12. Тягость сущности

Первым пришел запах. Он вполз в сознание раньше света, раньше боли, раньше самой мысли. Резкий, химически-сладковатый смрад антисептика, смешанный с прахом старой крови и скрытой под ним гнилью. Запах больницы. Запах, от которого воротило даже в человеческой жизни, а теперь… теперь он бил в ноздри, как ядреный газ, заставляя Катерину сморщиться еще до того, как она открыла глаза. Отвращение скрутило желудок пустой судорогой. Потом пришла боль. Не та, раздирающая, огненная агония обращения, а тупая, размазанная гиря, придавившая виски. Голова раскалывалась, отдаваясь гулом в каждый зуб. За веками плясали обрывки кошмаров: искрящиеся гневом глаза Алека, увеличивающиеся до размеров лун; холодный укол в вену; жгучая боль, разрывающая клетки; падающий стул; чужие руки в темноте… и всегда — смерть. Ее смерть. Морально подготовившись — точнее, собрав в кулак остатки воли, похороненные под грунтом страха и тошноты, — Катерина распахнула глаза. Свет. Даже тусклый, загрязненный люминесцентный свет лампы под потолком ударил по зрачкам, как кинжалами. Она взвыла — звук вышел хриплым, сдавленным, больше похожим на стон умирающего зверя. — Бо-о-о-же, — простонала она, слепящимися глазами пытаясь разглядеть потолок, узор трещин на штукатурке. Шея ныла от напряжения. Она приподнялась на локтях, простыня шуршала под ней, грубая на ощупь. Постель. Медицинская койка. — Доброе утро, Спящая красавица, — донесся голос справа. Знакомый. С легкой едкой ноткой, которую не скрывала дежурная усмешка. Катерина повернула голову, преодолевая скрип позвонков и волну тошноты. В плетеном кресле, сдвинутом вплотную к койке, сидел Карлос Бланко. Он выглядел утомленным. Но его карие глаза были зоркими, внимательными, фиксирующими каждую ее гримасу, каждое микродвижение. В руке он вертел нераспечатанный шприц с прозрачной жидкостью — седативом, вероятно. На всякий случай. — Как самочувствие? — спросил он. Вопрос звучал небрежно, но в нем чувствовалась стальная пружина настороженности. Катерина опустила ноги с койки, ощутив ледяной прилив линолеума под босыми ступнями. Слабость. Дрожь в мышцах. Странная… легкость в костях, смешанная с глубокой усталостью. Она оперлась спиной о холодную металлическую спинку кровати. — Странное, — пробормотала она, голос скрипел, как несмазанная дверь. — Пустое. И… громкое. Сердцебиение… соседа за стеной? Муха на окне? Все… слишком. — Она замолкла, вслушиваясь в новый, жутковатый оркестр своего тела. И внутренний голос шептал правду, которую она боялась озвучить. — Я… обратилась. Да? Карлос отложил шприц на тумбочку. Щелчок пластика о металл прозвучал громко. Его лицо стало маской из гранита и льда. Все нарочитое безразличие испарилось. — Да, — подтвердил он односложно. Его взгляд впился в нее, тяжелый, испытующий. — Что ты помнишь? Воспоминания накатили лавиной: холодные руки Алека, жгучую боль укола, паническое удушье, разрывающую агонию в заброшенном баре… Чужие руки, освобождающие запястья… Запах кофе и бумаги… — Все, — выдохнула Катерина, сжимая виски пальцами, пытаясь задавить пульсирующую боль и воспоминания. — …как я сюда попала. Кто… вынес меня? — Вопрос Катерины повис в стерильной тишине палаты, напряженный и хрупкий, как паутина. Ее взгляд, полный немого вопроса и остаточного ужаса, впился в Карлоса. В этот момент дверь с глухим шорохом распахнулась. В проеме возникла знакомая, величавая фигура директора Говарда Джеймса. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открыто — усталым, озабоченным, с глубокими складками напряжения вокруг глаз. Он вошел, заполняя комнату тихим авторитетом и запахом дорогого дерева и старой бумаги, перебивающим на мгновение медицинскую вонь. Катерина инстинктивно сжалась, прижав губы и нос к шершавой ткани одеяла. Запахи! Они атаковали с новой силой: химия, пыль, парфюм Карлоса, древесный аромат директора — все сливалось в оглушающую, болезненную какофонию. Но было что-то еще… нестерпимое жжение в деснах, будто их натерли грубой наждачкой и полили кислотой. — Почему дёсны жжёт? — ее голос пробился сквозь ткань, приглушенный, жалобный, как у ребенка. Говард Джеймс остановился у изножья койки. Его глаза мягко остановились на ней. Он хмыкнул, звук был коротким, лишенным обычной теплоты, но понимающим. — Это голод, мисс Грейс, — объяснил он прямо, без утайки. — Первый, настоящий голод новорожденного. Щелочной огонь, требующий топлива. — Его взгляд скользнул к Карлосу, мгновенно став официальным, директорским. — Карлос, будь добр, принеси мисс Грейс крови. Донорской. Пакет «А-плюс», если есть. Пятикурсник встретил его взгляд. Ни слова. Ни кивка. Лишь краткое, почти незаметное сжатие челюсти. Он молча поднялся с кресла, его движения были сдержанными, эффектными, как всегда, но сегодня в них чувствовалась напряженная готовность. Он бесшумно вышел в коридор, оставив за собой звенящую тишину. Директор вздохнул, тяжело, и повернулся к окну, за которым клубился серый утренний туман над кампусом. Его спина, обычно такая прямая, казалась слегка согнутой под невидимой тяжестью. — Я, наверное, останусь на своём месте, — произнес он тихо, больше в стекло, чем в комнату. Его руки исчезли в карманах безупречных брюк. — Но это не оправдывает… Мне искренне жаль, Катерина. Жаль, что мы не смогли усмотреть. Что пропустили нити заговора Алека. — В его голосе звучала непривычная глубокая горечь и чувство вины, которое он редко позволял себе проявлять. Катерина медленно отодвинула одеяло от рта, вдохнув осторожно, фильтруя воздух. Запах директора — знакомый, человеческий, успокаивающий — слегка приглушал остальные кошмары. — Это не ваша вина, директор, — голос Катерины был приглушен тканью, но тверд в своей убежденности. Она втянула воздух