Скрытое в воспоминаниях. Мотивы прошлого

Глава 2. Корни гнева Прошлое. Эпоха Войн кланов. За десять лет до основания Конохи. Лес, по которому ступали боги смерти, молчал. Даже птицы не пели здесь — слишком часто ветви деревьев окрашивались кровью. Слишком много шиноби находили свой последний приют в этой зелёной чаще, где каждый ствол был иссечён кунаями, а каждый камень помнил звон стали. Учиха Таджима стоял на скале, возвышавшейся над лагерем клана. Его длинные чёрные волосы, тронутые первой сединой, развевались на ледяном ветру. Глаза — классические чёрные зрачки Учиха — смотрели в долину, где дымились костры врага. Клан Сенджу расположился в двух днях пути. Они снова пришли за землями, которые Таджима считал своими. — Отец, — раздался за спиной тихий, почтительный голос. — Ты не спишь уже третьи сутки. Таджима не обернулся. Он знал, кто стоит позади. Старший сын. Его гордость и его крест. Мадара — в свои шестнадцать лет он уже был выше отца на полголовы. Широкие плечи, острый взгляд, длинные волосы, собранные в хвост. На поясе — два меча, на рукавах — вышитый веер Учиха. Его лицо, ещё не тронутое трещинами безумия, было красивым той суровой красотой, которую выковывают войны. Но глаза… глаза уже знали слишком много. — Я не могу спать, — ответил Таджима, наконец повернувшись. — Пока Буцума Сенджу дышит, мои веки не сомкнутся. Мадара опустил взгляд. Он хотел сказать, что отец изводит себя, что даже великий глава клана нуждается в отдыхе. Но слова замерли на губах. С детства он усвоил: слабость — это роскошь, которую Учиха не могут себе позволить. — Разведка вернулась, — вместо этого произнёс Мадара. — Сенджу передвигаются к востоку. Возможно, они хотят обойти нас через ущелье. — Возможно? — Таджима изогнул бровь. В его голосе зазвенела сталь. — Мадара, когда ты скажешь мне «точно», а не «возможно»? Ты старший сын. Ты будущий глава. Я не имею права сомневаться в твоих словах. В груди Мадары что-то сжалось. Он с детства слышал это: «Ты старший», «Ты будущий глава», «Ты должен быть лучше всех». Каждое слово отца падало на его плечи гирей. И чем старше он становился, тем тяжелее было нести этот груз. — Я сам пойду в разведку, — сказал Мадара, поднимая глаза. — Проверю. Лично. Таджима несколько секунд смотрел на сына, затем коротко кивнул. Без похвалы. Без одобрения. Просто кивок — и всё. Этого должно было хватить. Но никогда не хватало. Мадара развернулся и шагнул в темноту леса. Только когда он отошёл достаточно далеко, чтобы отец не мог услышать, он позволил себе выдохнуть. Сжать кулаки так, что костяшки побелели. — Снова не угодил, — подумал он с горечью. — Снова недостаточно хорош. Он не помнил, когда в последний раз отец сказал ему «молодец». Может, никогда? В детстве, когда он впервые активировал шаринган в пять лет — рекорд для клана, — Таджима лишь кивнул и сказал: «Теперь ты должен тренироваться в два раза больше. Враг не будет ждать, пока ты повзрослеешь». Мадаре тогда было пять. Он хотел, чтобы отец обнял его. Или просто улыбнулся. Вместо этого он получил новый график тренировок.

