4 Глава. Приют

Утро не наступило, оно просочилось сквозь густой туман, застилавший Лондон, как грязная вата. Воздух был влажным и тяжёлым, пахнущим мокрым асфальтом, угольной пылью и тоской. Приют «Виллоу-Кросс» возникал из пелены постепенно: сначала как смутная гравюра, затем как уродливый шрам на лице города. Его кирпичные стены, когда-то красные, теперь потемнели до цвета запёкшейся крови, а оконные проёмы зияли пустотой, словно вырванные глаза. Именно здесь, на обочине, залитой грязью, его и увидела. Том Риддл. Он стоял неподвижно, его высокая, худая фигура казалась неестественной в этом прозаическом пейзаже. Не гость из прошлого, а его тень, материализовавшаяся из тумана по её же зову. Гермиона нажала на педаль газа, и «Волво» с рычанием рванула вперёд, чтобы резко затормозить рядом с ним, брызнув грязью на его безупречно чистые ботинки. Ирония судьбы — осквернить его уже на пороге его старого царства. Дверь пассажира открылась с глухим щелчком. —Садись, — её голос прозвучал резко, разрезая сырое утро лезвием. Том скользнул внутрь, принеся с собой запах холодного воздуха и чего-то ещё — старого пергамента и сухой полыни. Машина наполнилась его присутствием, стало тесно. —Где ты достала машину? — его вопрос повис в воздухе, ровный и лишённый настоящего удивления. Он изучал салон, будто редкий, диковинный экспонат. Гермиона не повернула головы. Её пальцы, белые от напряжения, впились в руль. —У меня свои тайны, Том. Не все маги рождаются в конюшнях. Он не ответил. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, на виске, на руках. Это был не просто взгляд — это было пристальное, неумолимое изучение. Разбор её на составные части, как он всегда это делал. Она уставилась в ленту мокрой дороги, убегавшей под колёса, пытаясь найти в её однообразии точку опоры. Город за окном проплывал размытым пятном — призраки домов, силуэты редких прохожих, спешащих укрыться от непогоды. Мир маглов, её мир, который он презирал и которым она теперь вынуждена была пользоваться как оружием. — О чём думаешь? —Я думал, когда ты научилась водить. В твоих школьных записях не было упоминаний о таком полезном навыке. — Ты забыл, что я выросла в мире маглов, — отрезала она, чувствуя, как старый, знакомый гнев закипает где-то глубоко внутри. — Мы не летаем на метлах до почтового отделения. Мы пользуемся автобусами. И машинами. — Помню, — произнёс он, и в этом слове было всё: её происхождение, её «нечистота» в его глазах, всё то расстояние, что всегда лежало между ними. — Просто не думал, что ты будешь столь искусна в чём-то столь… приземлённом. Они ехали в гнетущем молчании. Туман за окном сгущался, превращаясь в молочно-белую стену. Машина была их коконом, металлической капсулой, несущей их через время и пространство обратно, к истокам всего зла. Гермионе казалось, что она везёт не человека, а развоплощённое воспоминание. Самого опасного призрака из всех, что преследовали её. Её мысли неизменно возвращались к тому, ради чего всё это затевалось. К Николасу. Не к Нику, каким он был — озорным, с искоркой в глазах, всегда готовым к шалости, — а к тому, как он ушёл. Вспышка зелёного света. Не «Авада Кедавра» — нет, это было что-то другое, более древнее и безличное, как удар молнии. Но он упал замертво. И перед тем, как погаснуть, его глаза, её собственные глаза, встретились с её взглядом. И в них был не ужас, а чистое, безмолвное изумление. И тень. Высокая, искажённая тень, мелькнувшая на краю зрения и растворившаяся в ночи, не оставив ничего, кроме запаха озона и горького миндаля. Ни следов, ни улик. Ничего, кроме всепоглощающей пустоты и боли, разрывающей её надвое. Обычная магия оказалась бессильна. Законы Министерства — бесполезны. Оставалось только одно — нырнуть в самое сердце тьмы. Вернуться к началу. К тому, кто знал о тёмных искусствах больше, чем любой живой волшебник. К тому, кто сам был их воплощением. Том сидел с невозмутимым спокойствием статуи, но его глаза, чёрные и пронзительные, внимательно скользили по меняющемуся пейзажу. Он впитывал каждую деталь, каждый поворот, словно составлял в уме карту её души. — Он тебя не пощадил, — тихо произнёс Том, не глядя на неё. — Убийца. Оставить живого свидетеля. Особенно такого… мотивированного. Это либо глупость, либо высокомерие. А может, и то, и другое. — Заткнись, — прошипела Гермиона, и её голос дрогнул. — Ты здесь не для того, чтобы анализировать. — А для чего же? — он наконец повернул к ней голову, и его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Я здесь как эксперт по убийствам, совершённым без видимой причины? Или как ключ к лабиринту, который ты сама же и пытаешься построить? — Ты здесь, потому что я тебя сюда привезла. И потому что это твой дом. Может, он что-то и расскажет тебе. Или ты ему. Она резко свернула с главной дороги, и машина, подпрыгивая на колдобинах, въехала на ухабистую грунтовку, ведущую прямиком к чёрным воротам приюта. Остановившись, Гермиона заглушила двигатель. Тишина, наступившая после рёва мотора, была оглушительной. Давящей. Она была полна шепота — шуршания голых ветвей старых вётел, скрипа прогнивших ставень, эха детских голосов, давно умолкших. Они вышли из машины. Воздух здесь был другим — холодным, затхлым, пахнущим плесенью, пылью и несбывшимися надеждами. Гермиона достала свою палочку — привычное, тёплое дерево в её руке. Том же стоял безоружный, его руки были спрятаны в карманах пальто. Ему не нужна была палочка, чтобы быть опасным. Он смотрел на фасад приюта, и на его лице впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее эмоцию. Не ностальгия, нет. Скорее, холодное, клиническое признание. Узнавание хищником места своей первой охоты. — Итак, — сказала Гермиона, её голос прозвучал громко в гробовой тишине. — Мы здесь. Где всё началось. Для тебя. — Для меня здесь ничего не начиналось, — поправил он её, не отводя взгляда от тёмного входа. — Здесь всё только заканчивалось. Для других. Она подошла к нему ближе, чувствуя, как мороз по коже пробегает по её спине. —Кто-то убил моего брата, Том. Кто-то, кто использовал магию, не оставляющую следов. Тёмную, древнюю магию. Такую, какую знаешь ты. Он медленно повернулся к ней. Его глаза в сером свете утра казались абсолютно чёрными, бездонными. —Ты уверена, что хочешь это знать, Гермиона? — его шёпот был слаще яда. — Ты привела зверя в его логово в надежде, что он укажет тебе на другого охотника. Но что, если следы ведут сюда? — Он сделал шаг вперёд, и она невольно отступила. — Что, если тот, кого ты ищешь, не чужак? Что, если он вышел из этих самых стен? Может, я не тот, кого ты должна бояться. Может, призрак, преследующий тебя, гораздо ближе. Его слова повисли в ледяном воздухе, обрастая ужасными намёками. Гермиона посмотрела на мрачное здание, затем на его бесстрастное лицо. Впервые за всё время этого безумного предприятия её охватил не просто страх, а леденящее душу осознание: она не знала, с чего начиналось это расследование — с поиска убийцы брата или с высвобождения нового демона. И теперь они были заперты в этой кошмарной головоломке вместе. Зверь и охотница. И стены приюта «Виллоу-Кросс» молчаливо взирали на них, храня свои вековые, ужасные тайны.