мелко, судорожно, как будто каждый вдох мог принести новый шквал невыносимых запахов. — Алеку… зачем-то нужно было мое обращение. Специально. Это была ловушка. Говард Джеймс выпрямился, его золотистые глаза вспыхнули стальной решимостью, затмив на мгновение тень вины. — Мы обязательно узнаем зачем, — пообещал он, и в его тоне звучала непреклонность горной породы. Катерина благодарно кивнула, и в этот момент дверь бесшумно приоткрылась. Карлос вошел, держа в руке небольшый, прохладный пластиковый пакет. Темно-рубиновая жидкость внутри казалась почти черной в тусклом свете палаты. Он молча протянул его Катерине. Его взгляд скользнул по ее бледному, напряженному лицу, задержавшись на сжатых от жжения губах. Дрожащими пальцами Катерина приняла пакет. Пластик был гладким, холодным. Она осторожно открутила защитный колпачок с трубочки-соломинки. Запах… запах ударил ей в ноздри. Не отвратительный больничный смрад, а что-то глубокое, металлическое, первобытное. Сладостный и пугающий одновременно. Жжение в деснах вспыхнуло с новой, неистовой силой, требуя, умоляя. Она поднесла соломинку к губам. Коснулась. Втянула. Мир взорвался. Холодная жидкость коснулась языка — и вспыхнула огнем. Не жгучим, а… жизненным. Энергия, чистая и необузданная, хлынула по жилам, смывая остатки слабости, тупую боль в голове, мучительную чувствительность к запахам. Жжение в деснах превратилось в приятное, пульсирующее тепло, распространяясь по челюсти. Она закрыла глаза, непроизвольно запрокинув голову. Глубокий, удовлетворенный стон вырвался из ее горла. — Как… хорошо, — протянула она, голос низкий, вибрирующий от новой, дикой силы, заполнявшей ее. Глаза, когда она их открыла, сияли непривычным блеском, зрачки казались шире, глубже в полумраке. Директор наблюдал, его лицо непроницаемо, но в золотистых глазах мелькнуло что-то — грусть? Понимание? Он перевел взгляд на Карлоса, стоявшего неподвижно, как страж, его карий взгляд пристально следил за каждым глотком. — Прежде, чем я вас оставлю… — Говард заговорил тише, его палец нервно постукивал по ноге, выдавая внутреннее напряжение, скрытое за спокойной маской. — Катерина. Животное. То, что тебе снилось в… процессе. Ты помнишь какое? Катерина оторвалась от пакета, капля рубиновой жидкости задержалась на ее губе. Она медленно облизала ее, ощущая последние отголоски сладостного огня. Воспоминания кошмаров — агонии, тьмы — смешались с одним, устойчивым образом. — Да, — подтвердила Катерина, ее новые, чуть более темные глаза не отрываясь смотрели на директора. В них читалась не только правда о сне, но и глубокий, инстинктивный вопрос о том, что это значит. — Летучая мышь. Тень узнавания, смешанная с глубокой усталостью, смягчила черты Говарда Джеймса. Он усмехнулся, звук был тихим, почти теплым, но горьковатым на краях. — Не удивительно, — произнес он, кивая, словно пазл встал на место. — Истинные потомки графа Майкла. Его тотем, его ночной страж. Это в крови, Катерина. В самой сути вашего наследия. — Он сделал паузу, его золотистый взгляд стал тяжелее, полным неизбежности. — К сожалению, в нашем университете нет дома Летучих Мышей. — Он развел руками в небольшом, беспомощном жесте. — Поэтому выбор остаётся за тобой. Все Дома открыты для крови Монтифера. Медведи с их силой, Пумы с их свободой, Змеи с их тайнами, Орлы с их мудростью… Пауки… — он едва заметно сжал губы, — …ищут силу. Выбирай мудро. И постарайся решить как можно скорее. Без дома… — он не договорил, но в его глазах мелькнуло предупреждение о одиночестве и уязвимости. — Удачи, мисс Грейс. Он чуть склонил голову в прощальном, почтительном жесте, сохраняя дистанцию, но признавая ее новый, грозный статус. Затем развернулся и бесшумно вышел, мягко притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громко в внезапной тишине. Катерина осталась наедине с тяжелым воздухом палаты, ароматом донорской крови на губах и… с ним. Карлос Бланко. Он не ушел с директором. Он стоял у окна, освещенный бледными лучами утреннего солнца, пробивавшими туман. Его поза была расслабленной, но напряженной внутри — руки скрещены на широкой груди, спина прямая, взгляд прикован к ней. Неподвижный. Бдительный. Как стражевой пес, оценивающий угрозу. Тишина тянулась, густая, наэлектризованная. Катерина ощутила его взгляд — физически, как прикосновение — на своей коже. Холодное. Изучающее. В ее новых венах зашевелилось что-то — раздражение? Смущение? Животный инстинкт оценить другого хищника? — Почему ты тут? — ее голос прозвучал резче, чем она планировала. Низкий, с новой, вибрирующей ноткой силы, которая заставила ее внутренне вздрогнуть. Она отставила почти пустой пакет крови на тумбочку. Жжение в деснах притупилось, сменившись приятным теплом, но голод тлел где-то глубоко, напоминая о себе. Карлос медленно повернул голову. Его карие глаза, обычно насмешливые или холодные, сейчас были непроницаемы, как глубокие озера в пасмурный день. Но в них не было враждебности. Скорее… сосредоточенность. — Хочу быть уверен, — начал он, его голос был ровным, глуховатым, без обычной саркастической окраски, — что ты в порядке. — Он сделал крошечную паузу, его взгляд скользнул по ее бледному лицу, остановился на темных кругах под глазами, видимых даже на ее новой бледности. — Я видел, как тебе было больно. В том баре. Ты… кричала. — Он произнес это прямо, без смягчений, но в его тоне не было жестокости. Была констатация факта, который оставил в нем след. Катерина нахмурилась. Воспоминания о баре — разорванные, огненные вспышки агонии — всплыли, заставив ее сжаться. Но главное… чужие руки… запах… — …Это я тебя нашёл. — Слова Карлоса повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как гранитная плита. Неловкость сжала горло Катерины, жарче прежнего