IV. Гарь

Она затылком прикладывается прямо о стену, в полёте не успевая вовремя перегруппироваться — боком только в воздухе скручивается, но всё равно не совсем успешно. Перед глазами следом круги темнеющие вспыхивают, а мгновением до Паркер уж очень неудачно голенью задевает, кажется, ножку деревянного стола, или чего-то такого же тяжёлого, едва то не опрокидывая, и уши её тут же закладывает шумом нескольких голосов (пусть и разобрать те удаётся поначалу с трудом). — Вот же чёрт– Откуда-то сверху падает ваза, царапая висок и разбиваясь об пол. Петра мычит болезненно сквозь сжатые зубы да в кофте собственной путается, головой зарываясь в накрывший глаза капюшон. Чувствует, как Веном беспокойно копошится под кожей, и в миг раздражается, понимая, что тот давно уполз обратно. — И что ж ты, сука, не помогаешь, когда так нужен, а? В горле застывает рык; импульсы доходят аж до шеи, хоть и крови, чувствуется, нет. Симбиот только урчит многоголосно в сознании, но колкостью, однако, не отвечает. Прости, извиняется вот так просто и будто бы даже искренне. Бормочет что-то по-детски, что аж бесит. Я растерялся. И ей вдруг просто хочется рассмеяться, да чтоб прям до слёз и несдержанных криков, но из груди не выходит ничего, кроме одного жалкого задушенного хрипа. Силы резко истощаются. Адреналин и жар — тоже, и следом её вновь морозит, едва чувства усмиряются. Тишина ведь бьёт как-то совсем неожиданно, как и звуки неровного ритма человеческих сердец где-то поблизости. Паркер в себя медленно приходит да через нос дышать тяжело начинает — один раз, второй. Воздух шумно выпускает так же и осторожно поднимается, пока всё вокруг беспокойно кружится. Садится. Голову поворачивает в сторону. На неё пялятся. С опаской и бес всякого приличия рассматривают. Два подростка, какая-то женщина, бормочущая что-то на другом языке (это что, молитва?), и совсем рядом — на одном с Петрой уровне — опустившийся на пол мужчина. — Спокойно, — тот ровно проговаривает, держа обе вытянутые руки в поле зрения, когда Паркер, очевидно, каким-то образом (перемещения — снова — да что вообще с этим миром не так???) оказывается в чужом доме. И извиниться бы, наверное, стоит, отстранённо думается, но она вдруг мажет взглядом от одного лица к другому и в самом конце комнаты замечает пятого человека. В глазах резко рябит. Знакомая красная ткань обтягивает гибкие плечи, а паук на груди мягко отдаёт матовым серым. Они взглядами встречаются. Не тот, вдруг откуда-то понимает Петра, и мгновение тут же замирает. Лишь секунда проходит, вторая. Паучье чутьё бесится, и рефлексы срабатывают гораздо раньше, чем Петра может осмыслить — в последний миг только звучит пришедший в работу механизм знакомых веб-шутеров, а дальше она отталкивается вверх, быстро оказываясь в крайнем углу прямо под потолком. На осколки мгновением раньше руками натыкается, картину локтем с неудачи задевает. Ну и гостеприимство. Веном в ушах раздражённо фыркает, а Паркер лишь сердце своё успокоить безуспешно пытается, потому что слишком устала уже от каждодневных потрясений — нервы ну ведь просто ни к чёрту. — Нед, — девушка в свитере зыркает подозрительно, но первой голос в тишине подаёт, разрезая неловкость мягким голосом, и Петра только сейчас понимает, что даже не дышит, полностью скрючившись, пока в груди булькает склизкая вязь, — ты кого вообще сюда привёл? А Неду бы — парнишка забавный, в груди Веном смеётся, мышцы стягивая — успокоительного, наверное (как и ей, Петре), поднести стоит, но тот только челюстью безмолвно двигает, так и не находя сил хоть что-либо сказать. Пальцем торможено тычет, глаз не сводя, да мямлит себе под нос в конце концов ошеломлённо: — Ты- ты Девушка-Паук. И Паркер тут же кривится с обращения, случайно соскребая обои на стене. Отвечает неловко прям как-то, пальцем разглаживая неровности: — Я, э, не то чтобы делаю упор на гендер, — голос тихий, голос хриплый; Петра язык случайно прикусывает от нервов и снова морщится. — Тайная личность же, знаешь, и всё такое. А девушка — подруга, должно быть — следом как будто сама себе шепчет, мол, они то же самое сказали, но уже громче обращается всё-таки именно к ней: — Так как, — та слова подбирает, всё ещё такая же удивлённая, а неловкость эту, клубящуюся в воздухе, хоть руками лично рви, — как, говоришь, тебя зовут? Симбиот где-то в груди затихает и копошится-ползать раздражающе в органах перестаёт. Залегает, должно быть, прямо под сердцем да уходит в сознание вновь так же глубоко. А Паркер плечи лишь совсем чуть-чуть расслабляет, когда усталость новой волной накатывает. Приговаривает на выдохе, не скрывая в голосе тяжёлого чувства, с расстановкой, но всё так же твёрдо: — Петра. Петра Паркер. И вопросов в чужих глазах, казалось бы, меньше не становится. Петра только вздыхает.

