11. Семейные узы

Слово застряло в горле Катерины, превратившись в ледяной ком. Голос дрогнул, предательски выдавая бурю внутри — шок, неверие, крошечную искру безумной надежды, раздуваемую видом живого брата на лестнице. Он стоял там, опираясь на спинку кресла с непринужденностью, которой не было у него ранее. И ухмылка. Та самая, дерзкая, чуть кривая, которую она знала с детства. Она резала по нервам, такая знакомая и такая чужая на этом бледном, нечеловеческом лице. — Сестрёнка, — его голос прозвучал теплее, чем минуту назад, но все равно нес в себе отзвук глубин. Он раскинул руки в театральном жесте. — Не хочешь обнять братишку? Катерина не двинулась. Ноги будто вросли в пыльный паркет, впитавший холод пустого дома. Обнять? Обнять это существо? Сердце бешено колотилось, смешивая страх и неистовую потребность убедиться, что это он, плоть и кровь, а не мираж. — Но… — она сглотнула, пытаясь совладать с дрожью в голосе, с хаосом в голове. Главный вопрос рванулся наружу, острый и жгучий: — Зачем? Зачем ты пропал? Зачем умер для всех? Для меня? Мама… папа. — Голос сорвался. Алек вздохнул, звук был похож на шелест сухих листьев. Он медленно прошел к ней, его движения были слишком плавными, слишком бесшумными, как у большого хищника. — Эх, — покачал он головой, но ухмылка не сходила с губ. Он остановился в двух шагах от нее, и Катерина невольно втянула воздух. От него веяло холодом. Не просто морозом с улицы, а внутренним холодом камня. — Начну издалека, ладно? — Его глаза сверкнули странным одобрением. — Я следил за тобой. В Монтифере. И как же я удивлен! — Он откинул голову назад, и короткий, сухой смех прозвучал в тишине. — Невероятно! Насколько быстро ты докопалась до сути. До вампиров… — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, взвешивая, оценивая. — Не подвела, сестренка. Ни капли. Горжусь. Катерина почувствовала, как противоречивые волны накатывают на нее. Гордость от его слов? Ужас от того, что он следил? Ярость от его спокойствия, пока она жила в аду его потери? — Понимаешь, — Алек продолжил, его голос стал жестче, в нем зазвучали стальные нотки, знакомые по видео. — Колледжу… ну, скажем так, отдельным его могущественным представителям… не нравился мой… энтузиазм. Моя тяга к вампиризму. А точнее, — его губы искривились в оскале, на мгновение обнажив острые, белеющие клыки, — …мое желание что-то изменить в их идиотских, прогнивших правилах. В их системе. — Он сделал шаг ближе. Катерина инстинктивно отступила, спина уперлась в пыльную простыню, наброшенную на диван. — Сколько они ломают жизней ради своей «стабильности»? Я хотел… вскрыть нарыв. — Он усмехнулся, звук был горьким и опасным. — Не оценили. Посчитали угрозой. Очень серьезной. Его слова падали, как камни. Он хотел изменить систему. Алек сменил тему с пугающей легкостью, его взгляд скользнул по ней снова, уже с откровенным любопытством, лишенным прежней теплоты, но все же… человеческим? — К слову, ты выросла невероятной красавицей. Слова Алека висели в пыльном воздухе гостиной, как ядовитый туман. Он остановился напротив нее, его бледное лицо в лунных полосах казалось маской из мрамора, на которой играла лишь тень былой братской дерзости. Комплимент о ее красоте прозвучал фальшиво, как монета, брошенная в пустой колодец. Потом он бросил бомбу. — …наша мама тоже вампир! Удар. Точный, под дых. Катерина ахнула, мир поплыл. Она инстинктивно вцепилась в пыльную простыню, наброшенную на спинку дивана, ища опору. Ткань холодила пальцы сквозь перчатки. Мама? Трули Грейс? — Что? — вырвалось у нее, голос хриплый, сдавленный неверием. На лбу собрались тени сомнения и растущего ужаса. Алек оскалился. В лунном свете его клыки блеснули острыми, белыми шипами. Не демонстрация силы, а циничная иллюстрация к его словам. — Да! — воскликнул он, и в его голосе звучало нездоровое возбуждение, почти восторг. — Классно, правда? Настоящая вампирская династия! А знаешь, кто наш любимый дедушка? — Он сделал паузу для драматического эффекта, его глаза сверкали ледяным торжеством. — Сам граф Майкл Монтифер! Основатель нашего проклятого университета! Вот это родословная, а? Катерина покачала головой, пытаясь сбить ледяной ураган мыслей, крутившийся внутри. Мама — вампир. Дедушка — граф Монтифер. Мир перевернулся с ног на голову. — Н-но, — она сглотнула ком в горле, — граф умер сотню лет назад… Алек фыркнул, пренебрежительно, как на глупый вопрос ребенка. — Ну он же был вампиром, сестренка, не глупи! — Он надул нижнюю губу в карикатурной гримасе, которая раньше могла бы рассмешить, а сейчас лишь усиливала жуть. — Он не умер. Он… спит. Длительный анабиоз. Самый настоящий вампирский сон красавца. — Его голос понизился, стал заговорщическим, полным фанатичной убежденности. — И вот представь: я, его прямой потомок, его кровь, должен был шесть лет прятаться, как крыса, от этого университета! От его стражей! От его системы! — В голосе вновь зазвенела ярость, холодная и острая. — Где мне только не пришлось побывать. Какие дыры не рыть. Всё потому, что я хотел его пробудить. Вернуть! И это… это им не понравилось. Очень. Он говорил стремительно, будто не замечая ее шока, ее бледности, ее дрожащих рук. Для него это был ликующий монолог, откровение, которое он годами носил в себе. Он шагнул еще ближе, его холодное сияние стало почти осязаемым. Лунный свет ловил фанатичный блеск в его глазах. — Но теперь… теперь у нас есть все шансы, Кэт! — Его голос дрогнул от неприкрытой жажды. Он протянул руку, не для объятий, а как бы охватывая невидимую возможность. — Ты здесь. Ты его кровь. Ты знаешь. Ты прошла огонь и воду, чтобы докопаться до правды. Вместе мы сможем его вернуть. Пробудить дедушку! Представь: граф Монтифер снова восстанет! И тогда… — его губы растянулись в широкой, лишенной тепла улыбке, — …тогда мы изменим все. Наведем порядок. Вернем университету его истинное предназначение. Он замолчал, глядя на нее с ожиданием и странной, ледяной надеждой. Его план висел в воздухе — безумный, опасный, пахнущий древней магией и кровью. Пробуждение Спящего Графа. И ключом к этому… была она. Катерина Грейс. Внучка вампира. Дочь вампира. Сестра вампира. Стоящая в пыльном гробу своего детства, перед братом, ставшим чужим и одержимым, чувствуя, как родословная Монтиферов смыкается вокруг ее шеи, холодная и неумолимая, как серебристый взгляд Алека. — …у нас есть все шансы вернуть дедушку обратно. Слова Алека висели в воздухе, тяжелые и чуждые, как инопланетный язык. Катерина смотрела на брата, на его лицо, озаренное фанатичным светом серебристых глаз. Граф Монтифер. Пробуждение. Это звучало как бред. Как кошмар. — При чем тут он? — вырвалось у нее, голос резкий, полный недоумения и нарастающего отторжения. — Ты говоришь о пробуждении мертвеца, Алек! Какой в этом смысл сейчас? Алек перестал ходить, резко обернувшись к ней. Его выражение сменилось на нетерпеливое, почти презрительное. — Смысл? — он фыркнул. — Смысл, сестренка, в том, чтобы изменить этот прогнивший мир вампиров! — Он снова зашагал, его движения были стремительными, резкими, как у зверя в клетке. — Понимаешь ли ты? Нас прячут! Как стыдливую болезнь! Мы — сильнейшая раса, вершина эволюции, а нас загоняют по углам, заставляют пить поддельную кровь из пакетов и играть в их дурацкие игры! — Он остановился, и в его глазах вспыхнул дикий, голодный огонь. — Ты бы знала… ты бы знала, как горячая, живая кровь отличается от этой… этой донорской бледной воды! — Он промычал, низко и животно, закатив глаза в экстазе воспоминания. — Ммм… это… это как глоток солнца после вечной ночи. Катерина почувствовала волну тошноты. Его слова, его вид… это было отвратительно. Страшно. Не ее брат. — Я понимаю, ты в шоке, — Алек вдруг смягчил тон, но это звучало фальшиво, как сладкий яд. Он подошел ближе. — Не могу не спросить… — Его взгляд стал ищущим, оценивающим, скользнул по ее шее, по пульсирующей вене. — Хочешь обратиться? Раньше времени? Без всей этой мороки с ожиданием? Быть… со мной, сестренка? Настоящей семьей? Сильной? Предложение повисло в воздухе, острое и смертоносное. Стать вампиром. Сейчас. По его воле. Катерина возмущенно вздохнула, отшатнувшись, как от удара. — Что?! — ее голос гремел в пустом доме. — Нет! Ты с ума сошел?! Ты обманывал всех нас! Шесть лет, Алек! ШЕСТЬ ЛЕТ! — Она сделала яростный шаг к нему, забыв о страхе, сжимая кулаки. — Ты хоть можешь представить, какого было мне?! Маме?! Папе?! Мы думали, ты мертв! Мы горевали! А ты… ты что, прятался и строил планы?! Ярость Алека вспыхнула мгновенно, ледяным пламенем. Его лицо исказилось. — А КАКОГО БЫЛО МНЕ?! — он взревел. И в тот же миг исчез. Не шагнул, не побежал. Растворился в воздухе. Катерина вскрикнула от неожиданности, инстинктивно