5 Глава. Безразлична.

Сознание возвращалось к Гермионе не спеша, как прилив, несущий с собой сор и обломки кораблекрушения. Она проснулась не от звука, а от чувства — тяжелого, свинцового, распластавшегося на груди. Это была не просто усталость. Это была та пустота, что наступает после бури, когда ураган выдувает из тебя всё — страх, ярость, отчаяние. Оставляя лишь безмолвный, безвоздушный вакуум. Она лежала, уставившись в бархатный полог кровати, пытаясь зацепиться за обрывки сна, за любую мысль, что могла бы оттянуть неминуемое. Но неминуемое наступило. Мысль, острая и холодная, как лезвие: Мне всё равно. Ей было тяжело это воспринимать. Невыносимо. Целую вечность её душа была натянута как тетива, направленная в него. Каждая клетка её тела помнила обиды, каждый нерв помнил боль. Ненависть была её топливом, её смыслом. А что теперь? Теперь внутри была лишь тишина. Безразличие. И оно было страшнее любой ненависти. Она перевернулась на бок, и взгляд упал на его сторону кровати — безупречно заправленную, холодную. За все эти годы он ничего ласкового от неё не слышал. Но что, черт возьми, он хотел? Память, коварная и безжалостная, принялась листать страницы её жизни, как потрёпанный, испачканный кровью фолиант. Ей пятнадцать. Запах дыма и крови после Битвы в Министерстве. Волан-де-Морт, победивший. Не смерть Гарри, нет — нечто более изощренное. Публичная казнь. А потом… потом его ледяные глаза остановились на ней. На «грязнокровке», которая столько раз ему досаждала. Женитьба не была жестом примирения. Это был акт абсолютного унижения. Величайший тёмный лорд за столетие, связавший себя с магглорожденной. Последняя, самая изощренная пытка для своего же мира. Он снова стал человеком. Не по милости, а в силу магии, которую никто не мог постичь. И он потребовал своё. Не любовь. Не уважение. Обладание. Её телом. Её волей. Это были не ночи страсти. Это были холодные, церемонные акты зачатия, после которых она часами лежала в ванной, скребя кожу до красноты, пытаясь стереть с себя прикосновение тех длинных, бледных пальцев. Беременность. Не радостное ожидание, а девять месяцев изоляции, тотального контроля и страха. Он не гладил её живот с нежностью. Он прикладывал к нему ладонь, словно проверяя рост ценного актива. Её тело стало инкубатором для его наследия. Его крови. И затем — роды. И не объятия, не цветы. А первый, шёпотом произнесенный в полумраке спальни «Круцио». За то, что посмела отвернуться от него, когда он впервые взял на руки сына. Боль, пронзившая каждую клетку, спутавшая мысли в огненный клубок. И его лицо — бесстрастное, лишь с легким отсветом научного интереса в глазах. Он изучал, как ломается её дух. Это было его истинное наслаждение. Война, конечно, пришла позже. Когда Гарри и Рон подняли остатки сопротивления. Она наблюдала из окон своей позолоченной клетки, как горит её мир. Как гибнут друзья. Один за одним. Письмо от миссис Уизли, написанное дрожащей рукой, о Фреде. Известие о Гарри, павшем где-то в руинах Хогвартса. О Роне… О, Рон… Он погиб последним, пытаясь прорваться к ней. И по иронии судьбы, стражники, охранявшие её, убили его. Последнее, что она увидела в его глазах, — не боль, а ужасающее недоумение. И вот она осталась. Одна. В мире, который он выстроил из пепла и костей. В мире тьмы. Она медленно поднялась с кровати и подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме. Из его глубины на неё смотрела женщина с глазами-призраками и лицом, высеченным из мрамора скорби. В ней не осталось ничего от той восторженной первокурсницы с пухлой пачкой книг. Та девушка умерла. Была принесена в жертву. И теперь умерла и её ненависть. Она провела пальцами по своему отражению. Бархат безразличия обволакивал её, как саван. Это не было освобождением. Это была капитуляция. Тихая, беззвучная, окончательная. Он отнял у неё всё: свободу, друзей, надежду, право на материнство, на любовь. И теперь, по какому-то чудовищному закону равновесия, он отнял у неё даже право его ненавидеть. Гермиона Грейндж, последняя пленница Тома Реддла, наконец-то стала по-настоящему свободной. Свободной от всего, что делало её человеком. И в этой ледяной, безвоздушной свободе не было ничего, кроме всепоглощающего, абсолютного ужаса.