жжения в деснах. Она отвела взгляд, фиксируясь на почти пустом пакете крови на тумбочке. — Оу, — выдохнула она, звук сорвался тихим, сбивчивым. — Спасибо. — Благодарность застряла комом. Как благодарить за спасение, которое обернулось проклятием? Она сглотнула, пытаясь пробиться к практическим вопросам. — Долго я спала? — Неделю, — ответил Карлос, его голос неизменный, глуховатый. Он сделал шаг от окна, сокращая расстояние между ними. Его тень легла на край койки. — Серьезно?! — Глаза Катерины округлились, зрачки расширились от шока. — Да, — кивнул он, наблюдая за ее реакцией с присущей ему пронзительной внимательностью. — У каждого вампира — своя реакция на чесночное масло. Но все отходят долго. Оно… не самый приятный способ обращения. — Он пожал мощными плечами, жест говорил больше слов: Ничего не поделаешь. Такова наша природа. Он сделал еще два шага, остановившись у самого изголовья. Его высокая фигура нависла, но не угрожающе, а… защищающе? — Катерина, — его голос понизился, стал более интенсивным, взвешивая каждое слово. — Ты должна понимать. Сейчас тебе будет сложнее, чем когда-либо. Чувство голода… Оно не утихнет. Оно будет живым, острым ножиком под ребром, всегда. Эмоции… Они взорвутся. Ярость, радость, страх — все будет в сто раз сильнее, ярче, опаснее. И… — он замолчал на мгновение, его карие глаза впились в ее, ища понимания, — …твой брат. Он не отступит. Он попытается выйти на связь. Снова. Я… — Подожди, — перебила его Катерина. Ее рука — быстрая, уверенная, уже не дрожащая — взметнулась и охватила его ладонь. Его кожа под ее новообретенной чувствительностью ощущалась по-иному — горячей, плотной. Она сжала его пальцы, не отводя углубленного, почти мистического взгляда. — Я всё это понимаю, Карлос, — прошептала она, и в ее новом, низком голосе звучала стальная уверенность, удивившая даже ее саму. — И я знаю… — Она сделала паузу, подбирая ключевые слова, чувствуя, как его ладонь отвечает на ее сжатие — крепко, надежно. — …что помочь мне разобраться в этой… новой сущности сможешь только ты. Карлос замер. Его непроницаемое выражение дрогнуло. Глубоко в карих глазах мелькнуло что-то похожее на изумление, а затем — глубокую невысказанность. Он медленно, почти ритуально, опустился на край койки. Пружины жалобно заскрипели. Его взгляд не отрывался от ее лица. — Я хочу в Дом Пум, Карлос, — произнесла Катерина четко, громко, так, что слова эхом отдались в стерильной тишине палаты. Это была не просьба. Выбор. Тишина затянулась на три удара ее нового, мощного сердца. Потом уголки его строгих губ дрогнули. Тень — нет, не улыбки, но чего-то близкого, глубокого и значимого — коснулась его лица. — Хорошо, — сказал он. Одно слово. Короткое. Твердое. Как печать. Его рука сжала ее ладонь еще сильнее, тепло и сила его хватки были обетом надежнее любых клятв. — Я буду рядом, Катерина. Всегда.

***

Две недели. Четырнадцать огненных ночей и ледяных, напряженных дней. Две недели с тех пор, как Катерина Грейс переступила порог медкорпуса выходя в уже новый мир, уже не человеком, но еще не полностью принятой в новую кожу. Она погрузилась в ритм вампирского кампуса: переехала в угловую комнату Дома Пум, приступила к специальным занятиям по контролю, истории и этике охоты, которые казались жуткой пародией на ее прежнюю жизнь. И оборвала связь с Чэдом, Поппи. Резко. Без объяснений. Поначалу это решение казалось чрезмерным, жестоким — до того дня, когда Поппи, ее бывшая соседка по общежитию, с ее вечным смехом и пухлыми, бледными щеками, подошла помочь с коробкой книг. Запах. Он ударил Катерину, как физический удар. Сладковатый, знойный аромат человеческой крови, бьющей так близко под тонкой кожей пухлой шеи Поппи. Жжение в деснах вспыхнуло не просто зудом — оно превратилось в белую, яростную агонию, выжигающую разум. Клыки набухли, готовые вырваться. А в голове… в голове пронеслись картины: мгновенный бросок, хруст хряща, теплый фонтан на языке, сладостное облегчение этого адского огня… Сотни вариантов убийства, ярких, детальных, неотразимых. Она выронила коробку, едва не впившись клыками в собственный кулак, сжатый до побеления костяшек, и выбежала прочь, оставив перепуганную Поппи среди разлетевшихся учебников. Поняла. Понимание было горьким и окончательным: она — хищник. Они — добыча. Близость — пытка и риск. Сейчас она шла по узкой тропинке, огибающей главное здание, к старому, покрытому потрескавшимся лаком деревянному мосту, перекинутому через неширокий, но глубокий и темный ручей, разделяющий кампус. Воздух пах влажной землей и прелой листвой, маскируя — но не полностью — навязчивые запахи человеческой жизни из отдаленных корпусов. На мосту, облокотившись на грубые перила, уже ждал Говард Джеймс. Его силуэт в безупречном костюме казался непроницаемым островком спокойствия в молочной дымке. — Доброе утро, мисс Грейс, — его голос донесся сквозь туман, теплый, приветливый, абсолютно естественный. Он повернулся, его золотистые глаза встретили ее без тени опасения или настороженности, только привычная вежливая внимательность. Это поражало Катерину больше всего. Он — плоть, кровь, искушение — и совершенно не боялся ее. В его присутствии жжение притуплялось, дикий голод отступал, заменяясь странным чувством… безопасности? Или просто его человеческая воля была сильнее ее звериных инстинктов? — Доброе утро, директор, — ответила она, стараясь сгладить новую хрипловатую глубину своего голоса. Она ступила на скрипучие доски моста, ощущая вибрацию под ногами. Холод дерева проникал сквозь тонкую подошву ботинок. — Успела позавтракать перед нашей встречей? — спросил он небрежно, будто спрашивал о погоде, а не о кровавой трапезе новоявленного вампира. — Да-да, успела. Но всё равно хочу укусить вас, — Катерина