***

Лагерь Учиха гудел, как растревоженный улей. Воины точили клинки, женщины зашивали раны, дети — те, кому повезло родиться не в год войны — играли в кунаи у костров. Мадара шёл через лагерь, и люди расступались перед ним. Не из страха. Из уважения. Он был старшим сыном главы, и его имя уже гремело на полях сражений. — Мадара-нии-сан! К нему бежал мальчик лет десяти, с такими же чёрными волосами и живыми глазами. Изуна. Младший брат. Единственный из пяти сыновей Таджимы, кто остался жив. Трое других — старше Изуны, младше Мадары — погибли два года назад в засаде Сенджу. Изаму и Кайя. Мадара до сих пор видел их лица во сне. Особенно Изаму — тот был всего на год младше Мадары и всегда улыбался, даже когда проигрывал в спаррингах. — Изуна, — Мадара поймал брата за плечо, не давая ему споткнуться. — Ты почему не спишь? Завтра рано вставать. — А ты почему не спишь? — Изуна хитро прищурился. — Отец опять отправил тебя на разведку? Мадара не ответил. Он опустился на корточки, чтобы быть на уровне брата, и внимательно посмотрел на него. Изуна был худым, слишком худым для десяти лет. Война не щадила никого, даже детей. Но глаза… глаза Изуны горели тем же огнём, что и у Мадары. В них была жизнь. Надежда. То, что старший брат уже почти потерял. — Изуна, — тихо сказал Мадара. — Если когда-нибудь… если меня не станет, ты должен будешь защищать клан. Ты понял? Лицо Изуны мгновенно стало серьёзным. Он нахмурился, сжал кулаки. — Не говори так, нии-сан. Ты не умрёшь. Я не позволю. — Война не спрашивает разрешения, — Мадара взъерошил волосы брата, и на его лице впервые за день появилась тёплая, почти отеческая улыбка. — Но спасибо. Знать, что ты рядом… это помогает. Изуна обнял брата. Крепко, по-детски, уткнувшись носом в его грудь. — Я всегда буду рядом, нии-сан. Обещаю. Мадара обнял его в ответ. И на мгновение ему показалось, что если бы не этот маленький живой огонёк, он бы уже давно превратился в такое же чудовище, как Сенджу. Но Изуна был здесь. Пока Изуна жив, Мадара не потеряет себя.

***

Разведка заняла всю ночь. Мадара двигался тенями, перепрыгивая с ветки на ветку, активируя шаринган лишь на секунду, чтобы проверить чакру врага. Он насчитал три отряда Сенджу, каждый по десять человек. Они действительно планировали обходной манёвр через ущелье. Но не это привлекло его внимание. На берегу реки, отделявшей земли Учиха от территорий Сенджу, сидел один человек. Без оружия. Без доспехов. Просто сидел и смотрел на воду. Мадара замер на ветке сосны. Шаринган показал огромный резерв чакры — больше, чем у любого воина, которого он встречал. Но в этой чакре не было агрессии. Она текла спокойно, как сама река. — Выходи, — сказал человек, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты там. Мадара колебался секунду. Затем спрыгнул с ветки и бесшумно приземлился на песок. Его рука лежала на рукояти меча. — Ты Сенджу, — сказал он, хотя это было очевидно. Слишком светлые волосы для Учиха. Слишком открытое лицо. Человек обернулся. Это был мальчик, ровесник Мадары, с растрёпанными каштановыми волосами и большими тёмными глазами. На его лице сияла глупая, искренняя улыбка — такая, которую Мадара никогда не видел у воинов. Улыбка человека, который не знает, что такое война. — Хаширама Сенджу, — представился парень. — А ты, наверное, Учиха Мадара. Я слышал о тебе. Говорят, ты самый сильный в своём клане после отца. — Что ты здесь делаешь? — Мадара не расслабился. — Это запретная зона. — Запретная для воинов, — Хаширама пожал плечами. — А я не воин. Я просто парень, который любит смотреть на реку. Мадара усмехнулся. — Ты сын главы Сенджу. Не притворяйся дурачком. Улыбка Хаширамы на секунду померкла. Он посмотрел на свои руки — сильные, мозолистые, не по-детски грубые. — Мой отец тоже хочет, чтобы я стал воином, — тихо сказал он. — Но я не хочу убивать. Я хочу… я хочу, чтобы дети перестали умирать. Чтобы мы могли сидеть на берегу реки и не бояться, что из-за куста вылетит кунай. Мадара молчал. Он не знал, что ответить. Потому что внутри — глубоко, там, где он никому не позволял копаться — он чувствовал то же самое. — Ты наивен, — наконец сказал он. — Мир не изменится, пока кто-то не уничтожит всех врагов. — А если уничтожить саму войну? — Хаширама вскинул голову, и в его глазах загорелся странный, почти безумный огонь. — Если создать деревню, где кланы будут жить вместе? Где дети будут играть, а не сражаться? — Бред, — отрезал Мадара, но в его голосе не было прежней уверенности. Хаширама улыбнулся — снова по-дурацки, по-детски. — Может быть. Но когда-нибудь я это сделаю. И ты поможешь мне. — С чего ты взял? — Потому что ты тоже этого хочешь, — Хаширама встал и отряхнул песок. — Я вижу твои глаза, Учиха Мадара. Ты устал. Так же, как я. Он развернулся и ушёл в темноту леса, оставив Мадару одного на берегу. И впервые за много лет Мадара почувствовал что-то, похожее на надежду.

