалась ковчегом в бушующем море зимы. За стеклом метель выла, заметая улицу плотной, белой пеленой, стирая контуры мира. Внутри же было тихо, тепло от радиатора и комфортной близости двух людей, знавших друг друга слишком долго, чтобы нуждаться в лишних словах. Они лежали на широкой кровати, плечом к плечу, глядя в темное окно, где снежные вихри танцевали в свете фонаря. Катерина чувствовала тепло тела Чэда, слышала его ровное дыхание. Это была тихая передышка после рождественского веселья и душевного шторма. Но правда об Алеке горела у нее внутри, как раскаленный уголек, не давая покоя. — Чэд? — ее голос прозвучал тихо, нарушая гипнотический гул метели за окном. Он повернул голову, его рыжие волосы торчали смешно на подушке. — Мм? Она приподнялась на локте, поворачиваясь к нему. В полумраке ее лицо было серьезным, почти строгим. Тень от гирлянды играла на ее скулах. — Есть одна вещь… — она сглотнула. — Которую я еще не рассказала. Даже Сету. Вообще никому. Чэд насторожился. Он видел это выражение — глубину и боль, которую она обычно прятала за сарказмом или отстраненностью. Он приподнялся, опираясь на локоть, зеркаля ее позу. Их лица теперь были близко. — Говори, Кэт. Что случилось? Катерина отвела взгляд, нервно крутя серебряное кольцо на пальце. — Алек… — имя прозвучало как стон. — Он… он был вампиром. Сам стал. Добровольно. — Она посмотрела на Чэда, ловя его реакцию. — Это значит он может быть жив? Глаза Чэда широко распахнулись. Не от страха. От чистого, оглушительного шока. Он молчал несколько секунд, переваривая слова. Метель за окном выла громче. — Обалдеть, — наконец выдохнул он, его голос был хриплым. — Но… как? Как он… стал? Это же не насморк! Катерина сжала кольцо так, что металл впился в кожу. — Он вколол чесночное масло. Эксперимент. Нашел способ. — ее голос дрогнул. Она вспомнила глаза Алека на видео — полные ужаса и возбуждения. — Получается… — она сглотнула ком, — …в нашей семье есть гены вампиров? Как Сет говорил? Если он смог… то и я… или мама, или папа… — Голос ее сорвался на шепоте, полном ужаса перед этой возможностью. Чэд не ответил сразу. Он смотрел на нее, его мозг явно лихорадочно работал, сопоставляя факты, слова Сета, странности ее поведения последние месяцы. Потом он медленно кивнул. Шок в его глазах сменился ясностью и принятием. — Если верить рассказам Сета… то да. Похоже, так оно и есть. — Он сделал паузу, его взгляд стал невероятно серьезным, теплым. Он положил руку поверх ее руки, все еще сжимавшей кольцо. — Но слушай, Катерина Грейс. — Его голос окреп. — Это ничего не меняет. Ни черта. Ну, ладно, может, диету поменяешь, — он попытался шутить, но в глазах не было смеха, только непоколебимая уверенность. — Даже если ты станешь ходячей стервой с клыками и жаждой кровавого коктейля… ты останешься той же Катериной Грейс. Упрямой, любопытной до беды, вечно лезущей не в свое дело, — он усмехнулся, — и моей лучшей подругой. Всегда. Клянусь моей рыжей шевелюрой. Слова были простыми. Глупыми, даже. Но они прозвучали как заклинание. Как щит против тьмы, страха и сомнений в собственной природе. Катерина почувствовала, как что-то сжимающее грудь ослабляет хватку. Глаза наполнились влагой. Не от горя. От облегчения. От того, что ее приняли. Что он не отшатнулся. — Спасибо, рыжик, — она прошептала, голос срываясь. И прежде чем слезы успели упасть, она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его теплую, знакомую футболку. Он обнял ее крепко, по-братски, одной рукой гладя ее спину, как когда-то в детстве, после падения с велосипеда. Они лежали так, пока метель выла за окном, рисуя причудливые, мимолетные узоры на темном стекле. Катерина слушала стук сердца Чэда — ровный, человеческий, надежный. В этой тишине, в этом тепле, с правдой, наконец высказанной и принятой, мир казался менее враждебным. Алек мог быть жив. В ней самой могла дремать тень вампира. Но здесь и сейчас, с другом детства, крепко держащим ее за руку в бушующей ночи, она была просто Катериной. И этого, возможно, было