нахмурилась, ее новые, темные глаза сверкнули искрой голодного раздражения. Она медленно ступала по скрипучим доскам моста, ощущая под ногами вибрацию ручья, бьющегося о сваи внизу. Каждый шаг давался усилием воли против дразнящего аромата его крови — теплого, пряного, как старый коньяк, смешанный с чернильной глубиной его человеческой души. Директор Джеймс не отшатнулся. Его улыбка лишь слегка смягчилась, став понимающей, почти отеческой. Он сложил руки в карманы безупречных брюк, его поза оставалась расслабленной, непоколебимой, как скала перед прибоем ее юного неконтролируемого голода. — Это нормально, Катерина, — его голос звучал ровно, успокаивающе, словно убаюкивая агрессивного зверя в ее груди. — Тебе не больше трех недель как вампиру. Твоя нагрузка… она удвоилась. Помимо обычных обязательных занятий в классе, ты должна понять, что означает быть вампиром. Каждую секунду. Каждым инстинктом. Каждым соблазном. — Его золотистый взгляд встретил ее карий, полный непоколебимой веры. — Но я знаю, что ты справляешься. Сильнее, чем многие на твоем месте. — Конечно, — фыркнула Катерина, звук получился резким, саркастичным. Она отвернулась, глядя на мутно-зеленую воду под мостом, где кружились осиротевшие листья. Признание вырвалось неохотно, но правдиво: — Теперь я поняла, почему многие не выносят Карлоса. Его контроль… он давит. Как тиски. Но… — она сжала перила, древесина заскрипела под ее новой силой, — …это единственное, что сдерживает зверя. — Мистер Бланко, — кивнул директор, и в его тоне проглянуло редкое одобрение, — серьезно отнесся к своей новой роли главы дома. Ответственно. Жестко, когда требуется. — Он сделал паузу, взвешивая слова. — Благодаря ему… проблемы с новообращенными в этом году… не возникают. Дисциплина царит. Хоть и железная. Он внезапно остановился, развернувшись к ней полностью. Туман клубился вокруг них, окутывая мост молочной пеленой, изолируя от мира. Его лицо потеряло следы улыбки, став непроницаемым, официальным, но в глубине золотистых глаз читалась неизбежная тяжесть предстоящего разговора. — Катерина, — начал он тихо, но его слова прозвучали громко в внезапной тишине, нарушаемой лишь журчанием воды. — Когда я могу сообщить твоим родителям о случившемся? — Он видел, как она вздрогнула, непроизвольно отступив на шаг. — Прошло уже достаточно времени. Они… должны узнать. Об Алеке. И… — его голос слегка дрогнул, — …о твоем обращении. Правду. Всю. Воздух сгустился. Жжение в деснах смешалось с новой, острой болью — душевной. Образы всплыли перед ней: мать, отец, их обычный, безопасный дом… Разрушенные. Навсегда. Алек — монстр. Она — чудовище. Как сказать? Молчание затянулось. Катерина сжала глаза, прикусив нижнюю губу до боли, стараясь задавить внезапную дрожь, пробежавшую по коже. Холод проник глубже тумана. Когда она открыла глаза, в них горела смесь страха, вины и ожесточенного принятия. — Я понимаю, директор, — ее голос прозвучал приглушенно, сдавленно, как будто проходя сквозь толщу воды. Она подняла руку, бессознательно прикоснувшись к месту укола на руке, скрытому под рукавом свитера — метка предательства, метка новой жизни. — Но я боюсь за них. Алек… — имя обожгло язык, — …он уже не тот. Не их сын. Не мой брат. И родителям… — она сглотнула, ощущая ком ледяного страха в горле, — …им будет невыносимо принять это. Узнать, что оба их ребенка изменились. Говард Джеймс вздохнул, звук был глубоким, полным нечеловеческого сочувствия, которое только существо его возраста и опыта могло испытывать. Он шагнул чуть ближе, не нарушая ее пространства, но создавая ощущение опоры. — Катерина, — его голос стал мягче, настойчивее, — ты находишься в таком состоянии… Хрупком. Опасном. Новорожденный вампир — это вулкан эмоций, инстинктов, неконтролируемой силы. Тебе нужна опора. Поддержка родных, пусть даже знание разобьет их мир… поверь, это здорово помогает пережить этот период. Якорь в бурном море твоей новой реальности. Она медленно подняла на него глаза. Почему он не боится? Почему он верит в нее так безоговорочно? — Меня поражает, — продолжил он, и в его золотистом взгляде вспыхнуло искреннее восхищение, — твоя привязанность к семье. Даже сейчас, когда я прямым текстом сказал, что правда сможет облегчить твой путь, ты продолжаешь беспокоиться о них. О их боли. — Он покачал головой, легкая, грустная улыбка тронула его губы. — Они воспитали чудесную девушку, Катерина. Сильную. Человечную. Комплимент обжег сильнее голода. Стыд и гордость смешались в горький коктейль. Она отвернулась, смотря на серую ленту ручья, несущую осиротевшие листья в никуда. — Не зарекайтесь, директор, — прохрипела она, горькая ухмылка искривила ее губы. Жжение в деснах напомнило о себе. — У Алека… у него тоже было хорошее воспитание. Теплый дом. Любящие родители. Посмотрите, во что он превратился. — Она встретила его взгляд, в ее глазах плясали тени братских кошмаров. — О нем… есть новости? Хоть что-то? Лицо Говарда Джеймса мгновенно стало непроницаемым, маской директорской сдержанности. Но в глубине золотистых зрачков мелькнула тревога, быстрая, как крыло летучей мыши. — К сожалению, — начал он ровно, тщательно подбирая слова, — всё тихо. Слишком тихо. Как перед… — он замялся, словно отбрасывая неудачное сравнение, — …только, — голос его понизился, стал еще более осторожным, весомым, — …только еще пара учеников пропала с кампуса. На этой неделе. Воздух схватил Катерину за горло крупнее невидимой руки. Холодный предвестник беды пронзил ее до костей. Она замерла, внимая каждому слову. Он сделал почти незаметную паузу, но Катерина уловила трещину в его безупречном спокойствии. — Они были… из Дома Пауков. Ледяная рука сжала Катерину за горло, невидимая, но осязаемо холодная. Тишина? Нет. Это затишье