отпрянув. Он материализовался перед ней, в сантиметрах от ее лица, так быстро, что воздух свистнул. Его холодное дыхание коснулось ее кожи. Глаза пылали серебристым адом. — Скрываться все эти годы?! — его голос был шипящим шепотом, полным нечеловеческой обиды и ярости. — Бояться каждого шороха? Знать, что за тобой охотятся свои же? Что твой дом стал тюрьмой? Ты не представляешь! Он отступил на шаг, его ярость так же внезапно схлынула, сменившись леденящей сдержанностью. Он засунул руку во внутренний карман куртки, не сводя с нее тяжелого, неотрывного взгляда. Вынудил маленький стеклянный флакон. Внутри — мутная, маслянистая жидкость. Чесночное масло. Орудие превращения. — В общем, — его голос был ровным, металлическим. — Я даю тебе время подумать. — Он протянул флакон. — Серьезно подумать. О силе. О семье. О настоящей жизни. Катерина не колебалась ни секунды. Ее взгляд встретился с его, полный непоколебимого отказа. — Мой ответ — нет, Алек. Никогда. — Ее голос звучал чисто, твердо, как удар колокола в тишине дома. Алек не выглядел удивленным. Лишь легкая, холодная усмешка тронула его губы. — Все равно подумай, сестренка, — он настойчиво вложил холодный флакон ей в ладонь, сжимая ее пальцы поверх стекла. Его прикосновение было ледяным. — Ведь рано или поздно… — он наклонился чуть ближе, — …ты обратишься. Шепот Алека, роковой и ледяной, еще висел в пыльном воздухе, когда он растворился. Не в дым, не в туман — просто перестал существовать в этом пространстве. Сверхъестественная пустота захлопнулась на месте, где он только что стоял. Остался лишь колючий холод от его прикосновения и маленький стеклянный флакон, впившийся в ее ладонь, как осколок льда. Катерина стояла неподвижно. Дрожь, которую она сдерживала все это время, прорвалась наружу, сотрясая ее с ног до головы. Ноги подкосились. Она медленно, как подкошенное дерево, опустилась на пыльный паркет, спина тяжело уперлась в край дивана, скрытого саваном. Колени подтянулись к груди, руки судорожно обхватили ноги, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее в этом вдруг ставшем огромным и враждебным пространстве родной гостиной. Дыхание. Нужно дышать. Она ловила воздух короткими, прерывистыми рывками, как будто ее легкие забыли, как работать. В ушах стоял звон — отголосок его шипящего шепота, его рева, лязга его нечеловеческой скорости. Перед глазами мелькали кадры: серебристые глаза, полные фанатизма. Оскал клыков. Флакон. Фраза о матери-вампире. Имя графа, брошенное как королевская карта. Алек жив. Мысль пробивалась сквозь хаос, острая и невероятная. Шесть лет. Шесть лет горя, поисков, отчаяния. Шесть лет жизни в тени его потери. А он… прятался. Строил планы. Одержимый пробуждением древнего вампира-основателя. Следил за ней. Знал, через что она прошла в Монтифере. Она сжала флакон в руке так, что стекло впилось в кожу. Чесночное масло. Ключ к превращению. Его «дар». Его уверенность: «Рано или поздно — ты обратишься». Катерина закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ своего Алека. Того, что смеялся до слез над глупыми шутками, тайком подкармливал бездомных котят, злился, когда проигрывал в шахматы. Того, кто пугал ее историями об операции, но потом держал за руку, когда ей было страшно. Ничего. Вместо него вставал призрак с мраморным лицом и глазами лунного света. Говорил о горячей крови с экстазом. Называл их мать вампиром. Предлагал обратить ее. Это был не Алек. Это был чужой. Одержимый, опасный, потерявший связь с тем, что делало его человеком. С тем, что делало ее сестрой. Время. Оно текло сквозь пальцы, как песок. Скоро надо будет возвращаться к Вайтам. К Чэду. К Монике. К их теплу, к их нормальности. Как скрыть эту бурю? Как скрыть флакон в кармане? Как сделать вид, что мир не рухнул и не собрался вновь в уродливую, вампирскую мозаику? Она уронила голову на колени. Пыль с простыни осела на волосы. Холод пола проникал сквозь одежду. В тишине замерзшего дома было слышно только ее прерывистое, тяжелое дыхание и бешеный стук собственного сердца — последний якорь ее человечности в море ледяных откровений. Сердце, которое, по словам брата-призрака, однажды могло остановиться, чтобы дать начало чему-то иному. Вечному. И страшному. Флакон в ее руке казался тяжелее свинца. Он был не подарком. Он был началом конца. Или началом чего-то, что она боялась даже представить. Одно было ясно: путь назад, в неведение, был отрезан. Навсегда.

***

Рождественские каникулы растянулись для Катерины в бесконечную череду тревожных дней. Каждый восход солнца над уютным Хэмпширом не приносил облегчения, лишь подчеркивал пропасть между миром Вайтов, пахнущим пряниками и хвоей, и ледяной реальностью, притаившейся в ее сумке. Флакон с чесночным маслом лежал там, завернутый в платок, как инкубатор кошмара. Он не гремел, не светился, но его присутствие было физическим гнетом, постоянным напоминанием о словах Алека: «Рано или поздно — ты обратишься». Каждый вечер, сидя с Чэдом в его комнате под мерцанием гирлянды, они вновь и вновь перемалывали одни и те же вопросы. Что делать с Алеком? С его безумным планом? С этой отравой в сумке? Ответов не было. Только тяжелое молчание и страх за будущее. Возвращение в Монтифер стало горьким облегчением. Хотя бы здесь, в эпицентре вампирских тайн, ее тревога обретала контекст, переставала быть абстрактным ужасом. Кампус бурлил после каникул. Студенты, румяные от мороза и переполненные впечатлениями, галдели, обнимались, выкрикивали приветствия через заснеженные газоны. На центральном поле вспыхнула стихийная битва: снежки летели со свистом, смех звенел в морозном воздухе, ватаги первокурсников и старшекурсников с азартом ныряли за укрытия. Жизнь. Яркая, шумная, ослепительно человеческая. Катерина прошла мимо этого веселья, как тень. Ее шаги были твердыми, целенаправленными, но внутри все было холодно и пусто. Она не сворачивала к общежитию, не присоединялась к смеющимся группам. Ее путь лежал к Административному корпусу. К директору. Внутри здания царила гробовая тишина, резко контрастирующая с уличным гамом. Паркетные полы блестели в свете высоких окон, отражая мраморные колонны и портреты известных людей. Воздух был стерильным, прохладным, пахнущим старым деревом. Пары еще не начались, коридоры были пустынны и безмолвны. Никаких проблем — пока. Только тишина, давящая на уши. Катерина поднялась по широкой лестнице, ее шаги глухо отдавались под высокими сводами. Сердце колотилось, но не от страха перед директором, а от важности момента. Она остановилась перед знакомой массивной дверью из темного дуба. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать в кулак всю свою решимость. Подняла руку и постучала. Два четких удара, громких в звенящей тишине. Из-за двери не последовало немедленного ответа. Катерина ждала, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потом, сквозь толстое дерево, донесся ровный, низкий голос: — Войдите. Катерина нажала на тяжелую латунную ручку. Дверь бесшумно подалась. Она переступила порог. Кабинет директора был таким же, каким она его запомнила: огромный, строгий, подавляющий. Высокие окна, за которыми лежал заснеженный кампус, книжные шкафы до потолка, тяжелый стол. Тяжелая дубовая дверь кабинета директора бесшумно захлопнулась за Катериной. Внутри царила соборная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тиканьем старинных часов на мраморном камине. Директор Говард Джеймс стоял у окна, силуэт его в безупречно скроенном темно-синем костюме был неподвижен и величав, как статуя римского патриция. Он созерцал снежную битву на поле, но когда Катерина вошла, он повернулся. Заинтересованные глаза, обычно пронзительные как соколиный взгляд, сегодня казались задумчивыми, чуть усталыми. На губах тронула сдержанная, но теплая улыбка — не директорская маска, а скорее приветствие старого знакомого. — Мисс Грейс, — его голос, низкий и бархатистый, заполнил тишину кабинета, как звук виолончели. — Рад вас видеть. Искренне рад. — Он сделал несколько плавных шагов навстречу, его движения были экономны, полны естественной грации. — Надеюсь, каникулы принесли вам покой? Катерина ощутила сложный клубок эмоций: облегчение от его тона, старую симпатию, но и леденящий страх, сжимавший горло. Она двинулась к массивному кожаному креслу напротив стола, ее шаги глухо отдавались на паркете. Пальцы бессознательно сжали ремень сумки, где лежал проклятый флакон — ее тайна. — Мистер Джеймс… — она начала, опускаясь в кресло. Кожа скрипнула под ней, холодная на ощупь. Она взяла себя в руки, подняла взгляд, встретив его внимательный, чуть тревожный. — Спасибо. Было… хорошо. Но покоя не принесло. — Она сделала глубокий вдох, ощущая, как правда жжет язык. Доверие к нему, зыбкое, но реальное, подтолкнуло ее вперед. — Потому что я знаю. Я знаю правду. О вампирах. — Ее голос дрогнул лишь слегка, но в нем звучала стальная решимость. — И… мистер Джеймс… Алек жив. Я видела его. Тишина повисла густо и тяжело. Казалось, даже камин перестал потрескивать. Улыбка медленно сползла с лица директора, сменившись глубокой, внезапной печалью. Он медленно, будто с усилием, снял очки в тонкой золотой оправе, положил их на стол. Его пальцы нервно постукивали по полированной поверхности рядом с ними. Когда он заговорил, его голос был тише. — Ох… — он выдохнул, и звук был похож на стон. — Алек. — Он произнес имя с неожиданной скорбью и болью. — Признаюсь… в глубине души я… надеялся. Надеялся, что он мог выжить.