***

Кровь на снегу не предвещала ничего хорошего. Два года назад. События засады Сенджу Зима. Снег падал крупными хлопьями, укрывая землю белым саваном. Лагерь Учиха был окружён Сенджу. Таджима прорвал кольцо, но ценой жизни двадцати воинов. Изаму и Кайя — младшие братья Мадары — были в числе погибших. Мадара узнал об этом, когда вернулся из вылазки в тыл врага. Он увидел два тела, накрытых белыми простынями, которые быстро пропитывались кровью. Увидел отца, стоящего над ними с каменным лицом. Увидел мать, которая плакала в углу палатки, закрыв рот рукой, чтобы не слышно было её рыданий. Изуна стоял в стороне, маленький, бледный, с красными глазами — он только что активировал шаринган впервые в жизни. От горя, а не от тренировок. — Отец… — голос Мадары сорвался. — Что… — Сенджу устроили засаду, — Таджима говорил ровно, но его пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели. — Изаму прикрывал отступление. Кайя пытался вытащить раненых. Их нашли… — он замолчал, сглотнул. — Их нашли в овраге. Изаму отрубили голову. Кайя закололи семнадцать раз. Мадара почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опустился на колени рядом с телами, откинул простыню. Изаму. Тот самый брат, который всегда улыбался. Теперь его лицо было серым, спокойным, почти мирным — если не считать чудовищной раны на шее. Кайя. Самый младший из четырёх. Ему было всего двенадцать. Он любил рисовать. Мадара помнил, как Кайя показывал ему свои каракули на бересте. «Я нарисую наш клан, нии-сан. Самый сильный клан в мире». Мадара закрыл глаза. Его шаринган активировался сам собой, сжигая изображение мёртвых братьев в памяти навсегда. — Клянусь, — прошептал он, не открывая глаз. — Клянусь всеми богами, которых нет. Я убью каждого Сенджу. Каждого. До последнего. Таджима положил руку на плечо сына. Впервые — может быть, впервые за много лет — его голос дрогнул. — Это цена войны, Мадара. Запомни её. И никогда не позволяй себе слабость, которая привела к смерти твоих братьев. Мадара поднял голову. В его глазах не было слёз. Слёзы умерли вместе с Изаму и Кайей. — Слабость, отец? — переспросил он ледяным голосом. — Изаму прикрывал отступление. Это не слабость. Это ты отправил их в разведку без прикрытия. Это ты… — Замолчи! — Таджима замахнулся, но не ударил. Его рука застыла в воздухе. — Ты смеешь винить меня? Я делаю то, что должен. Ради клана. Ради выживания. — Ради клана, — горько повторил Мадара. — А кто будет жить в этом клане, если все наши умрут? Он встал, подошёл к Изуне и взял брата за руку. Маленькую, холодную, дрожащую. — Пойдём, — сказал он мягко. — Не смотри на них. Запомни их живыми. Изуна молча кивнул. Они вышли из палатки в снег, и Мадара обнял брата, прижимая к себе. — Нии-сан, — прошептал Изуна. — Я боюсь. — Я тоже, — честно ответил Мадара. — Но я тебя не оставлю. Обещаю.

***

Прошёл год. Мадара и Хаширама продолжали встречаться на берегу реки — тайно, ночью, когда их отцы думали, что они спят. Они не говорили о войне. Не говорили о кланах. Они говорили о глупостях: о камнях, о деревьях, о том, как высоко может прыгнуть лягушка. Хаширама показывал Мадаре технику, которой научил его дед — создание деревянных копий. Мадара в ответ демонстрировал, как пользоваться кунаем нестандартным хватом. Они смеялись. Сражались в шутливых спаррингах. И оба делали вид, что не замечают, как с каждым разом им всё труднее возвращаться к реальности. — Знаешь, — сказал как-то Хаширама, глядя на луну. — Мой младший брат, Тобирама, он меня ненавидит. — Почему? — Мадара сидел рядом, положив подбородок на колени. — Потому что я слабый. Потому что я не хочу убивать. Он говорит, что я позорю клан. — Хаширама усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Может, он прав. — Нет, — резко ответил Мадара. — Неправ. Желание убивать — это не сила. Это трусость. Настоящая сила — в умении защищать. Хаширама повернулся к нему. Их глаза встретились. — А ты защищаешь, Мадара. Своего брата. Свой клан. Я вижу. — Недостаточно хорошо, — глухо сказал Мадара. — Мои братья всё равно мертвы. Хаширама молчал долго. Затем протянул руку и положил на плечо Мадары. Жест был неловким, но искренним. — Тогда давай сделаем так, чтобы больше никто не умирал, — сказал он. — Я придумал название для деревни. Конохагакуре но Сато. Деревня, скрытая в листве. Красиво, правда? Мадара хотел сказать, что это глупо. Что Сенджу и Учиха никогда не будут жить вместе. Но слова застряли в горле. Вместо этого он кивнул. — Красиво, — прошептал он. — Очень красиво.

