8 Глава. Свадьба сына

Церемония Артура была поистине великолепной. Зал тонул в сиянии тысяч свечей, их свет переливался в хрустальных бокалах и в глазах счастливой Авроры, которая, казалось, светилась изнутри, не выпуская руку своего жениха. Гермиона наблюдала за ними с улыбкой, в которой была и нежность, и острая, как бритва, грусть. Она подошла к сыну, отводя его на мгновение от толки поздравляющих. — Что ж, Артур, — начала она, поправляя лацкан его фрака с материнской заботой, — желаю вам сто лет счастья. И чтобы битвы, которые вам предстоит пройти, были только самыми главными — за ваше общее счастье. — Спасибо, мама, — он улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень. — Тебе… правда нужно будет покинуть Британию 28 мая? — Да, — ответила Гермиона, и её улыбка не дрогнула, став идеальной маской. Покинуть. Какое мягкое, дипломатичное слово для того, что ждало её на рассвете. 28 мая. День её казни. Последний поцелуй дементора перед вечной холодной тьмой. Она отошла в сторону, к высокому арочному окну, за которым простирался ночной сад. Взяв со стола бокал с тёмно-рубиновым вином, она сделала глоток, но не чувствовала ни вкуса, ни аромата. Она наблюдала, как танцуют молодожёны, и в их счастье было что-то невыносимо хрупкое и далёкое. К ней бесшумно подошёл Том. Он был облачён в безупречно сидящий фрак, его тёмные волосы были идеально уложены, а черты лица — отточены и спокойны. Казалось, сама тень льнула к нему, оттеняя его неестественную, леденящую привлекательность. — О чём задумалась? — его голос был низким, предназначенным только для неё. Гермиона не повернулась, продолжая смотреть на танцпол. —Вспомнила нашу свадьбу. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. —Я был тогда ещё… змеёй. В прямом смысле. — Ага, — коротко рассмеялась она, и в смехе прозвучала горькая ирония. — Безносым чудовищем, которое шипело клятвы. — Но после, — он сделал шаг вперёд, стоя теперь так близко, что её плечо почти касалось его груди, — я стал очень привлекательным мужчиной. Не правда ли? Он произнёс это без тени тщеславия, с холодной констатацией факта, как если бы говорил о погоде. И в этом была вся его суть — он видел свою человеческую оболочку не как дар, а как ещё один завоеванный трофей, более удобный инструмент для манипуляции миром. Гермиона наконец повернула голову и встретилась с его взглядом. В его тёмных глазах отражались огни зала, но не было в них ни тепла, ни раскаяния. Только уверенность хищника, достигшего вершины пищевой цепи. — Привлекательным? — она повторила, позволив своему взгляду скользнуть по его безупречным чертам. — Да, Том. Снаружи — да. Но это как любоваться идеально огранённым алмазом, зная, что внутри него — пустота, втягивающая весь свет. Она отпила ещё глоток вина, оставляя его стоять с его безупрежной маской, в то время как музыка играла для влюблённых, а часы безжалостно отсчитывали последние дни до того, как её собственный свет будет поглощён этой пустотой навсегда.

***

Особняк тонул в гробовой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Гермиона стояла у мраморного камина, её пальцы с такой силой сжимали хрустальный бокал, что казалось, он вот-вот треснет. В горле горело виски — едкое, обжигающее, но неспособное заглушить огонь внутри. Она осушила бокал до дна и потянулась к графину, движения её были неточными, размашистыми. Внезапно её рука была перехвачена. Том возник позади неё бесшумно, как призрак. Его пальцы, холодные и стальные, сомкнулись на её запястье, заставляя выпустить графин. Второй бокал он выхватил с такой силой, что остатки вина брызнули на её платье алым пятном. — Ты достала меня. Успокойся, — его голос был низким и ровным, но в нём слышалось шипение готовой сорваться с цепи злости. Пьяный угар и годами копившаяся боль смешались в ней в ядовитый коктейль. Она резко рванулась, пытаясь высвободиться. — Оставь меня в покое! — её голос сорвался на крик, хриплый и полный отчаяния. — Ты сломал мне жизнь! Мне было пятнадцать лет! Пятнадцать! И я стала женой чудовища! Будь ты проклят, Реддл! Проклят! — ДОСТАЛА! Его терпение лопнуло. Это не был крик. Это был рык, низкий, животный, от которого по коже побежали мурашки. Он резко развернул её к себе, его другая рука вцепилась в её волосы у затылка, откинув её голову. И прежде чем она успела издать звук, его губы грубо прижались к её. Это не был поцелуй. Это была атака. Наказание. Попытка силой заткнуть её, сломить, стереть в порошок её слова и её волю. Его язык грубо вторгся в её рот, вкус виски смешался со вкусом его власти и её слёз. Она пыталась оттолкнуть его, её руки упёрлись в его грудь, но он был неумолим, как скала. Затем его ладонь, до этого сжимавшая её запястье, резко опустилась ниже, грубо облапив её бедро через тонкую ткань платья. И тут же, помимо её воли, из её груди вырвался сдавленный, прерывистый стон. Стыдный, предательский звук, рождённый на стыке отвращения, страха и пьяного возбуждения. Услышав его, он лишь сильнее впился в её губы. — Пусти... — выдохнула она, когда его губы ненадолго отпустили её, чтобы перевести дух. Голос её был слабым, пьяным, полным слёз и ненависти к самой себе. Она пыталась вырваться, но её тело было ватным, а голова плыла. Она была поймана — в ловушке его объятий, своего опьянения и той тёмной, извращённой связи, что навеки приковала её к нему.