***

Воздух в старой библиотеке был густым и сладковатым, как от разлитого портвейна. Пыль, позолоченная заходящим солнцем, кружилась в луче света, падавшем из высокого окна. Гермиона стояла посреди ковра, вцепившись пальцами в складки своего платья. Она чувствовала себя не в своей гостиной, а на краю пропасти. Отчаяние, острое и жгучее, как лезвие, подтолкнуло её к последнему аргументу. К тому, что связывало их не узами любви, а цепями общей крови и истории. — Том, — её голос дрогнул, не от слабости, а от яростного усилия, с которым она его контролировала. — Я тебя прошу. Как мать твоих детей. И пока ещё… как твоя жена. Помоги мне. Помоги мне узнать, кто ещё обладал магией из этого приюта. Она произнесла эти слова — «мать твоих детей», «твоя жена» — как заклинание, как последний щит и последнее оружие. Они повисли в тишине, тяжёлые и звенящие. Том Реддл, до этого момента наблюдавший за ней с холодным, отстранённым любопытством, словно за интересным экспериментом, медленно поднялся с кресла. Он двигался бесшумно, не как человек, а как тень, отбрасываемая трепещущим пламенем свечи. Его приближение было неотвратимым и гипнотизирующим. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него холодок и уловила тонкий, почти неуловимый аромат старого пергамента и сухой полыни. Он не прикасался к ней, но его присутствие было осязаемым, давящим. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от её уха. Его дыхание не было тёплым. — Гермиона, — он произнёс её имя на выдохе, и оно прозвучало не как ласка, а как приговор, как финальный вердикт, вынесенный её надеждам. Затем последовала пауза, растянувшаяся на вечность. — Я не знаю, — прошептал он. И в этих трёх словах не было ни капли извинения или сожаления. В них была леденящая душу правда и бездонная глубина насмешки. Это «не знаю» могло означать что угодно: «Я не знаю, потому что тех, кто мог составить конкуренцию, я устранил». Или: «Я не знаю, потому что меня это никогда не интересовало». Или, что было страшнее всего: «Я не знаю, и мне абсолютно всё равно, потому что твоя боль, твои дети и наша с тобой связь — лишь пыль на пути моих планов». Он не отошёл. Он продолжал стоять там, дыша ей в лицо своим ледяным дыханием, наблюдая, как эти слова проникают в неё, отравляя изнутри. Это был не отказ. Это была демонстрация власти. Напоминание о том, что даже став матерью его детей и нося его имя, она никогда не будет иметь над ним той власти, которой он обладал над ней в этот момент. Он не просто сказал «нет». Он показал ей всю бесплодность её просьбы, всю тщетность её надежд. И стоя так, в золотой пыли заката, они были похожи на изваяния, застывшие в вечном, безнадёжном противостоянии.