Но… — его золотистые глаза впились в нее, полные не высказанных вопросов и тревоги. — Почему ты пришла именно ко мне с этим? Почему доверила эту правду мне? — В его голосе не было подозрения, лишь глубокое потрясение и желание понять. Катерина почувствовала, как напряжение чуть спадает. Он не отрицал. Не гневался. Он знал. И, кажется, переживал. Ее пальцы нашли кольцо на руке, начали нервно его крутить-вертеть. — Вы — директор Монтифера, — сказала она, подчеркивая каждое слово. — А мой брат… — она сглотнула, перед глазами встал образ Алека с его безумными глазами, — …он одержим ненавистью именно к колледжу. Он говорит о прогнивших правилах, — Ее голос сорвался на шепоте. — Что с ним случилось здесь, мистер Джеймс? Что превратило моего брата… в это? Вопрос Катерины повис в кабинете, тяжелый и острый, как кинжал. Она видела, как тень пробежала по лицу Говарда Джеймса. Его золотистые глаза, обычно излучавшие уверенность или проницательность, теперь казались потускневшими, усталыми до глубины души. Он медленно поднес руку к переносице, сжав веки большим и указательным пальцами — жест человека, несущего непомерную тяжесть. — Твой брат, Катерина, — начал он, голос его был глубоким, пропахшим пеплом старых пожарищ, — был не просто проблемой. Он был… стихийным бедствием. Во времена своей учебы. — Он опустил руку, открыв глаза. В них читалось нечто, похожее на истинное сожаление, смешанное с горечью. — Поначалу… О, Боже, поначалу он был сияющим. Золотой ученик в самом буквальном смысле. Ум — острый, пытливый, как скальпель. Спортивные достижения — он был молнией на поле Медведей. Академические заслуги. — На мгновение уголки его губ дрогнули в мимолетной, призрачной улыбке, полной былого восхищения. — Мечта любого университета. Катерина почувствовала сложный вихрь — гордость за брата, смешанную с леденящим предчувствием. Она знала, что будет «но». И оно пришло. — А потом… — директор выдохнул, и звук был похож на шелест высохших листьев. — …он увлекся. Расследованиями. Нашей… спецификой. Вампирами. Не здоровым интересом антрополога, нет. Это стало одержимостью. — Он произнес слово с отчетливой горечью. — С каждым днём его поведение становилось темнее, резче, опаснее. Он копал туда, куда никому не дозволено было смотреть. Задавал вопросы, на которые не должно быть ответов. Его разум… — Джеймс покачал головой, выражение боли исказило его обычно сдержанные черты. — …он стал маниакальным. Параноидальным. Он видел заговоры в каждом углу, угрозы в каждом шепоте. — Взгляд директора впился в Катерину, пытливый и полный тревоги. — Что он тебе рассказал, Катерина? Катерина замерла. Воздух в легких стал ледяным. Она видела, как напряжение сковало плечи Джеймса. Он ждал. Она должна была сказать. Доверие требовало правды, какой бы ужасной она ни была. Она не отвела глаз, впиваясь взглядом в его золотистые зрачки, боясь пропустить малейшую реакцию. — Он сказал… — ее голос был тихим, но четким, как удар хрусталя о камень, — …что наша мать — вампир. И что мы… потомки Графа Майкла Монтифера. Молчание. Оно длилось вечность. Казалось, время в кабинете остановилось. Пламя в камине замерло. Даже пылинки в луче солнца перестали танцевать. Лицо Говарда Джеймса окаменело. Ни тени сомнения, ни вспышки гнева. Только глубокая, древняя печаль, словно он услышал не новость, а подтверждение давно известного, но страшного пророчества. Он медленно, будто его конечности стали свинцовыми, опустил локти на дубовую поверхность стола, сложил руки. Его пальцы сплелись в белый узел. — Это… правда, — произнес он наконец. Голос его был низким, лишенным всяких интонаций, как голос судьи, читающего приговор. — Твоя семья, Катерина, является прямыми потомками по материнской линии самого Майкла Монтифера. Его кровь течет в ваших жилах. Кровь Основателя. — Он сделал паузу, его золотистый взгляд тяжелел, наполняясь неподдельным страхом. — И именно поэтому Алек представляет смертельную опасность. Не только для колледжа. Для самого графа. Катерина почувствовала, как ледяная волна прокатывается по ее спине. Правда о матери и графе была шоком, но это… — Опасность? — переспросила она, инстинктивно подавшись вперед. — Какую? Что он хочет? Изменить систему? Пробудить графа? Он говорил о пробуждении… — Убить, Катерина, — директор перебил ее, его голос взрезал тишину, резкий и беспощадный. — Алек хочет убить Майкла Монтифера. Пока тот спит. Пока он беззащитен в своем анабиозе… чтобы занять место среди Совета Старейшин, — закончил директор Джеймс, и слова его ударили по воздуху, как молот по наковальне. В них звучала не только констатация факта, но и глубокая, тревога, знание о том, какие бури может вызвать попытка сместить вековые устои вампирской иерархии. Катерина вздрогнула, будто от прикосновения льда. Ее брови сдвинулись, образуя резкую складку на переносице. Она инстинктивно подалась вперед, ее пальцы впились в кожаные подлокотники кресла. — Убить? — ее голос был резким, полным леденящего неверия. — Но откуда вы это знаете? Как можете быть так уверены? — В ее глазах горел огонь сомнения и защиты: ее брат, каким бы он ни стал, не мог замышлять такое чудовищное предательство крови! Директор Джеймс тяжело вздохнул. Его взгляд стал отстраненным, устремившись куда-то в прошлое, к теням, которые, казалось, сгущались в углах его величественного кабинета. — Ты наверняка в курсе… его отношений с мисс Томпсон, — произнес он, и в его голосе прозвучала невыразимая горечь. — Татьяна. Она… была близка к нему. Слишком близка. До того, как его одержимость стала… токсичной. — Он замолчал, собираясь с мыслями, его пальцы нервно перебирали край оставленных на столе очков. — Она видела, как менялся его фокус. Слышала его шепот в темноте, когда он думал, что она спит. О его планах. О ликвидации спящего Патриарха как о единственном пути к истинной власти. Чтобы занять его место среди Старейшин, а не просто быть потомком. — Джеймс грустно покачал головой, выражение его лица было изможденным, как у человека, несущего неподъемный груз чужих тайн и предательств. — Она пришла ко мне. Испуганная. Потрясенная. Понимая, что любит того, кто стал… монстром в своих амбициях. Я понимаю, Катерина, — его голос смягчился, стал искренне сочувствующим, — это невероятно тяжело принять. Но твой брат… он уже не тот Алек, которого ты знала и любила. Его поглотила тень Монтиферов. Тень амбиций и ярости. Тишина снова накрыла кабинет, на этот раз тяжелая и траурная. Катерина чувствовала, как ее сердце сжимается от боли и ужаса. — Что-то еще он сказал? — спросил Джеймс, его голос вернул ее в настоящее. Его золотистые глаза изучали ее лицо, ища следы новых откровений. Катерина медленно кивнула. Ее рука, дрожа лишь слегка, опустилась в сумку. Пальцы нащупали холодное, зловещее стекло. Она вытащила маленький флакон с мутной, маслянистой жидкостью. Чесночное масло. Она положила его на полированную поверхность стола между ними. Стекло глухо стукнуло о дерево. — Он дал мне это, — ее голос был тихим, но отчетливым. — Предлагал присоединиться к нему. Обратиться. Раньше времени. Стать… как он. — Последнее слово прозвучало горько. Говард Джеймс взглянул на флакон, как на ядовитую змею. Его выражение лица резко изменилось. Ни тени прежней усталости или печали. Только мгновенная, леденящая тревога. Его рука инстинктивно отпрянула от стола, пальцы сжались в кулак. — Надеюсь, ты отказала? — спросил он, и в его голосе звучала настоящая, неистовая надежда, смешанная со страхом. Его взгляд впился в нее, золотистые зрачки сузились. Катерина твердо кивнула, ее подбородок был высоко поднят. — Да. Я отказала. Я не хочу в этом участвовать. Не так. Не с ним. — В ее голосе звучала непоколебимая решимость, но и глубокий стыд за ту искру любопытства или страха, которая могла мелькнуть в тот роковой момент в пустом доме. Директор выдохнул — долгий, дрожащий выдох глубокого, животного облегчения. Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Когда он открыл их снова, в них была нежность и суровая мудрость наставника. — Катерина, — он произнес ее имя мягко, но с невероятной весомостью. Его рука, все еще сжатая, легла на стол ладонью вверх, как бы принимая ее выбор. — Ты поступила правильно. Они не принесли утешения, лишь подчеркнули зловещую неизбежность, нависшую над ее жизнью, как грозовая туча. — Я и не собиралась, — Катерина фыркнула, звук вышел резче, чем она хотела, смесь горького юмора и непоколебимого отказа. Она сжала руки на коленях, пытаясь унять дрожь, которую вызвал вид флакона на столе директора. — Можно еще вопрос? — ее голос был тише, но тверже, когда она подняла взгляд, встретив его золотистые глаза, полные усталой мудрости. Директор Джеймс кивнул, едва заметно. Жест означал: «Спрашивай. Ты заслужила правду.» — Вы… — Катерина сделала паузу, собираясь с духом, ощущая нелепость и важность вопроса. — …тоже вампир? Ответ последовал мгновенно, неожиданный и освобождающий: легкий, искренний смех вырвался у Говарда Джеймса. Не презрительный, а теплый, почти человечески-радостный. Он откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, напряжение в его плечах растворилось. — Нет, Катерина, — произнес он, и в его голосе, впервые за весь разговор, звучала неприкрытая, простая искренность. — Я самый обычный человек. Плоть и кровь. Со всеми их слабостями и сроками годности. Откровенность оглушила Катерину сильнее, чем признание в вампиризме. Человек. Простой человек. Во главе университета вампиров. Управляющий системой, созданной для сокрытия и контроля существ, чья сила могла разорвать его на части как бумажку. Нелепость. Безумие. Невероятное мужество. — Тогда… — ее голос был хриплым от изумления, — …зачем вы тут? Как? — Вопросы вырвались лавиной. — Как вы управляете… этим? — Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал весь загадочный, опасный кампус. Взгляд Говарда Джеймса смягчился, стал далеким, теплым, как будто он увидел что-то прекрасное за стенами кабинета. — Мой муж, — начал он просто, и Катерина уловила мгновенное, нежное изменение в его интонации, глубокую привязанность, звучавшую в этих словах. — Он вампир. Мы познакомились… — его губы тронула нежная, ностальгическая улыбка, — …именно здесь. В этих стенах. Когда я был еще молодым профессором английского, а он… он был любопытным студентом с вечными вопросами о границах человеческого. — Он сделал паузу, и в его глазах мерцали отблески давнего счастья. — Я остался здесь, Катерина, — его голос вновь стал твердым, полным убежденности, — чтобы поддерживать таких же, как он. Чтобы помогать тем, кто балансирует на грани двух миров. И чтобы… — его взгляд стал строже, серьезнее, — …уберечь обычных людей. От правды, которая может сломать их. От опасностей, о которых они не должны знать. От… таких, каким твой брат стал. — Он посмотрел на нее прямо. — Это моя работа. Мой долг. Моя любовь к этому месту и к тому, кто сделал его моим домом. Катерина замерла, переваривая услышанное. Человек. Гей. Муж вампира. Хранитель секретов и защитник человечества в самом сердце вампирской цитадели. Парадокс. Невероятная история. Ее взгляд, широко открытый от изумления, встретил его спокойный. — Что удивляет тебя больше, мисс Грейс? — спросил он тихо, с легкой, почти отцовской усмешкой. — То, что я человек? Или то, что я люблю мужчину? Катерина усмехнулась, на этот раз искренне, снимая часть напряжения. — Пытаюсь понять… — призналась она. Хаос в ее голове — Алек, мать-вампир, граф, флакон — начал немного утихать перед лицом этой новой, сложной, но человечной правды о директоре. — В любом случае… спасибо. За доверие. За… понимание. — Она встала, ощущая внезапную усталость, как после долгого сражения. — И… пожалуйста, — ее голос стал тише, умоляющим, — не говорите маме. Что я… в курсе. Про все. Я сама приду к этому разговору. Когда… когда буду готова. Слова директора — «Вы всегда можете ко мне обратиться» — прозвучали как тихое заклинание защиты в звенящей тишине кабинета. Катерина кивнула, не доверяя голосу. Благодарность в ее глазах была глубокой, немой, смешанной с грузом только что услышанных откровений. Она поднялась с кресла, его кожаный скрип громко эхом отдался в напряженной тишине. Ее ноги, чуть ватные от адреналина и шока, понесли ее к двери. Выход из гнетущего великолепия кабинета директора в шумный коридор ощущался как глоток воздуха после долгого удушья, но воздух этот был все еще отравлен правдой. Она шла по кампусу, но не видела его. Яркие всплески смеха, крики с снежного поля, переклички студентов — все это сливалось в далекий, бессмысленный гул. Солнце, отражающееся в сугробах, слепило, но не грело. Внутри нее бушевал холодный хаос. Она машинально сжимала ремень сумки, будто пытаясь удержать внутри разрывающий ее мир. У главных ворот университета, острыми черными стрелами врезавшихся в белизну снега, стоял знакомый силуэт. Сет Янг. Он облокотился на ржавый борт своего старенького пикапа, расслабленный, как большая кошка на солнцепеке. Его взгляд блуждал по кампусу, по бегущим, смеющимся студентам, и на его обычно строгих, охотничьих чертах играла необычно мягкая, почти ностальгическая полуулыбка. Он казался островком знакомой реальности в бурном море ее новых кошмаров. Катерина подошла, ее шаги бесшумно утонули в рыхлом снегу. — Ностальгируешь? — ее голос прозвучал хрипло, вырвавшись неожиданно. Она пыталась вложить в него легкость, но получилось натянуто, как старая струна. Сет повернул голову. Его улыбка не исчезла, но в карих глазах мгновенно вспыхнула острая, привычная проницательность. Он уловил тень в ее голосе, напряжение в позе, неестественную бледность под румянцем от мороза. — Было что-то хорошее всё-таки в этом времени, — ответил он, его голос был низким, теплым, как дым костра. Он оттолкнулся от машины, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Не только архивы и паранойя. Просто… жизнь. — Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, серьезнее. — А ты, Грейс… что случилось? Ты по телефону звучала… — он поискал слово, — встревожено. Не просто встревожено. Как будто увидела призрака. Прямота Сета, его неприкрытое внимание обрушились на Катерину. Стена, которую она пыталась выстроить, дала трещину. Она отвела взгляд, уставившись на заиндевевший узор на стекле пикапа. — Я… — она начала, голос сорвался. Она сглотнула, ощущая ком в горле. Пальцы снова вцепились в ремень сумки, в ту самую, где лежал флакон и тысяча невысказанных ужасов. Она встретила его взгляд. В его карих глазах не было осуждения, только терпеливое ожидание и глубокая, грубоватая забота. Это дало ей силы. — Я была у Джеймса. Узнала… — она запнулась, подбирая слова, которые не сожгут все дотла. — …узнала кое-что о своей семье. Очень… многое. И это… — она бессильно махнула рукой, жест охватывал и кампус, и небо, и весь ее перевернутый мир, — …это меняет все, Сет. Все. Она не сказала больше. Не могла. Но в ее глазах, широко открытых, полных немого ужаса и растерянности, Сет прочитал достаточно. Воздух между ними сгустился, стал ледяным и хрупким, как стекло перед ударом. Вопрос Сета повис, а ответ Катерины — короткое, обреченное «Да» — лишь усилил напряжение. Она отвела взгляд, устремив его к готическим шпилям Монтифера, символам системы, в чьи тайны она только что погрузилась по шею. — Я посчитала, что ты должен знать, — продолжила она, голос ровный, но лишенный всякой теплоты, как чтение приговора. — Алек жив. И он вампир. — Она сделала паузу, дав словам врезаться, как ножи. — Мы потомки графа Монтифера. Та-дам! — Последние слова она пропела фальшиво, с горькой театральностью, широко разведя руками в жесте, полном саморазрушительной иронии. Реакция Сета была мгновенной и физической. — Не может быть! — вырвалось у него, голос хриплый от отрицания. Он вскинул руки, не для объятия, а будто отшатнувшись от удара, и вцепился ей в плечи. Его пальцы сжались судорожно, почти больно, передавая глубину шока. Его карие глаза, обычно такие уверенные и острые, теперь бегали по ее лицу, ища ложь, надежду, хоть что-то, что опровергнет кошмар. — Значит, ты… тоже? — он выдохнул, голос сорвался на шепот, полный ужаса и невысказанной надежды, что она скажет «нет». Катерина накрыла его руку, все еще сжимавшую ее плечо, своей ладонью. Ее прикосновение было теплым, живым — пока что. — Я могу обратиться, — подтвердила она тихо, безжалостно честно. — Ген вампиров у меня в крови. Как мина замедленного действия. — Она увидела, как тень боли пересекла его лицо, как что-то внутри него надломилось. — Мне жаль, Сет. Искренне жаль, что тебе пришлось узнать это… так. Он закрыл глаза, словно пытаясь заткнуть уши от правды. Голова бессильно покачнулась. — Я… столько времени… — он начал, голос