***

Сломанный клинок предвестник скорых бед. Восемнадцатый год жизни Мадары. Ещё одна битва. Ещё одна гора трупов. Он сражался в центре поля, где земля давно превратилась в кровавое месиво. Вокруг него падали враги — Сенджу, их союзники, наёмники. Но их было слишком много. Даже его шаринган не успевал отслеживать все атаки. — Мадара! — крикнул Изуна, отбивая клинок, летящий в спину брата. — Отходим! — Не могу, — прохрипел Мадара. — Они окружают лагерь. Если мы отступим, погибнут женщины и дети. — Тогда умрём здесь, — сказал Изуна просто, вставая рядом. — Вместе. Они дрались спина к спине, как учил их отец. Мадара чувствовал дыхание брата, слышал, как его клинок встречается с клинками врагов. И вдруг — удар. Сильный, точный. Тобирама Сенджу — младший брат Хаширамы — вынырнул из тени и вонзил меч в плечо Изуны. — НЕТ! — закричал Мадара. Он ударил Тобираму ногой в грудь, отбросив того на десять метров, и подхватил падающего брата. — Изуна! Изуна, смотри на меня! Кровь хлестала из раны. Изуна побледнел, его губы шевелились, но слов не было слышно. Мадара поднял его на руки и побежал. Через трупы. Через огонь. Через всё. В лагере его встретил отец. Таджима посмотрел на раненого сына, затем на Мадару. — Он выживет? — спросил глава клана. — Должен, — ответил Мадара, и в его голосе была мольба. — Он должен. Изуна выжил. Но шрам на плече остался на всю жизнь — напоминание о том, что Сенджу не щадят никого. В ту ночь Мадара впервые задумался: а что, если Хаширама прав? Что, если единственный способ остановить эту бойню — это построить деревню? Но когда он посмотрел на отца — на его холодные глаза, на его сжатые кулаки — он понял: Таджима никогда не согласится на мир с Сенджу. Слишком много крови. Слишком много потерь. — Я буду следующим главой, — сказал себе Мадара, глядя на спящего Изуну. — И я сделаю по-своему.

***

Она пришла в себя на холодной земле, пахнущей мхом и кровью. Резкий вдох. Глаза распахнулись. Над ней — густые кроны деревьев, сквозь которые пробивался серый утренний свет. Сакура села, потирая виски. Голова раскалывалась. Последнее, что она помнила: серо-голубой дым, лицо Обито, а затем — вихрь образов. Она видела мальчика с каштановыми волосами, который смеялся на берегу реки. Видела юношу с длинными чёрными волосами, который плакал над телами братьев. Видела кровь на снегу. — Это было… прошлое? — прошептала она. Она поднялась на ноги. Бьякуго пульсировало на лбу, как и прежде. Чакра текла мощно и ровно. Сакура огляделась. Лес был огромным, древним, нетронутым. Никаких признаков деревни. Никаких дорог. Только тропы, протоптанные ногами воинов. Она сделала шаг и чуть не наступила на кунай, воткнутый в землю. Рядом — пятна крови. Свежей. — Значит, я здесь, — сказала она себе. — В эпохе Войн кланов. Она двинулась вперёд, осторожно, стараясь не шуметь. Через полчаса она вышла на опушку и замерла. Внизу, в долине, стоял лагерь. Чёрные флаги с красным веером. Учиха. А на скале, возвышавшейся над лагерем, стояли двое. Один — высокий, с длинными волосами, в чёрных доспехах. Другой — младше, ниже, с такой же гордой осанкой. Мадара и Изуна. Сакура присела за стволом дерева, прижимая руку к груди. Сердце колотилось как бешеное. — Вот вы где, — прошептала она. — Я нашла вас. Но она не двинулась с места. Обито сказал: «Найди Мадару и измени его». Но как? Как подойти к будущему богу смерти? Как заговорить с человеком, чьё сердце закалено потерей братьев и холодом отца? Она смотрела на Мадару — молодого, ещё не сломленного, но уже несущего на плечах тяжесть целого клана. И в её голове родился план. Не сегодня. Не сейчас. Сначала она должна понять его. Увидеть его глазами. Прожить его боль. А потом — только потом — она сделает шаг. Сакура отступила в тень леса и исчезла среди деревьев, оставив Учих на скале одних — с их войной, с их горем, с их будущим, которое она поклялась изменить.