хищника перед прыжком. Алек не исчез. Он ткал свою паутину в тенях, а пропавшие «Пауки» — новые нити, затянутые в мрак. — Значит, всё не так уж и тихо, — прошептала она, голос низкий, звенящий внутренней сталью. Жжение в деснах вспыхнуло яростнее, откликаясь на волну тревоги. Она повернулась, опираясь спиной о грубые перила, ощущая их дрожь под напряженными мышцами. — А еще… — ее взгляд скользнул в сторону главного здания, где мелькнули испуганные глаза студента-вампира, торопливо отвернувшегося, — некоторые начали меня бояться. Почему? Директор последовал за ее взглядом, его золотистые глаза сужены, аналитические. — Летучих мышей, — начал он ровно, словно читал лекцию о древней истории, а не о ее кровном проклятии, — давно не было в Монтифере. Десятилетия. А как всем вампирам известно… — он повернулся к ней, его взгляд стал пронзительным, взвешивающим, — …мыши — одни из сильнейших. Ближайшие к истоку. К крови самого графа. Их сила… древняя, непредсказуемая. — Он слегка наклонил голову, изучая ее реакцию. — И, как мне кажется, слух о твоем… происхождении… тоже гуляет по кампусу. Кровь Монтифера. Пробужденная триггером. Неудивительно, что они осторожничают. Страх — естественная реакция на неизвестное, на силу, превосходящую их понимание. Слова обрушились на Катерину новой тяжестью. Она была не просто новорожденным вампиром. Она была знаком — живым, дышащим — древнего ужаса и неизмеримой мощи. Объектом шепота и страха. Одиночество, внезапное и глубокое, охватило ее, холоднее тумана. Даже здесь, среди своих, она была чужой. Запертой в клетке собственной крови. Она закрыла глаза, вдыхая влажный, холодный воздух, пытаясь заглушить гул мыслей — о брате, о пропавших, о страхе в чужих глазах, о неизбежном разговоре с родителями. Усталость, не физическая, а глубокая, экзистенциальная, накатила волной. Контроль над инстинктами, постоянная бдительность, груз знания — все давило, как каменная плита. — Извините, — ее голос прозвучал тише, срываясь на хрипоту. Она открыла глаза, встретив вопросительный взгляд директора. — Пока у меня есть пара часов до занятий… я, пожалуй, пойду посплю. Слишком много… — она махнула рукой, охватывая невыразимый хаос внутри, — …информации. В последнее время. Слишком много. Говард Джеймс кивнул, его взгляд мягкий, понимающий. В золотистых глубинах читалось сочувствие и уважение к ее борьбе. — Конечно, мисс Грейс. Отдыхай. Катерина лишь кивнула в ответ, не находя слов. Она развернулась и пошла по мосту, прочь от директора, от тревожных новостей, от взглядов, полных страха. Катерина шагнула с моста, оставив директора в клубящемся тумане, как статую из другого времени. Путь к Дому Пум пролегал через осиротевшие аллеи, где студенты уже выходили на занятия. Раньше это здание казалось ей лишь странноватым — готическим силуэтом среди академической строгости. Теперь она понимала. Дверь скрипнула на тяжелых петлях, впуская ее в царство вечного полумрака. Гостиная тонула в глубоких, бархатных сумерках. Лишь одинокая лампа под абажуром цвета засохшей крови отбрасывала дрожащий ореол на потрескавшийся камин. Солнечный свет здесь был персоной нон грата — для новообращенных он резал глаза, как битое стекло, напоминая о потерянном человечестве. Запах. Он висел в воздухе густо, неизменно — медовая сладость донорской крови, перебиваемая едким оттенком антисептика и скрытой под ними ноткой дикой плоти. Он просачивался из-под дверей спален, вился из кухни, прилипал к коврам. Здесь каждый завтракал, ужинал и боролся с голодом по своему графику, оставляя в воздухе неизгладимый след сущности. Одиночество. Оно обрушилось на нее тяжелым, шершавым плащом, едва она переступила порог. Да, здесь были Джереми с его натужными шутками, Келли, делившаяся учебниками по контролю, Карлос… всегда Карлос, чье присутствие ощущалось как стальная опора у стены. Но стоило захлопнуться двери ее комнаты… Комната. Клетка роскоши и пустоты. Контраст бил по нервам. У Поппи — хаос из фигурок, разбросанных фантиков, шкатулки с бижутерией. Здесь — книги ровными столбиками на полке, одежда по цветам в шкафу, идеальная стерильность письменного стола. Ни единой пылинки. Ни единой изюминки безалаберной жизни. Беспорядок Поппи был громким, теплым, человеческим. Ее порядок — могильной тишиной. Она бросила сумку на кровать. Звук глухо растворился в пространстве, слишком большом для одного тела. Стены не возвращали эхо. Потолок давил высотой. Даже зеркало в полный рост в углу казалось окном в пустоту, отражая лишь бледную тень с слишком темными глазами. «Так живут все вампиры,» — вспомнились слова Карлоса. Одиночки. Хищники, для которых близость — либо слабость, либо искушение. Клетки с бархатными стенами. Она подошла к окну, раздвинула чёрные шторы на сантиметр. Улица тонула в тумане. Где-то там бродил Алек, плел сети. Где-то смеялись родители, не зная правды. Где-то Поппи думала, что ее бросили. Жжение в деснах шевельнулось — тупое, постоянное. Не голод. Тоска. По шумному хаосу, по громкому смеху, по глупым кроликам и единорогам на полке. По чему-то, что больше не вернется. Катерина плюхнулась на кровать. Матрас не скрипнул — новый, дорогой, подавляющий малейший звук протеста. Тишина давила. Раньше старая кровать Поппи охала и скрежетала под ними каждую ночь, живой свидетель девичьих секретов и смеха. Теперь… мертвая бесшумность. Парадоксально, но именно этого скрипа ей отчаянно не хватало. Взгляд упёрся в потолок. Раньше он был просто потолком. Теперь — картой слоёв бытия. Каждый слой краски, каждая трещинка в штукатурке, каждый след от прежнего гвоздя вырисовывались с болезненной, микроскопической чёткостью. Узор казался гигантским, подавляющим лабиринтом, раздражающим нервы до дрожи. А снаружи… Звуки. Не просто