прерывистый, сдавленный. — Годы! Потратил годы, чтобы докопаться до тайны его пропажи. Чтоб найти правду. А он… — Сет резко открыл глаза, и в них горела ярость, горькая, как полынь, смешанная с невыносимой болью. — …а он стал этим. — Он не закончил. Глубокий, содрогающийся вздох вырвался из его груди, как последний стон. Они стояли так несколько вечных секунд у ржавого пикапа. Снег медленно падал вокруг, чистый и холодный, контрастируя с грязью откровений между ними. Шум кампуса — смех, крики — доносился приглушенно, как из другого мира. Потом Сет повернулся к ней лицом полностью. Его глаза были пустыми, опустошенными. — Прости, я… — он начал, голос хриплый, чуждый. — Мне нужно… подумать. Я не могу… сейчас. Не могу быть рядом. — Признание далось ему тяжело, как вырванный клык. Он не мог смотреть ей в глаза. Катерина кивнула, ее собственная боль сжала горло, но в ее улыбке, грустной и понимающей, не было упрека. — Я понимаю, Сет, — прошептала она. — Ты всю жизнь был против них. Охотился. Ненавидел. А тут… — она махнула рукой в пространство между ними, — …твой бывший лучший друг — вампир. А его сестра… возможно, тоже скоро станет монстром. — Она сжала его плечо, последний жест близости перед пропастью. — Попробуй, правда… начать жизнь сначала. Найти свой мир. Она отпустила его. Повернулась. И шагнула обратно на территорию кампуса, не оглядываясь. Ее спина была прямой, но одинокой на фоне веселой толпы. Она чувствовала его взгляд — огромный, огорченный, полный немого вопроса и прощания — буравящий ей спину, пока она не растворилась среди студентов. Сет замер у машины. Дрожь пробежала по его рукам. Воздух выжег легкие. В голове, яростно стучавшей, пронеслась лишь одна фраза, горькая и окончательная, как эпитафия: — И снова, вампиры. Он дернул дверцу пикапа, скрип железа прозвучал грубо, как рычание. Швырнул себя на сиденье. Резко повернул ключ. Двигатель взревел — зверем, сорвавшимся с цепи. И пикап рванул вперед, выплевывая клубы грязного снега, унося его прочь от университета, от правды, от Катерины Грейс и ее проклятой крови. В стены его квартиры.

***

Слова, брошенные Сету у ворот — «Попробуй начать жизнь сначала» — отдались эхом в ее собственной душе. Они стали манифестом. Решением. Бегством? Катерина Грейс решила последовать своему же совету. Начать жизнь с чистого листа. Хотя бы на время. Хотя бы до того момента, когда тень в крови напомнит о себе. Новый семестр казался идеальным холстом для этой иллюзии. Первым шагом стало ритуальное изгнание. Старый, потрепанный телефон Алека, носитель роковых сообщений и ледяных откровений, был вытащен из сумки. Катерина держала его в руке, ощущая зловещую тяжесть пластика и металла, словно он был сделан из осколков ее старой жизни. Она не стала его разбивать или топить. Вместо этого нашла глубокую картонную коробку, доставшуюся от новогодних подарков. Завернула телефон в мягкую, темную ткань — словно хоронила. Закрыла коробку. И задвинула ее далеко-далеко на верхнюю полку шкафа в ее комнате в общежитии, завалив старыми конспектами и ненужными безделушками. Физическое захоронение призрака. Пусть пылится там, где его не коснется ни луч солнца, ни ее взгляд. И началась великая мимикрия. Катерина нырнула в студенческую рутину с фанатичным усердием неофитки. Она стала идеальной первокурсницей. Ранние подъемы на лекции и семинары, где профессорский голос был убаюкивающим гудением, а не источником скрытых смыслов. Долгие часы в пытливой тишине библиотеки, где шелест страниц и скрип перьев были гимном нормальности, а не поиском вампирских архивов. Вечера в кафе с Чэдом и Поппи. Смех, споры о музыке, глупые мемы — щит против тьмы. Но главным правилом стало избегание. Она выработала маршруты, огибающие зоны влияния Домов. Пумы с их спортивной мощью? Общежитие на другом конце кампуса. Медведи с их шумными вечеринками? То же условие — табу. Змеи с их тихими, пронзительными взглядами? Другой путь в библиотеку. Она ловко лавировала между ними, как корабль между айсбергов, чувствуя на себе тяжесть их внимания, но никогда не встречаясь взглядом. Она не была одной из них. Еще нет. И пока это было так, она отчаянно цеплялась за статус «простой студентки». Ей жадно хотелось надышаться этим воздухом — воздухом человеческой обыденности — прежде чем ее легкие, возможно, перестанут в нем нуждаться. Так текли недели. Февральская слякоть сменилась мартовской грязью. И наконец — весеннее солнце. Оно стало чаще и смелее появляться в небе над Монтифером, проливая золото на кирпичные стены, прогревая промерзшую за зиму землю, высушивая грязь и наполняя воздух слабым, сладковатым ароматом пробуждающейся жизни. Студенты сбросили тяжелые куртки, лица их стали раскованнее, светлее. Даже учиться в солнечных лучах, пробивающихся сквозь высокие окна аудиторий, казалось легче. Домашние задания делались быстрее, лекции воспринимались яснее. В кампусе витал дух легкой эйфории, предвкушение лета и каникул. Катерина впитывала это тепло. Она сидела на лавках у спортивного поля с Чэдом, закрыв глаза, подставляя лицо солнцу, стараясь ощутить только его ласку, а не подспудный страх перед его будущим отсутствием в ее жизни. Она смеялась громче, старалась думать только о предстоящем экзамене по литературе или о том, какой фильм посмотреть в выходные. Она строила стену из учебников, дружеских посиделок, солнечных часов на улице. Стену между собой и наследием Монтифера. Между собой и флаконом, пылящимся в шкафу. Между собой и серебристыми глазами брата, которые, она знала, наблюдали. Где-то из теней. Это была хрупкая, прекрасная иллюзия. Иллюзия обычной жизни. И Катерина Грейс цеплялась за нее с отчаянной силой утопающей, пока весеннее солнце лилось на кампус, согревая всё, кроме холодной тени будущего, дремавшей в ее крови. Спокойствие было обманчивым. Как тишина перед грозой. Но пока длился этот золотой обман, она позволяла себе в него верить. Хотя бы до следующего удара судьбы. Но пока Катерина играла в нормальность, ее брат ковал оружие из тьмы. Два месяца тишины с ее стороны не усыпили Алека — они взбесили. Его терпение, и без того тонкое, как паутина над пропастью, лопнуло. Затишье сестры было не смирением, а предательством его видения, его кровавого наследия. Пора было действовать радикально. Его сеть, сплетенная из шепота обещаний, демонстрации силы и древней крови, ловила новых мух. Несколько бывших студентов Монтифера, разочарованных, озлобленных или просто жаждущих силы, примкнули к его знамени. Их имена значили мало. Они были пешками, но пешками жаждущими и готовыми к прыжку. Холодным субботним утром середины марта, когда студенты стайками выпорхнули из кампуса в Хэмпшир, жаждуя развлечений и скидок в магазинах, Алек Грейс стал невидимым режиссером. Он наблюдал из тени арочного прохода, его серебристые глаза отслеживали двух конкретных фигур, бредущих по главной улице. Зак Мартин и Бен Харт. Пауки. Сильные, импульсивные, с голодом в глазах, который обычная студенческая жизнь уже не могла утолить. Они шли, оскалив внутренних зверей, их взгляды цепко скользили по прохожим, оценивая, ища слабину, как хищники на краю цивилизации. Алек усмехнулся про себя. Его выбор был верен. Глина податлива. И тогда в их поле зрения вплыла она. Мэдди. Рыжеволосая, с кукольными чертами лица и улыбкой, которая обещала мед и иглы. Одетая в яркую весеннюю куртку, она казалась пятном солнечного света на сером тротуаре. Она ловко подстроилась под их курс, сделав вид, что возится с замшелой дверью старого склада. — Привет, парни! — ее голосок прозвучал сладко, как карамель, но с едва уловимым стальным привкусом. — Не поможете бедной девушке? Моя тачка, — она кивнула в сторону узкого переулка, — заглохла прямо посреди дороги. Совсем пакость! Зак Мартин, блондин с нарочито небрежной гривой и хищным блеском в глазах, оскалился в ответ, запуская пятерню в волосы и еще больше их взъерошивая. — Конечно, красавица, — его голос был густым, самоуверенным. — Не бросим же такую в беде. Веди! — Жест был развязным, но в нем читалось немедленное любопытство и инстинктивное влечение к потенциальной добыче или приключению. Бен, более молчаливый, лишь кивнул, его темные глаза изучали Мэдди с настороженным интересом. — Где же твоя машина, красотка? — спросил Зак, начинавший ощущать странность ситуации, но заигравшийся в браваду. Мэдди остановилась посреди абсолютно пустой улицы. Гул города умер, сменившись гробовой тишиной, нарушаемой лишь скрипом старой вывески на ветру. Окна заброшенных складов смотрели слепыми глазами. Воздух сгустился, наполнившись запахом пыли и скрытой угрозы. — Я Мэдди, кстати, — повторила рыжеволосая, ее голос потерял сладость, став ровным, как лезвие. Она повернулась, и в ее голубых глазах мелькнул тот