достаточно, чтобы встретить любую бурю. Или любое превращение. Тишина после ее признания была плотной, уютной, наполненной лишь завыванием метели за стеклом и мерцанием гирлянды, отбрасывающей танцующие тени на стены комнаты детства. Катерина лежала, уткнувшись лицом в футболку Чэда, чувствуя его ровное дыхание и крепость объятия — якорь в море ее собственных откровений. Его принятие было щитом против страха перед генами, вампирами и тенью брата. Потом он вздохнул. Глубоко. Не расслабленно, а слегка напряженно. Его рука, гладившая ее спину, замерла. — Катерина, — его голос прозвучал тихо, но с новой, незнакомой нотой. Серьезностью, граничащей с уязвимостью. — Тут такое дело… — Он замялся, опуская голову так, что его рыжие пряди упали на лоб. Она почувствовала, как его сердце под ее щекой забилось чуть быстрее. — Мне тоже надо тебе кое-что рассказать. Важное. Катерина приподнялась, чтобы увидеть его лицо. В тусклом свете оно было необычно сосредоточенным, почти испуганным. Она знала это выражение — так он выглядел перед прыжком с самой высокой скалы в детстве или перед признанием, что разбил вазу Моники. И вдруг, видя его страх, его трудный поиск слов, ее озарило. Ярко и внезапно. Она рассмеялась. Легко, почти весело, сбрасывая остатки тяжести. — Чэд Вайт, — она покачала головой, улыбка играла на ее губах. — Если ты хочешь сказать, что ты гей, то расслабься. Я в курсе. Его глаза широко распахнулись, отражая мерцание гирлянды и чистейший шок. Щеки вспыхнули ярким румянцем. — К-как?! — выдохнул он, отстраняясь на дюйм. — Откуда? Я же… я никогда… Катерина пододвинулась ближе, снова кладя голову ему на плечо, ее смех стих, сменившись нежной усмешкой. — Я поняла это ещё в одиннадцать, — проговорила она тихо, глядя в темноту комнаты. — Когда мы оба вздыхали по одному и тому же красавчику-актеру на плакате у меня над кроватью. Помнишь? — Она почувствовала, как он напрягся. — А потом… поцелуй с Лизой Кэннинг в двенадцать лет. Ты скривился так, будто тебе подсунули лимон вместо конфеты. — Она усмехнулась снова. — И… да, сложно было не замечать твой ревностный взгляд, каждый раз, когда кто-то упоминал Джереми. Особенно когда он крутил вокруг меня. Ты буквально зеленел. Чэд издал стон, смешанный со смешком облегчения и смущения. Он снова обнял ее, но теперь его объятия были расслабленными, свободными от груза. — Блин, Кэт, — прошептал он. — Ты жутко наблюдательная. Даже слишком. — Он помолчал, его пальцы бессознательно перебирали край ее свитера. — Я влюбился в него… черт, еще в четырнадцать. Когда он перестал быть просто соседским другом и стал… ну, Джереми. С его дерзкой улыбкой и вечной уверенностью. — Голос его стал тише, задумчивее. — А когда он резко перестал со мной общаться в конце первого курса… я подумал, что он обо всем догадался. И испугался. Или ему стало противно. Катерина вздохнула, глядя на браслет на своей руке. Блеск металлической застежки казался холодным и обманчивым в полумраке. — К сожалению, Джер чуть слепее, чем кажется, — проговорила она с легкой горечью. — Или просто слишком занят своими… тайнами. — Она не стала уточнять, какими. — А может… — она пожала плечами, прижимаясь ближе к теплу друга, — …это и к лучшему. Как сказала твоя мама: в конце концов, нас всех ждет хэппи-энд. Просто пути извилисты. Чэд рассмеялся, настоящим, свободным смехом, который разогнал последние тени его смущения. — Мама фигни не скажет, — согласился он, его голос снова стал теплым и уверенным. — Думаю, она тоже давно догадывается. Просто ждет, когда я сам созрею. Она же Моника Вайт, она все видит. Они помолчали, слушая вой ветра. Потом Катерина подняла глаза, встретив его взгляд в полумгле. — Завтра я пойду встречусь с Сетом, — сказала она тихо. Решимость звучала в ее голосе. — Просто проведу с ним время — как с другом. Чэд помрачнел. Его пальцы непроизвольно сжали ее руку. — Надеюсь, ты не ошибаешься на его счет, — прошептал он. В его глазах светилась тревога, более глубокая, чем просто забота о подруге.