голоса учеников, идущих по аллее. Нет. Она слышала всё: шелест страницы, перелистываемой за три дома; шёпот влюблённых у фонтана; ритмичный стук каблуков декана Шелдон на мраморных ступенях админкорпуса. Каскад акустической пытки. Гиперчувствительность — предупреждали её. Но предупредить и почувствовать — пропасть. Она не представляла этого кошмара. И Карлос. Мысль о нём вонзилась, острая и противоречивая. В разговоре с директором она не лукавила. Он действительно раздражал. Постоянно. Его всевидящий взгляд, его непререкаемые приказы — «Дыши глубже, Грейс. Контроль начинается с дыхания», его вечная готовность явиться как тень в момент малейшей слабости. Но раздражение было лишь верхушкой айсберга. Под ним бурлило нечто опасное, усилившееся в сто раз с обращением. Каждое его присутствие воспринималось телом — вспышкой тепла под кожей, ускоренным стуком мертвого сердца, непроизвольным напряжением мышц, готовых либо к бою, либо… Каждое слово — грубым шёлком по оголённым нервам. Каждое действие — взвешенным, кошачьим движением хищника — отслеживалось с гипнотической интенсивностью. Симпатия, тлеющая раньше, разгорелась в неконтролируемый пожар внимания. Он был магнитом, мучительным и неотвратимым. И это пугало больше, чем голод. Катерина с шумом выдохнула, сбрасывая невидимую тяжесть. Перевернулась на бок, уставившись в глухую поверхность дубовой двери. Спать. Ей нужно было спать. Прикрыв глаза, Катерина провалилась не в сон, а в паутину живой памяти, сплетенную из запаха влажной хэмпширской земли, сладкой ванили и… медной пряности древней крови. Она сидела за плетеным столиком в солнечном дворике их родового поместья. Воздух дрожал от тепла, стрекозы жужжали над розовыми кустами. Перед ней — кремовый торт с вишнями, хрупкие фарфоровые чашки с позолотой, знакомые до боли блюдца с синими васильками. И он. Дедушка Майкл. Не портрет из гостиной, не схематичная гравюра в книжке, а плотский, реальный. Таким, каким она помнила его в пять лет: серебристые волосы, зачесанные назад, добрые морщины у глаз, теплые ладони с выступающими венами. Но в его серых глазах горел неуместный, бездонный огонь, глубже человеческого. — Нет, это не сон, моя милая, — его голос прозвучал мягко, ласково, и морщины углубились вокруг улыбки. Он протянул руку, коснулся ее щеки. Прикосновение было теплым, живым, но отдавало слабым электрическим гулом, как приближение грозы. — Разве торт бывает таким вкусным во сне? — Отломил кусочек воздушного бисквита, пропитанного сиропом, и отправил в рот. Катерина почувствовала взрыв сладости на своем языке, настоящей, одурманивающей. Слишком настоящей. Тревога, острая и холодная, сжала сердце. Знакомый сценарий. — Что-то должно случиться, так ведь? — ее собственный голос прозвучал юным, испуганным, голосом ребенка, которым она уже не была. Она впилась взглядом в его лицо, ища ложь, ловушку. — Всегда случается. Майкл перестал жевать. Веселье исчезло с его лица, смытое внезапной, грозной серьезностью. Зрачки сузились, став пронзительными, как кинжалы. — Зависит от того, чью сторону ты примешь, — произнес он тихо, но каждое слово падало с весом камня. Он отодвинул тарелку, его пальцы с длинными, аристократическими суставами обхватили блюдце от чашки. — Я могу рассчитывать на тебя, Катерина? Холодный ком встал в горле. Она замотала головой, волосы скользнули по плечам. — Я не понимаю… — прошептала она. Солнечный свет вдруг померк, двор поплыл, краски поблекли. Остался только он — массивный, подавляющий, источающий древнюю мощь. — Плохие люди, — его голос зазвучал низко, вибрируя яростью, которая заставила задрожать фарфор, — собираются кое-что сделать. Ужасное. Конец всему, что мы строили. И твой брат… — его губы искривились в гримасе горького презрения, — …Алек… он один из них. Предатель. — Он встал, его тень накрыла стол, погрузив Катерину в холод. — Последняя моя надежда… на тебя, Катерина. Только ты. Он повернул блюдце к ней. Раньше она видела лишь синие васильки. Теперь… глазурь поплыла, перестроилась. На белом фоне проявился сложный, мерцающий золотом и кровавой краской узор — не абстракция. Знак дома Монтифера — знак дома Летучей Мыши.

***

Чэд Вайт ходил по кампусу, как заряженная пружина, три долгие недели. С тех пор, как Поппи, запинаясь и смахивая сопливые слезы, проговорилась, что Катерина «заболела» и исчезла в медкорпусе. Тревога съедала его изнутри — кислотный огонь в желудке, бессонные ночи под тяжелым небом Монтифера. Мысль ворвалась дерзко и опасно: пробраться туда. Увидеть ее. Убедиться. Но память вспыхнула предостережением — тенистые аллеи, внезапно замолкающие старшекурсники, истории о пропавших слишком любопытных. Монтифер не прощал нарушений границ. Он сжал кулаки до белизны костяшек, загнав порыв глубоко внутрь, в темницу бессилия. Потом она вернулась. Не той Катериной. Она вышла из готического здания Дома Пум, окутанная аурой чуждого холода, и мир Чэда рухнул окончательно. Сомнения испарились, оставив жгучую, язвящую уверенность: она обратилась. Стала одной из них. Она избегала их. Намеренно. Жестко. Ловя ее взгляд в переполненном холле или у фонтана, Чэд видел лишь мгновенную вспышку — извиняющуюся? Испуганную? Голодную? — прежде, чем она резко отворачивалась, погружаясь в толпу своих. Новых друзей. Вампиров. Келли с ее хищной грацией, шумный Джереми, Руби… и всегда рядом, как тень на солнце, Карлос Бланко. Глава дома. Ее щит. Ее проклятие. У Катерины прибавилось занятий — тайных, закрытых для простых смертных. Она стала раздражительной, дерганой, как струна перед разрывом. Огонь в ее глазах сменился ледяным блеском, смех — резкими, нервными движениями. Пазл сложился в голове Чэда с жутким щелчком. Изоляция. Не прихоть. Защита. От нее. От чудовища, прячущегося