самый серебристый отблеск — быстрый, холодный, нечеловеческий. Зак Мартин, инстинктивно насторожившись, но все еще играя в браваду, оскалился в ответ на ее ледяной тон. — Я Зак, — представился он, нарочито небрежно махнув рукой в сторону молчаливого компаньона. — А это Бен. Рады помочь… Мэдди. Бен Харт лишь кивнул, его темные глаза метались между Мэдди и пустыми переулками, ловя движение теней. Его рука незаметно сжалась в кулак у бедра. — Да, — насмешливый голос прозвучал прямо за их спинами, как удар хлыста по тишине. — Мы в курсе. Студенты Монтифера. А точнее… — голос сделал паузу для драматического эффекта, — …пауки. Они резко обернулись. Из глубокой тени арочного проема выплыл Алек Грейс. Он стоял расслабленно, руки в карманах темного пальто, но его глаза пылали в полумгле ледяным внутренним светом. Улыбка на его губах была опасной, как оскал. — Ты кто такой? — выпалил Бен, кривя губы в гримасе страха и агрессии. Его голос дрогнул. Алек сделал шаг вперед, его движение было бесшумным, плавным, сверхъестественным. Он положил руку на грудь в театральном жесте, никогда не отводя своего пронзительного взгляда от них. — Я Александр Грейс, — представился он, и имя прозвучало в тишине улицы как удар колокола. — Вы, наверное, видели мою сестренку в колледже? Катерину Грейс. Брюнетка, первокурсница, старается держаться подальше от Домов… пока что. Зак усмехнулся, стараясь скрыть внезапный холод под кожей. Он переглянулся с Беном, в его глазах мелькнуло грубое восхищение. — Такую милашку сложно не заметить, — протянул он, голос натужно-развязный. — Жаль только, что Бланко… — он кивнул в сторону невидимого кампуса, — …запретил всем к ней подходить. Бдительный пес. Алек вскинул бровь, его улыбка стала шире, хищнее. — Устали? — спросил он тихо, но его голос резал тишину, как шелк. — От указов? От приказов? От того, что вам указывают, кого бояться, кого желать, где быть, а где не быть? — Его карие глаза скользнули с Зака на Бена и обратно, впитывая малейшую тень согласия в их позах, в голодном блеске их взглядов. — От того, что ваша сила, ваш голод — загнаны в клетку правилами старых, трусливых вампиров, которые боятся собственной тени? Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию. От него веяло холодом и непреодолимой силой. Его шепот стал еще тише, еще опаснее, как змеиное шипение, полное обещания и угрозы. — Я прекрасно вас понимаю, — прошелестел он. — Потому что я тоже устал. Устал от этой системы. От этого гнилого колледжа. От их страха. — Он расправил плечи, и в его фигуре внезапно вспыхнула древняя, хищная мощь. — Поэтому… я к вам с предложением. О сотрудничестве. О свободе. О силе, которую вам никогда не дадут в стенах Монтифера. Силе… по-настоящему кусаться. Его слова повисли в холодном воздухе пустынной улицы. Соблазн. Мятеж. Обещание крови и власти. Зак и Бен замерли, их дыхание затаилось. — Каком же? — вырвалось у Бена Харта. Голос его был грубоват, но в темных глазах вспыхнул тот самый голодный интерес, который искал Алек. Искра восстания. Жажда большего. Алек усмехнулся, звук был низким, вибрирующим, как рычание довольного хищника. Он сделал несколько плавных шагов навстречу, сокращая дистанцию до опасной близости. От него веяло ледяной мощью и непререкаемой уверенностью. — Понимаете ли, — начал он, его серебристые глаза скользили по их лицам, впитывая каждую реакцию, — на протяжении долгих, мучительных шести лет я не просто прятался. Я плел сеть. Собирал. Отбирал. — Он небрежно взмахнул рукой, жестом, охватывающим невидимую армию теней в переулках. — Друзей. Единомышленников. Сообщников… называйте как хотите. Суть не в имени. Суть в силе. В цели. — Он резко остановился, его взгляд вонзился в них, стальной и неумолимый. — Мы — вампиры! Венец эволюции! Сильнейшая раса! А что нам предлагают? Подчиняться. Тухнуть в тени. Пить поддельную бледную воду из пакетов, пока настоящая жизнь, настоящая сила — горячая кровь — течет мимо! — Его голос взвизгнул от ярости и презрения. — Из-за чего? Из-за глупых, устаревших правил! Из-за какого-то яда, который можно преодолеть силой воли! Он замолчал, давая словам врезаться, как кинжалам. Видел, как дрожь возмущения и согласия пробежала по Заку, как огонь в глазах Бена разгорелся ярче. Он был демоном-искусителем, бьющим точно в болевые точки их недовольства. — Я — прямая кровь Монтифера! — заявил Алек, выпрямляясь во весь рост. В его позе была неоспоримая власть древнего рода. — И я собираюсь свергнуть этот прогнивший порядок! Устроить переворот, который встряхнет наш мир до основания! — Его улыбка стала широкой, безумной, полной обещания крови и хаоса. — И пара способных паучков из колледжа мне в этом… не помешают. Наоборот. — Он наклонился чуть вперед, его шепот стал интимным, смертельно опасным. — Разве вас не достал этот запрет? Разве вам не хочется вкусить настоящей силы? Ощутить жизнь, пульсирующую на ваших клыках? Тишина снова накрыла улицу, но теперь она была наэлектризованной, полной не высказанного согласия. Даже ветер замер, прислушиваясь. — Что ты от нас хочешь? — спросил Зак, его голос хриплый, но уже без прежней бравады. В нем звучало признание силы и готовность слушать. Алек медленно перевел свой ледяной карий взгляд с Зака на Бена и обратно. — Мне нужна она, — произнес он четко, без колебаний. — Моя сестра. Катерина. — Имя прозвучало как холодный металл. — Вы приведете ее ко мне. Аккуратно. Без лишнего шума. Без глупостей. — В его тоне не было просьбы. Это был приказ. Ультиматум. Он проигнорировал мелькнувшее в их глазах мимолетное сомнение, отрицание. Его воля была железной. — Думаю, — добавил он, и в его голосе вновь появились нотки опасного обаяния, — мы сработаемся. Он протянул руку Заку Мартину. Не для помощи. Для клятвы. Для запечатывания сделки с тьмой. Зак замер на мгновение. Его взгляд метнулся к Бену, к Мэдди, чьи серебристые глаза сверкали в ожидании, к теням в переулках. Он ощутил тяжесть выбора. Вечное подчинение… или прыжок в неизвестность с этим харизматичным демоном, обещающим кровь и власть. Голод перевесил. Обида на систему. Жажда быть больше, чем просто «пауком». Ухмылка — дерзкая, самоуверенная, полная азарта — расползлась по лицу Зака Мартина. Это был не просто знак согласия; это было признание родства душ, глоток адреналина перед прыжком в пропасть. Его пальцы, сильные и жадные, впились в протянутую руку Алека. Рукопожатие было не формальностью, а ритуалом. Стальным сжатием, почти вывихивающим кости, печатью, скрепляющей сделку с силами, которые Зак лишь смутно ощущал, но уже жаждал приручить. — Думаю, да, — хрип Зака прозвучал не как слова, а как рычание хищника, сорвавшегося с цепи. В его глазах погасла последняя тень сомнения, затопленная волной мрачного восторга и предвкушения хаоса. Алек не отпустил его руку сразу. Его глаза, сверлящие и бездонные, впились в Зака, а затем скользнули к Бену Харту, который стоял, окаменев, наблюдая за побратимством. На лице Бена читалась смесь завороженности и глубинного ужаса. Он видел, как его друг продал душу, и ощущал ледяную тягу бездны, зовущей и его. — Бен? — Алек протянул имя, как паук нить. Его свободная рука медленно раскрылась в приглашающем жесте. — Мир старых вампиров рушится. Мы будем новыми королями. Разве ты хочешь остаться жертвой на обломках? Или… кузнецом нового порядка? Сильным? Свободным? Способным пить то, что заслужил? Давление невысказанной угрозы витало в воздухе. Тени в переулках, казалось, придвинулись ближе, молчаливые и неумолимые. Даже Мэдди перестала улыбаться; ее голубые глаза, теперь лишенные всякой маскировки, светились чистым, холодным серебром, наблюдая за Беном, как змея за мышью. Бен сглотнул. Горло пересохло. Он посмотрел на Зака, чья рука все еще была скована в ледяной хватке Алека, на его лицо, искаженное жаждой разрушения. Он посмотрел на пустые, мертвые окна складов, на узкую ленту неба над головой. Выбор был иллюзорен. Сопротивление — самоубийство. Присоединение — единственный шанс выжить в надвигающемся урагане. Может быть, даже… преуспеть. — Ладно, — выдохнул он, голос сорванный, но решительный. Он шагнул вперед, его рука неуверенно, но крепко сомкнулась с рукой Алека. Хватка вампира была как тиски. Холод пронзил Бена до костей, но вместе с ним пришло и странное, леденящее ощущение силы. Алек наконец отпустил их руки. Его улыбка вспыхнула снова, широкой, триумфальной, лишенной всякого человеческого тепла. Он обернулся, его плащ взвихрился вокруг него, как крылья ночной птицы. Не дожидаясь ответа, Алек растворился в глубокой тени ближайшего арочного прохода, бесшумно, как призрак. Его присутствие исчезло, но давление его воли оставалось, тяжелое и неоспоримое, висящее над Заком и Беном, как гильотина.