***

Солнце, ослепительно яркое после ночной метели, превратило Хэмпшир в сверкающую ловушку. Снег лежал нетронутыми сугробами, искрясь миллиардами алмазных граней, слепя глаза. Воздух был хрустально-чистым и ледяным, обжигающим легкие при каждом вдохе. Катерина шла по знакомым улицам родного района, ее сапоги утопали в рыхлой белизне, оставляя глубокие следы — первопроходца в застывшем мире. Мало что изменилось. Те же кирпичные дома с подслеповатыми окнами, те же заборы, утонувшие в снегу. Новые лица мелькали за стеклами машин или торопливо проходили мимо, окутанные паром дыхания, но душа места оставалась прежней — тихой, немного сонной, пропитанной памятью. И вот он. Дом. Песочного цвета фасад, знакомый до каждой трещинки в штукатурке, до формы дымохода. Он стоял, засыпанный снегом, как уснувший великан. Катерина остановилась напротив, сердце сжалось от острой, сладкой боли. Радость, что родители не продали его, смешалась с горечью. Раньше в это время он сиял: гирлянды, которые мама так любила развешивать с педантичной точностью, фигурки оленей на лужайке, смешной снеговик с морковкой от папы. Теперь — пустота и белизна. Клумбы, бывшие гордостью Трули, ее «маленькой точкой рая», как она говорила, были лишь безымянными буграми под снегом. Ни игрушек, ни огней. Только тишина и следы времени. Тяжелый вздох вырвался из груди Катерины, превратившись в облако пара. Дом был здесь, но жизнь ушла. Она двинулась дальше, холод пробирал даже сквозь теплую куртку. Пальцы в перчатках немели. Старое кафе «У Виолетты» стало маяком спасения. Колокольчик над дверью звякнул знакомо, как в детстве. Тепло, запах свежемолотого кофе, жареного бекона и сладкой выпечки окутал ее успокаивающим одеялом. Она сбросила куртку, шапку, шарф на вешалку, чувствуя, как лед в жилах начинает таять. Столик у окна, их старый, заветный уголок, где они с Чэдом и Джереми просиживали часами за картошкой фри и кока-колой, обсуждая глупости и мечтая о будущем. Официант, новый, молодой, принял ее заказ. Она устроилась, глядя на улицу, на людей, спешащих по своим делам в сверкающем зимнем царстве, пытаясь поймать призрачное ощущение беззаботности прошлого. Звук. Не громкий, не резкий. Вибрация в кармане джинсов. Катерина нахмурилась, доставая телефон. Это был не ее основной. Это был старый, потрепанный смартфон Алека. Она его не выключала. Надеялась? Боялась? Он был мертв, как его номер. Или должен был быть. Экран светился холодным синим светом. Уведомление о сообщении. Неизвестный номер. Пальцы, только что отогревшиеся, снова похолодели. Сердце замерло, потом рванулось в бешеный галоп. Снова. Она тыкнула в экран, разблокируя его дрожащим пальцем. Сообщение открылось. Короткое. Жестокое в своей простоте:

«В семь вечера. Дом семьи Грейс.»

Катерина замерла. Воздух перестал поступать в легкие. Глаза бегали по строчкам, снова и снова, как будто от повторения смысл должен был измениться. Десять раз. Может, больше. В семь вечера. Сегодня. Совсем скоро. Дом семьи Грейс. Ее пустой, замерзший дом детства. Тот самый, что она только что видела, покрытый снегом и молчанием. Кто? Кто мог отправить это? Кто знал этот номер? Кто знал, что у нее этот телефон? Кто знал, что она здесь, в Хэмпшире? Или… сам Алек? Живой. Спрятанный. Опасающийся слежки. Использующий единственный безопасный канал связи — мертвый телефон мертвого человека. В семь вечера. Дом семьи Грейс. Сообщение не требовало ответа. Сообщение на мертвом телефоне жгло карман, как раскаленный уголь. «В семь вечера. Дом семьи Грейс.» Слова гвоздями засели в сознании, каждое повторение — удар по нервам. Кто? Как? Катерина машинально перебирала варианты, пока пальцы бессознательно сжимали теплую чашку, не чувствуя ее жара. Снег за окном сверкал обманчивой чистотой, мир казался замерзшим, застывшим в рождественской открытке. Но под этой гладью — пульсировала опасность. — Привет, малышка Грейс! — Голос Сета, неожиданно громкий и жизнерадостный, разрезал напряженную тишину ее мыслей. Он плюхнулся на сиденье напротив, сбив снег с куртки, его лицо светилось непривычно беззаботной улыбкой. — С Рождеством! Выглядишь… бледновато. Морозец щиплет? Катерина