под кожей подруги. От инстинкта, что светился в ее слишком темных зрачках при взгляде на пульсирующую вену на шее Поппи. Но Поппи… Поппи не понимала. Манч кипела. Беззвучно. Она стояла у окна общежития, впиваясь ногтями в подоконник, следя, как ее бывшая соседка, ее Кэт, идет по аллее с Келли. Их головы склонены близко, шепот недосягаем. Потом подбегал Джереми с дурацкой шуткой — Катерина отмахивалась, но уголки ее бледных губ дергались в подобии улыбки. А потом… потом появлялся Он. Карлос. Высокий, непробиваемый, роковая темнота в движении. Он не прикасался к ней, редко говорил при посторонних. Но достаточно было взгляда — быстрого, обжигающе интенсивного, который Катерина ловила и отводила, краска стыда (или волнения?) едва розовев на ее идеальной коже лица. И это было хуже всего. Яд ревности и обиды вскипел в Поппи до краев. — Так вот мы какие, — шипела Манч, пробираясь сквозь группку первокурсников на перерыве. Голос дрожал не от слез, а от ярости. Она подошла к столику, заслонив собой бледное мартовское солнце. Все замолчали. Джереми замер с полуулыбкой. Келли приподняла бровь. Карлос не шелохнулся, но его взгляд сразу стал острее, оценивающим. Катерина подняла на нее глаза. Темные, глубокие, как колодцы в ночи. В них мелькнуло что-то — паника? Боль? — мгновенно погашенное ледяной пленкой. — Поппи… — ее голос прозвучал тише, хриплее, чем помнила Манч. Жалостливым. Поппи вдохнула — и запах ударил Катерину, как физический удар. Сладкий, знойный, невыносимо сочный аромат живой крови, бьющей под тонкой кожей подруги. Жжение в деснах вспыхнуло белым огнем, клыки набухли, готовые выйти наружу. Она сжала под столом кулаки, впиваясь ногами в землю, чтобы не рвануться вперед. Голос застрял в пересохшем горле. — Это… сложно понять… — выдавила Катерина, отводя взгляд от пульсирующей вены на шее Поппи, — но так надо. «Надо». Слово упало, как пощечина. Поппи фыркнула, горько, язвительно. — Конечно! — бросила она, голос звенящий от надлома. — Попала в дом и сразу забыла своих друзей. — Ее глаза бегали по лицам компании: Келли с ее холодной красотой, Джереми с глуповатым задором, Руби с натянутой улыбкой. — Ты, наконец-то, среди своих. Удивительно, что ты попала не в Змеи — они бы тебе подошли по лицемерию! Катерина вздрогнула, словно от удара. Ее взгляд мельком скользнул за спину Поппи — и уловил его. Карлос. Катерина встала, словно марионетка, обрезав нитку разговора. Она прошла мимо Поппи, не глотая воздух — сладкий яд ее крови звал сиреной в жилах. Карлос ждал в тени арки, его карий взгляд — тяжелый щит от человеческой бури. — Скоро будет легче, — его шепот коснулся ее слуха, грубоватый, но непреложный, как закон тьмы. Он развернулся, бесшумно открывая путь к спасительной дороге к Дому Пум. Она последовала, ощущая жгучий взгляд в спину от Поппи, сверлящую ее ненавистью и болью. Дверь захлопнулась за ними, отрезая солнечный мир. Чэд Вайт наблюдал за разбитой Манч, его доброе лицо искажено горечью. Жалко. Их обеих. Катерину, запертую в клетке новой природы. Поппи — ослепленную обидой, не видящую страха и борьбы в отшатывающемся взгляде подруги. Он взял на себя крест посредника. Неделю осторожных разговоров, шепотом в укромных уголках общежития «Кедра», раскрывая ужасающую правду вампирского бытия: голод — не метафора, инстинкт — не контроль, изоляция — не предательство, а милосердие. Они подловили ее у выхода из библиотеки, когда сумерки сгущались в тяжелую тень. Катерина появилась из мрачных дверей, окутанная тишиной, с пачкой старинных фолиантов в руках. Поппи вышла навстречу, уже не злая. Лицо ее было растерянным, уязвимым, с следами недавних слез и трудного понимания и принятия. Катерина замерла, уловив их запахи за десятки шагов. Рыжий Чэд — теплый хлеб и гель для душа с пачулей. Поппи… Сладкая гроза, ударившая кровью в виски. Она резко отшатнулась, спина уперлась в холодный камень стены, руки сжали книги до хруста корешков. Глаза — широкие, темные бездны паники. Она затаила дыхание, вбирая воздух крошечными, прерывистыми глотками, стараясь не впустить искушение. — Вы чего? — голос сорвался хрипло, испуганно. Клыки набухли больно под губами. Поппи шагнула вперед, игнорируя предостерегающий жест Чэда. Ее пухлые щеки покрылись румянцем, глаза блестели. — Чэд рассказал мне, милая, — она пропищала, буквально выплескивая слова. Сердце ее колотилось за ребрами с бешеной частотой — тук-тук-тук, как барабанная дрожь перед боем. Катерина слышала это яснее собственного дыхания. Кровь взметнулась по сосудам подруги, знойная, невыносимо сочная волна, окружившая ее ароматом пышной жизни. Слюна наполнила рот едким кислотным привкусом. — Прости меня! — выдохнула Поппи, внезапно сжимая руки у груди. Искренность горела в ее глазах, смывая последние осколки обиды. — Я тогда… я очень обиделась на тебя. Не понимала. Дура! Слова Поппи висели в вечернем воздухе — хрупкие, искренние, пронзающие ледяной панцирь вокруг сердца Катерины. Жжение в деснах смешалось с горячей волной человеческой тоски. Она сжала книги крепче, ощущая древнюю кожу переплетов под дрожащими пальцами. — Я не обижаюсь, — выдохнула она, голос низкий, сорванный, как ржавый шарнир. Ее взгляд скользнул по лицам — растерянной Поппи, решительному Чэду. — Но держитесь подальше. Пожалуйста. Она резко развернулась, устремляясь по узкой дорожке, сокращая путь мимо мрачного, глухо молчащего здания Дома Пауков. Готические шпили здания бросили на нее длинные, искаженные тени, словно щупальца. Запах отсюда был особым — пряным, ядовитым, прахом старых интриг и свежей опасностью. — Кэт! — крик Чэда. Шаги — тяжелые, человеческие — затопали следом. Поппи запыхалась рядом. — Это ради вашей безопасности! — обернулась Катерина, останавливаясь рывком. Аллея