***

Библиотека Монтифера погрузилась в глубокую, почти священную тишину. Свет настольных ламп выхватывал островки знаний в море теней: стопки книг, конспекты, склонившиеся фигуры студентов-полуночников. Катерина сидела у окна, погруженная в старинный фолиант по средневековой геральдике. Текст расплывался перед глазами, мысли уплывали от рыцарей и гербов к тревожным образам. За окном царила глубокая ночь. Кампус тонул в синеватых сумерках, прорезаемых лишь желтыми островками фонарей вдоль тротуаров и холодным, безразличным светом луны, плывущей высоко в чернильном небе. Холодный ветер, пробирающий до костей, взвыл в щели старых рам. Катерина вздрогнула, кутаясь в тонкую весеннюю куртку. Ткань не спасала; холод проникал внутрь. Она собрала книги, глухой стук переплетов о деревянный стол эхом отдался в пустом зале. Пора бежать в тепло общежития, к призрачному уюту своей комнаты. Дорога через кампус показалась длиннее обычного. Тени от дубов тянулись, как черные когти, цепляясь за тропинку. Воздух звенел от мороза и зловещей пустоты. И вдруг — движение. Из-за массивного ствола старого вяза выплыла фигура. Высокая, подчеркнуто небрежная в позе. Зак Мартин. Он преградил путь, его лицо освещалось снизу желтым светом фонаря, бросая резкие, уродливые тени на скулы. В глазах — не знакомый бравадой студент, а хищник, видящий добычу. — Привет, Грейс, — его голос прозвучал гладко, как масло, но с ядовитой ноткой. Он оценивающе окинул ее взглядом — от растрепанных волос до дрожащих от холода рук. — Будет неприятно. — Фраза упала не как предупреждение, а как констатация факта. Катерина отшатнулась, сердце ударило в ребра, крича об опасности. Но слишком поздно. Мгновение — и острая, ледяная боль вонзилась ей в шею сзади. Как укус ледяной змеи. Она вскрикнула — коротко, захлебнувшись — и увидела мельком Бена Харта, его лицо, искаженное не жестокостью, а холодной концентрацией палача. Мир закружился, цвета сползли в серую муть, звуки приглушились, как под водой. Ноги подкосились. Она не упала на мерзлую землю — грубые руки Зака подхватили ее, швырнули как тряпичную куклу через плечо. Запах дешевого одеколона и пота ударил в нос. — Это оказалось проще, чем с крысой в лаборатории, — бросил Бен, его голос ровный, без эмоций. Он достал шприц — короткий, с тупой иглой, блеснувший в лунном свете — и небрежно швырнул его в ближайшую переполненную мусорку. Металл глухо звякнул о пластик. — Пошли, — хмыкнул Зак, поправляя ношу на плече. Тело Катерины безвольно болталось, сознание уплывало в липкую, темную пучину. — А то Грейс-старший разорвет нас, если его сестренка очнется раньше времени. Или сдохнет от холода. Хлипкая. Они двинулись быстро, как тени, не к воротам кампуса, а вглубь, в лабиринт темных служебных проходов и заброшенных уголков университетской территории. Ржавые заборы, заросшие сорняком фундаменты старых теплиц, глухие стены закрытых на ремонт корпусов. Воздух густел, пахнул плесенью, ржавчиной и забвением. Луна, теперь скрытая облаками, бросала лишь рваные пятна света. И вот, в конце узкого, как щель, переулка, выросло их цель. Заброшенный бар. Когда-то — «The Rusty Anchor», место для профессоров и аспирантов. Теперь — уродливый памятник упадку. Здание покосилось налево, будто под грузом веков и отчаяния. Штукатурка фасада осыпалась, обнажая гнилой кирпич. Окна — зияющие черные дыры, часть забита грязной фанерой. По стенам ползли дикие, агрессивные граффити — кричащие краской имена, похабные рисунки, символы анархии — кровоточащие раны на лице здания. Вывеска висела на одной цепи, скрипя на ветру, как висельник на перекладине. Над дверью зиял выбитый когда-то витраж — теперь лишь оскал темного проема. На плече Зака Катерина застонала — глухой звук, вырвавшийся из глушенной тьмы. Ее веки задергались, тело судорожно дернулось. Сознание, как утопающий, цеплялось за край бездны. — Шевелится, — бросил Зак, его голос резкий, с ноткой внезапной нервозности. Блеск азарта в его глазах померк, сменившись тревогой. План Алека не включал преждевременного пробуждения. — Давай быстрее! Они рванули к покосившейся двери, некогда украшенной витражом, а теперь — забитой грязной фанерой с единственным зияющим проломом. Зак грубо отшвырнул кусок фанеры. Визг ржавых петель взрезал ночную тишину, как крик мертвеца. Они ввалились внутрь. Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-тошнотворный коктейль плесени, перебродившего пива, пыли и чего-то металлического, старой крови, возможно. Мрак был почти абсолютным, лишь сизые лучи луны, пробивавшиеся через дыры в крыше и забитые окна, выхватывали из тьмы: опрокинутые столы, покрытые толстым саваном пыли, скелеты стульев, разбитую стойку бара, за которой тускло поблескивали осколки бутылок. Воздух вибрировал от тишины, тяжелой и враждебной. И тогда — движение. Из глубочайшей тени у дальнего угла, где когда-то была сцена для музыкантов, выплыл Алек. Не шел — материализовался. Его глаза светились в темноте, как у лесного хищника, фиксируя добычу. — Не подвели, — его голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, скорее констатацией, чем похвалой. Холодное одобрение. — Молодцы. Положи ее. Зак, почти с облегчением, сбросил Катерину с плеча. Алек ловко подхватил ее безвольное тело, как куклу, с пугающей, легкостью. Его прикосновение было ледяным даже сквозь одежду. Он пронес ее через хаос разрухи к единственному целому стулу у стены, стоявшему криво на неровном полу. Металлический лязг разорвал тишину. Алек достал из кармана широкие пластиковые стяжки — белесые, прочные, как сухожилия. С безжалостной эффективностью он притянул запястья Катерины к деревянным подлокотникам стула, затянул стяжки до побеления кожи. Щелчки фиксаторов прозвучали жутко громко. Катерина зашевелилась сильнее. Мычание стало громче, отчаяннее. Ее голова бессильно упала на грудь, волосы закрыли лицо. Потом — резкий вдох, как у тонущего, вынырнувшего на поверхность. Веки дрогнули… распахнулись. Первое, что она увидела сквозь пелену химического тумана и остаточного ужаса — глаза. Бездонные. Знакомые. Нечеловеческие. Глаза брата. Он стоял перед ней, заслоняя мрак. — Привет, сестренка, — произнес Алек. Голос его был мягким, почти ласковым, но в нем звенела стальная струна. Улыбка не касалась глаз. Адреналин взорвался в крови Катерины. Холод сменился паническим жаром. Она дернулась на стуле, бешено рванув запястья. Пластик впился в кожу, боль была острой, отрезвляющей. Бесполезно. Она замерла, дыхание стало частыми, неглубокими рывками. — Что… что ты хочешь? — ее голос сорвался, хриплый, полный неверия и чистого страха. Глаза — Повторюсь, присоединишься ко мне, сестренка? — Вопрос Алека повис в гнилостном воздухе бара, сладкий ядом ложной заботы. Его глаза не мигая впивались в Катерину, ловя каждую микротрещину в ее защите, каждую тень страха в расширенных зрачках. Катерина напряглась всем телом, как струна перед разрывом. Пластиковые стяжки впились в запястья, но боль была ничтожной по сравнению с леденящей яростью, поднимавшейся из глубины. Она резко наклонилась вперед, насколько позволяли оковы, ее голос вырвался не криком, а низким, змеиным шипением, полным горького презрения: — Нет. — Одно слово. Окончательное. Режущее. — Мне рассказали, что ты хочешь сделать. Что ты замышляешь. Секунду Алек не двигался. Его маска ласкового брата сползла, обнажив истинное лицо — холодное, расчетливое, лишенное всякой человечности. В серебристых глазах мелькнуло что-то — удивление? Досада? Жестокое удовлетворение? Затем он хлопнул ладонями себе по коленям — звук громкий, резкий, как выстрел в тишине. Наигранное разочарование сменилось холодной