вздрогнула, натягивая маску нормальности. Улыбка получилась скорее гримасой. — И тебя, Сет. — Голос звучал ровно, но слишком тихо. Ее взгляд скользнул к часам на стене кафе. Три часа. Всего три часа до семи. До пустого дома. До неизвестности. — Как отметил? Сет заказал крепкий кофе, откинувшись на спинку стула. Его движения были раскованными, почти легкомысленными. — Один в квартире, — ответил он, жестом изображая тост невидимым бокалом. — Под аккомпанемент хорошего ирландского виски и бессмертного «Один дома». Классика. А вы? С Чэдом и его мамой? — Его взгляд был теплым, лишенным привычной охотничьей остроты. Сегодня он был просто Сет. Усталый человек, позволяющий себе передышку. — Посидели. В семейной, тихой обстановке, — кивнула Катерина, с благодарностью принимая от официанта дымящийся шоколад. Она нуждалась в его тепле, но вкус не чувствовала. В голове гудело: Семь вечера. Дом. Кто? Обед тек странно легко. Они говорили обо всем и ни о чем. О смешных случаях из детства Чэда, о безвкусных рождественских свитерах, о планах на каникулы. Сет смеялся, его смех был непривычно свободным, а глаза временами теряли привычную тень боли. Он слушал ее рассказы, подпирая подбородок рукой, и Катерина ловила в его взгляде что-то новое — мирскую усталость и тихую благодарность за эту передышку, за кусочек нормальной жизни, где он был не охотником за вампирами, а просто собеседником за чашкой кофе. — Знаешь, Грейс, — произнес Сет, когда тарелки были убраны, а Катерина нервно посмотрела на часы в пятый раз за минуту, — это вышло отличной встречей. Неожиданной, но… приятной. Катерина фыркнула, искренне удивленная и слегка смущенная. — Я рада, Сет, — она покачала головой, поднимаясь. Ей нужно было уходить. Скоро семь. — Это… встреча старых друзей. Спасибо за компанию. Сет тоже встал, помог ей надеть куртку, его движения были галантными, чуть старомодными. Он протянул ей шарф, его пальцы ненадолго коснулись ее руки. Катерина повернулась к нему лицом, глядя прямо в глаза. В них она видела одиночество, знакомое ей по архивам, по ночным бдениям, по жизни в тени потери. Одиночество, которое он сегодня ненадолго отогнал. — Как-нибудь, в другой раз повторим, — сказала она мягко, и в этих словах была не ложь, а смутная надежда на лучшее будущее. — Но спасибо, Сет. Мне правда понравилось. — Она обняла его на прощание, коротко, по-дружески, чувствуя под курткой напряжение его плеч. Перед тем как выйти на пронизывающий холод, она обернулась на пороге кафе. Сет стоял у столика, наблюдая за ней, его лицо в полумраке зала было задумчивым, чуть печальным. — Сет, — крикнула она сквозь шум улицы. — Постарайся жить нормальной жизнью. Хотя бы иногда. Ты этого заслуживаешь. Больше, чем кто-либо. Он кивнул. Молча. Кивок был тяжелым, полным понимания того, насколько это сложно. Насколько «нормальная жизнь» для них — лишь мираж, который легко разрушить одним звонком с мертвого телефона или видом вампирских клыков на видео брата. Катерина нырнула в ждущее такси. Машина тронулась, увозя ее от тепла кафе, от Сета, от иллюзии спокойствия. Навстречу сумеркам, сгущавшимся над Хэмпширом, и пустому дому детства. К назначенному часу. Такси умчало, оставив Катерину одну на тротуаре перед замерзшим фасадом детства. Дом стоял в сумерках, огромный, безмолвный и чуждый. Ни гирлянд, ни следов жизни — только глубокие сугробы, поглотившие клумбы, и окна, отражавшие свинцовое небо, как слепые глаза. Воздух звенел от мороза и неминуемости. Всю дорогу руки дрожали. Теперь дрожь стала глубже, внутренней, пронизывая каждую кость, каждый нерв. Она сжала кулаки в карманах, ногти впиваясь в ладони сквозь тонкие перчатки. Безрассудство. Слово эхом билось в такт бешеному сердцу. Прийти сюда одной? На зов, присланный на телефон мертвеца? Глупость, граничащая с самоубийством. Сет был бы в ярости. Чэд — в панике. Но что-то глубже страха, глубже разума, тянуло ее вперед. Сестринский инстинкт. Острый, как лезвие. Алек. Если это шанс — даже один из миллиона — узнать правду о… нем. Она обязана была его использовать. Даже если это ловушка. Даже если за дверью ждет не брат, а палач с факелом. Она подошла к крыльцу. Снег хрустел громко, как кости под сапогом палача, в гробовой тишине улицы. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пальцы нашли холодную металлическую ручку двери. Замок не щелкнул. Дверь бесшумно поддалась под легким нажатием. Открыта. Холодный воздух, пахнущий пылью, затхлостью и забытыми воспоминаниями, встретил ее в прихожей. Катерина шагнула внутрь, сердце замерло. Полумрак. Тишина. Призрачный пейзаж ее прошлого. Знакомая лестница вверх, контуры мебели, скрытые под белыми, как саваны, простынями. Паркет скрипнул под ногой — единственный звук в гробовой тишине. Фотографии… семейные снимки в рамках, что висели здесь всегда, улыбающиеся лица на фоне пляжей и елок… исчезли. Стены были голыми, как стены склепа. Она прошла в гостиную. Лунный свет, пробиваясь сквозь незавешенное окно, серебрил контуры зачехленного дивана, кресел. Ложился длинными полосами на пыльный пол. Здесь пахло особенно сильно — пылью и холодом камня. И тогда он заговорил. Голос пришел из темного угла, за большим креслом у камина. Голос, который она слышала тысячи раз — в смехе, в спорах, в утешениях. Голос, записанный на том проклятом видео. Но теперь он звучал иначе. Глубже. Спокойнее. Без прежней человеческой теплоты, но и без вампирской жестокости из видео. Ледяная гладь озера, под которой скрываются неведомые глубины. — Ну здравствуй, сестренка. Катерина замерла. Весь мир сузился до этого угла, до этого голоса. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Глаза, привыкшие к полумраку, начали различать контуры. Он вышел из тени. Алек Грейс. Ее брат. Но не ее брат. Черты лица — родные, любимые — казались высеченными из мрамора, резче, идеальнее. Волосы, всегда чуть растрепанные, теперь лежали гладко, как черный шелк. Он был одет просто — темные джинсы, свитер, но на нем это выглядело как доспехи на статуе. И глаза… О Боже, глаза. Карие, как и у нее, но теперь в них горел странный, холодный внутренний свет. Не золотой, как у Карлоса, не красный, как в ярости у Джереми. Бледно-серебристый, как отражение луны в ледяной воде. Он стоял неподвижно, сливаясь с тенями и лунными полосами, его грудь не поднималась в привычном ритме дыхания. Только глаза были живы — наблюдающие. Они впивались в Катерину, взвешивая, оценивая — они были неестественно яркими. В них не было тепла детства, ярости с того видео, даже вампирской надменности. Была ледянаяглубина, в которой тонули все ее воспоминания о брате. Катерина застыла. Воздух в легких превратился в лед. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, казалось, остановилось. Мир сузился до этого силуэта в пыльной полутьме гостиной. До этих глаз. — А… Алек? — имя сорвалось с губ хриплым шепотом, больше похожим на стон. Она не узнавала собственный голос. Это был голос ребенка, зовущего во тьме. Он сделал шаг вперед. Бесшумный. Плавный. Совершенно нечеловеческий. Только непробиваемая маска. — Ты выросла, Кэт. — произнес он. Голос был низким, знакомым до мурашек, но лишенным интонаций живого Алека. Он звучал как эхо из глубокого колодца. Холодным. Отстраненным. — Сильно выросла. Его слова повисли в пыльном воздухе, тяжелые и невыносимые. Они не принесли облегчения. Не рассеяли ужас. Они были констатацией факта, произнесенной чужим существом, надевшим маску ее брата. Катерина почувствовала, как дрожь, сотрясавшая ее все это время, превратилась в ледяную волну, сковывающую каждую мышцу. Рука инстинктивно сжала медальон под свитером — последний якорь реальности. Вопросы, кричавшие в ее голове — «Где ты был? Почему? Что с тобой сделали? Кто ты теперь?», застряли в горле комом. Она могла только смотреть. Смотреть в эти нечеловеческие глаза, ищущие в ее чертах что-то утраченное или что-то, чего она еще не понимала. Алек выдержал ее взгляд. В его неподвижности, в его совершенной, пугающей тишине читалась бесконечная выдержка хищника. Он ждал. Ждал ее реакции. Ждал ее шага — ответного шага. Тишина в замерзшем доме стала абсолютной, звенящей. Лишь за окном шелестел ветер, гоняя снежную пыль по засыпанному крыльцу. Катерина стояла на краю пропасти, глядя в бездну, принявшую облик самого родного человека. А пропасть смотрела обратно.