сузилась, стены Пауков нависли по бокам, превращая пространство в каменный мешок. Воздух сгустился, насыщенный их кровью, их страхом. Она зажмурилась, борясь с волной голода, подкатившей к горлу. — Мы тебя не боимся, — проговорил Чэд, останавливаясь в трех шагах. Его голос был ровным, крепким, но она видела — напряжение в его плечах, мелкую дрожь в руках, сжатых в кулаки. Он видел, как тяжело ей давались каждое слово, каждый вдох рядом с ними. — Мы хотим поддержать тебя. Не уходи. — Я не хочу впутывать вас еще сильнее! — ее крик прорвался, резкий, отчаянный, эхом отразившись от каменных стен. — Я боюсь себя, боюсь... Их прервали. Медленные, мерные хлопки. Аплодисменты паука, выбравшегося на добычу. Звук раздался слева — из глубины узкого прохода, ведущего к запасному выходу Дома Пауков. Там, в распахнутой черной пасти двери, залитый косыми лучами умирающего солнца, стоял Алек. Он оперся о косяк, изящный и смертоносный, как обоюдоострый кинжал. Его темные волосы светились нездоровым сиянием, лицо — маской холодной красоты с едва уловимым отпечатком презрения. Глаза ползли по ним — Чэд, Поппи — с любопытством энтомолога, разглядывающего букашек, затем остановились на Катерине. Глубокие, бездонные, лишенные всякого намека на братство. — Сестренка, — прошипел он, голос — шелк, пропитанный ядом. Уголки губ приподнялись в карикатуре улыбки. — Ты как и всегда такая добродушная. — Он сделал шаг вперед, легкий, бесшумный, изящный. Тень от него потянулась длинной полосой, накрывая дорожку. Холодный ветерок пробежал по коже Катерины, заставляя волосы на затылке встать дыбом. — Это тебя погубит. Или… — его взгляд скользнул к Чэду и Поппи, задерживаясь на пульсирующей вене на шее брюнетки, — …кого-то еще. Очень скоро. Алек продолжал двигаться, плавно, неотвратимо, как прилив черной смолы. Его присутствие сжимало воздух, наполняя аллею тяжелым запахом мороза, старой крови и нечеловеческой власти. — Ты что тут делаешь? — выдохнула Катерина, отступая на шаг, прижимая книги к груди, как щит. Страх клубился в жилах ледяными змеями. Она больше не знала этого человека. Лицо брата — чужая маска, вырезанная из ночного мрака. Алек остановился в метре от Чэда и дрожащей Поппи. Его глаза скользнули по лицу сестры с леденящим презрением, затем упали на ее друзей. — Вербую сообщников, — промолвил он легко, будто делился планами на пикник. Угол губы дернулся в холодной ухмылке. — Пауки очень заинтересованы моим… делом. Умные дети. Чуют силу. Чуют перемены. Его взгляд зацепился за Поппи. Безжалостный, оценивающий, как мясник взвешивающий тушу. — Ох, — протянул он, искусственно изумленно расширяя глаза. — Теперь я понимаю, почему ты их избегаешь. — Он медленно втянул воздух ноздрями, склонившись к шее брюнетки. Длинный, глубокий, непристойно наслаждающийся вдох. — Какой же сладкий запах исходит от этой… булочки. Поппи взвизгнула — короткий, животный звук ужаса. Она отпрянула, спотыкаясь, едва не упав на руки Чэда. Ее глаза — огромные, налитые слезами блюдца — не отрывались от лица Алека. — Не трогай их! — прошипела Катерина. Голос рваный, низкий, звериный. Слова опередили мысль. Клыки — длинные, острые, блестящие во мраке — выдвинулись вперед сами, обнажаясь над дрожащей нижней губой. Адреналин и ярость взорвали хрупкий контроль. Она почувствовала их давление, жажду вгрызться во что-то живое. Алек замер. Его взгляд мгновенно переключился на обнаженные клыки сестры. В родных некогда глазах вспыхнуло нечто — не страх, а чистое, неприкрытое восхищение, смешанное с жестокой усмешкой. — Сестренка! — воскликнул Алек, его голос — ледяной восторг, разорвавший тяжелую тишину. — Тебе к лицу вампиризм. Истинный. Не тот жалкий контроль, которому учат в этой пыльной тюрьме. Он сделал шаг ближе, запах мороза и старой железной крови ударил сильнее. Его улыбка шире, оскал хищника, радующегося добыче. — Но я тут не за этим, — продолжил он, снижая тон до опасного шепота, ползучего, как туман по кладбищу. — Сейчас, когда ты уже обратилась… когда ощутила ядро тьмы внутри, дрожь неукротимого голода, опьянение силой… когда поняла, как эти жалкие правила душат всю соль, весь дикий восторг нашей сущности… — Он протянул руку, не касаясь, ладони вверх, жест искусителя, предлагающего яблоко из тьмы. — Присоединишься ли ты ко мне? Последний раз спрашиваю. Катерина не отступила. Шагнула навстречу. Книги упали на землю с глухим стуком, разлетаясь пыльными листами. Ее взгляд вонзился в его темные, бездонные глаза, ища хоть искру брата, находя лишь вековую пустоту и голод. Клыки обнажены, дрожь ярости и борьбы ходила волнами по ее телу, но голос вышел тихим, стальным, непреклонным: — Я хоть и обратилась… — каждое слово — удар молота по наковальне, — …но ответ не поменяю. Пауза. Миг, растянувшийся в вечность. Воздух застыл, насыщенный яростью и разочарованием. — Нет. Слово упало между ними как гильотина. Улыбка Алека мгновенно исчезла. Лицо окаменело, превратившись в безупречную маску ледяного гнева. Глаза сузились до щелей, вспыхнув холодным белым пламенем, жидким металлом ненависти. — Ты пожалеешь о своем выборе, — прошипел он. Шепот был тише шелеста змеиной кожи, но нес в себе вес векового проклятия. — И очень, очень скоро. Он не стал ждать ответа. Развернулся резко. Шагнул в раскрытую пасть двери Дома Пауков — и растворился в густой тени, как кошмар, отступивший до следующей ночи. Катерина осталась стоять посреди аллеи, дрожа от напряжения, клыки еще обнажены, уши звенящие от собственной крови, стучащей в висках. Эхо его угрозы висело в воздухе, тяжелое и неизбежное, как запах грозы перед ударом молнии. Одиночество охватило ее новой, колючей волной. Враг — кровный. Друзья — за чертой. А тьма… тьма внутри и вовне — жаждала только одного. Пира.