эффективностью. — Тогда, — произнес он, поднимаясь с корточек с кошачьей грацией, — стало еще проще. — Его голос потерял все оттенки, став ровным, металлическим, как голос автомата. Он не глядя на сестру, повернулся и короткими, решительными шагами прошел к покосившемуся столику справа от нее. Стол был завален хламом — опавшей штукатуркой, битым стеклом, пустыми банками из-под краски. Но Алек точно знал, что ищет. Его рука нырнула в тень под столом и вынырнула, сжимая знакомый предмет. Маленький стеклянный флакон. Тот самый. С мутной, маслянистой жидкостью внутри. Чесночное масло. Билет в один конец. Он вернулся к Катерине, вращая флакон между длинных, бледных пальцев. Лунный свет, пробиваясь через дыру в крыше, играл на стекле, заставляя жидкость мерцать зловещим, болотным светом. — Я бы не трогал тебя, Кэт, — сказал он, и в его голосе внезапно прозвучала искренняя, ледяная жалость, страшнее любой угрозы. Он смотрел не на ее лицо, а куда-то сквозь нее, на невидимую, мрачную перспективу. — Честно. Ты могла бы дожить свой человеческий век. Короткий. Жалкий. Но твой. — Его взгляд вернулся к ней, тяжелый и неумолимый. — Но твое обращение… Оно нужно мне. Кровь Монтифера… Она ключ, сестренка. Ключ к пробуждению нашего дедушки. К его силе. К новому порядку. — Он сделал шаг ближе. Холод от него обволок Катерину, как саван. — Жаль, что добровольно не получилось. Но выбор ты сделала. Еще в тот день, в старом доме. Когда отказалась от дара. Он поднял флакон. Стекло холодно блеснуло. Его большой палец лег на крышечку, готовый сорвать ее. В серебристых глазах Алека не было ни сомнения, ни торжества. Только холодная необходимость. Приговор, вынесенный кровью и амбициями. — Расслабься, — прошептал он, и его шепот был страшнее крика. — Это… будет больно. — Слова Алека упали, как ледяные камни, в оглушенную тишину бара. Его рука, ловкая и неумолимая, уже сжимала шприц — не флакон, а готовое орудие, наполненное той самой мутной, маслянистой скверной. Игла блеснула в рваном лунном свете, холодная и смертоносная. — Что?! — вскрик Катерины взрезал гнилой воздух, дикий, полный чистого, животного ужаса. Ее тело судорожно рванулось на стуле, слепое от паники. Дерево подлокотников заскрипело, пластиковые стяжки впились в кожу до крови. — Нет! Не надо! — ее голос сорвался на визг. Отчаянный рывок. Стул закачался, противный скрежет ножек по полу — и с грохотом рухнул назад. Катерина ударилась затыком и лопатками о грязные, твердые доски. Боль — острая, оглушающая — пронзила спину. Стон, глухой и разбитый, вырвался из перехваченного горла. Алек вздохнул, звук полный фальшивого сожаления, как актер, которому надоела сцена. — Крепись, сестренка, — промолвил он ровно, без тени сочувствия. Он наклонился, его сила, нечеловеческая и пугающая, легко подняла стул вместе с привязанной к нему Катериной, как пушинку. Прежде чем она успела вдохнуть для нового крика, стальная хватка его левой руки заковала ее запястье. Правой рукой он поднес шприц. Мгновение — острая, жгучая боль вонзилась ей в вену на внутренней стороне локтя. Холодное жало. Давление поршня. — А-а-а! — Крик Катерины замер в горле, захлебнувшись ужасом и физической агонией. Она бешено дергалась, тщетно пытаясь вырваться, оттолкнуть неумолимую руку. Ничего. Мир не перевернулся. Лишь жуткое, разливающееся жжение поползло от места укола вверх по руке, вниз к кончикам пальцев, наполняя каждую клетку кипящей смолой. Алек вынул иглу. Капля алой крови выступила на ее коже, яркая и невинная на фоне надвигающегося кошмара. Он смотрел на нее, его глаза холодны, как зимние звезды. — Еще увидимся, — прошипел он. Наклонился. Его губы, ледяные и сухие, коснулись ее виска в пародии на братский поцелуй. Прикосновение чужака. Прикосновение палача. И он исчез. Не шагом. Растворился в тенях, унося с собой призрачное присутствие. Щелчок падающей где-то банки. Тишина. Абсолютная. Поглощающая. Катерина осталась одна. Привязанная к проклятому стулу посреди царства разложения. — Нет… Нет, нет, нет… — ее шепот был липким, сорванным, молитвой к пустому миру. Жжение нарастало, превращаясь в невыносимую боль. Оно ползло по жилам, как раскаленные иглы, добиралось до суставов, выжигало мышцы. Она сжала глаза, изо всех сил, выжимая из них горячие, соленые слезы. Не помогало. Боль пронзала веки, добиралась до самого мозга. Открыть глаза было пыткой. Мир поплыл, расплылся в грязную, мерцающую кашу. Очертания разбитого бара, граффити на стенах — все смешалось, закрутилось в кошмарный калейдоскоп. Головокружение схватило ее, швырнуло в бездну тошноты. Воздух… Воздуха не было! Невидимая удавка сжала горло. Спазм. Грудная клетка бешено дергалась, пытаясь втянуть хоть глоток, но легкие отказывались раскрыться. Удушье. Паническое, слепое удушье. Черные пятна заплясали перед невидящими глазами. Боль. Она была везде. В кончиках онемевших пальцев. В сведенных судорогой ногах. В распирающем черепе. В разрывающемся сердце. Крик вырвался наружу — долгий, надрывный, звериный, эхо которого затерялось в мертвых стенах бара, не услышанное никем, кроме тьмы и начинающегося в ней монстра. Последний крик Катерины Грейс. Первый стон того, кем она должна была стать. Воздух превратился в стекло. Каждый мучительный спазм грудной клетки разбивался о невидимую преграду, сжимавшую горло стальными кольцами. Легкие горели, бешено трепыхались, как пойманные птицы, но ни капли живительной влаги не проникало внутрь. Удушье было абсолютным, паническим, стирающим границу между жизнью и агонией. Черные волны накатывали на сознание, мерцающие пятна плясали перед ослепшими глазами. Мир свернулся в узкую, пыточную трубку, наполненную жгучим смрадом боли и страха. И сквозь эту адскую пелену — прикосновение. Чужие пальцы скользнули по ее запястьям, закованным в пластиковые кандалы. Не грубые, как у Зака, а уверенные, ловкие, ищущие застежку стяжек. Но для Катерины, погруженной в кошмар физического распада, это было новым вторжением, финальной искрой в пороховую бочку паники. — Нет! — беззвучный вопль исказил ее губы. Она забилась, слепая и оглушенная, вырываясь из призрачных рук с последними каплями истерзанных сил. Пластик впился глубже, свежая кровь залила запястья, липкая и горячая. Стул заскрипел, едва не опрокидываясь снова под ее конвульсивными рывками. — Тише, — голос. Он прозвучал очень близко, сквозь грохот собственной крови в ушах. Низкий. Успокаивающий? Твердый. Но для Катерины он был лишь далеким гулом, бессмысленным шумом в симфонии ада, льющейся из ее разрывающихся нервов. Кто? Сознание, раскаленное добела, отказалось обрабатывать информацию. Враг? Сообщник Алека? Новый кошмар? Боль. Она взорвалась новой, невыносимой волной. Не просто жжение — ощущение, будто тысячи игл вонзаются одновременно под кожу, разрывая плоть изнутри. Кислота залила вены. Лед сковал кости. Огонь спалил разум. Это было больше, чем тело или дух могли вынести. Белый свет. Ослепительный, режущий, вспыхнувший где-то за веками. Не свет луны. Внутренний взрыв. Последний сигнал гибнущего человеческого «я». И затем — ничто. Резкая, полная пустота. Ее тело, напряженное в последней судороге отчаяния, обмякло. Безвольно повиснув на внезапно освобожденных руках. Тепло и сила тех рук — единственная опора в бездне небытия. Последнее, что она ощутила, прежде чем тьма схлопнулась над ней, непроницаемая и беззвучная, было легкое покачивание — как будто ее несли сквозь руины мира, который она только что навсегда потеряла. Чей-то стойкий запах кофе, старой бумаги и чего-то неуловимо знакомого, противостоящий смраду бара, коснулся ее носа на грани сознания. И исчез. Тишина. Абсолютная. Бездонная. Первая тишина новой, ужасной вечности.