Глава 17. Исповедь в ярости

Её крик был не криком страха, а криком полного, окончательного отчаяния. Он вырвался из самой глубины её израненной души, разорвав напряжённую тишину. — Да убей уже меня! Убей! — она почти не узнавала свой собственный голос, хриплый и сорванный. — Я не могу! Я не вынесу больше! Сегодня — Лео, завтра ты потребуешь ещё одного ребёнка, Том! Я не могу больше! Просто наведи на меня палочку и скажи свою любимую «Авада Кедавра»! И всё! Покончи с моими муками! Она выпалила это, глядя ему прямо в глаза, её собственное отражение кричащего, искажённого болью существа мелькнуло в его тёмных зрачках. Она ждала вспышки зелёного света. Ждала конца. Но он не двинулся. Его лицо, искажённое яростью секунду назад, стало странно неподвижным. А потом из его груди вырвался не крик, а что-то среднее между рыком и горьким, сдавленным смехом. — Мучениями говоришь? — он произнёс это слово с таким леденящим презрением, что ей стало физически холодно. — Я пытаюсь. Пытался, блять, быть с тобой нежным! Отменил казнь! Позволил тебе всё! Но ты ничего не понимаешь! Ничего не слышишь, кроме собственного страдания! Он резко, с нечеловеческой силой, развернул её, прижав грудью к холодной стене. Его тело придавило её, лишая возможности двигаться, а его рука с силой вцепилась ей в затылок, не давая повернуть голову. — Ты дура, — прошипел он ей в самое ухо, его голос был низким и вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Слепая, глупая дура. Ты так хочешь избавиться от мук? А помнишь, откуда они взялись? Ты думаешь, я единственный источник твоей боли? Он прижал её сильнее, его слова впивались в неё, как отравленные иглы. — Это по твоей вине погибли люди, которых ты так сильно «любила»! Твой брат! Твой Гарри! Твой Рон! Они полегли там, потому что ты была слишком слаба! Слишком наивна! Слишком верила в добро и свет, когда мир давно уже погряз во тьме! Ты тянула их за собой, играя в героиню, а в итоге привела прямиком на плаху! Их кровь — на твоих руках, Гермиона! Не на моих! Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Она едва устояла на ногах, прислонившись к стене, чтобы не упасть. Его слова жгли сильнее любого заклинания. Они вскрыли самую старую, самую гноящуюся рану — её чувство вины. Ту самую, что она годами прятала под слоями ненависти к нему. Том стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты. В его глазах бушевала буря — ярость, разочарование и что-то ещё, чего она не могла разглядеть. — Твои мучения начались не со мной, — произнёс он уже тише, но с неумолимой жестокостью. — Они начались с того дня, когда ты не смогла их спасти. А я… я лишь дал тебе кого-то, на кого можно было переложить эту вину. Убивать тебя? Зачем? Ты и так каждый день умираешь от воспоминаний. Я лишь дал тебе новую роль. Роль матери. Прими её или сойди с ума. Мне всё равно. Но бегства для тебя больше нет.