xxx

Это странно. Это происходит сумбурно. Девушка — её зовут ЭмДжей — вдруг говорит, что знает, где можно найти Питера — оригинального Питера её вселенной — и они все вместе отправляются в сторону знакомых вышек, в последний момент, однако, сворачивая на восток. Петра не пользуется паутиной (потому что той элементарно нет), а тупо лишь хватается за здания, перебегая где возможно крыши, да в прыжках натягивает капюшон на голову только плотнее. Петре странно. Петре некомфортно, что хоть из кожи вон лезь, а когда она выглядывает из-за тени колонны прямо на свет, то ловит себя на том, что просто не может перестать сравнивать– Они ж виделись уже раньше на мосту; Питер (а той, должно быть, кажется) узнаёт её будто бы сразу. — Эй, тихо-тихо- Стоп! Двое других спрыгивают откуда-то сверху, слишком близко всё-таки не приближаясь, а Петра только руки медленно поднимает, опуская капюшон. Шепчет хрипло: — Мы сожалеем. Но тот лишь головой мотает в стороны да за спиной друзей своих подальше от них держит. Человек-паук другого мира голос следом подаёт, но будто так и не договаривает: — Я хорошо представляю, каково сейчас тебе– — Не- не говори, что понимаешь! — у него в глазах слёзы стеклянной пеленой застыли, а кровь давно запеклась на лбу. — Её не стало из-за меня, — и скорбь вовсю сочится сквозь слова. Горло сводит сплошным спазмом. Она думает — Питер же с ней одного роста и, должно быть, не настолько уж и младше. У него волосы на голове сплошным беспорядком вьются, отдавая на тусклом свете фонарей багровым, да взгляд едва ли живой, как когда-то и в её отражении разбитого зеркала. Параллели убивают, жгут, и Петра вдруг дрожит. — Напрасная смерть, — тот говорит так просто, выдыхая невозможно тяжело. — Я просто сделаю то, что должен был. От странного куба едва ли тянет хоть какой-либо энергией, однако Веном под кожей вдруг беспокойно копошится, а в висках секундой зудит. Оно. И Петра мгновенно понимает. Его окликают: — Питер– — Нет, не надо, перестать! Вам же вообще здесь не место, так что все по домам! Внутри чувство тянет тяжёлое, но она взгляд отвести совершенно теперь не может — глазами обводит углы, резные элементы. Думает торможено, мол, где-то, наверное, и волшебник существует, а симбиот на это лишь в разуме фыркает. — Простите, что втянул сюда, — у парня голос окончательно стихает, и в груди по-настоящему больно становится, как когда-то прежде (она предполагает, что во всём виновата та странная связь между вселенными и их абсурдная, совершенно дурацкая реакция паучьего чутья). — Я верну вас обратно. Питер руку вперёд тянет, вот только ЭмДжей не позволяет. Уводит куб в сторону, пока Паркер другого мира — а он старше обычных подростков, не одет в обтягивающий броский спандекс и выглядит чересчур по-доброму — говорит: — Мой дядя Бен погиб. По моей вине. — А у меня, — третий был самый высокий из них, и чувство опасности только на него непонятно реагирует, — я- я Гвен потерял. Моя– в общем, моя «ЭмДжей». Он вздыхает. — Я не спас вовремя, а простить себе так и не смог. Стал жестоким — без тормозов. Вот только она хотела бы совершенно другого. У этого Человека-паука взгляд тяжёлый и тёмный — глубокий — и в груди что-то рвётся в знакомом ощущении. Он давит: — Я говорю тебе это, чтобы ты таким не стал. Мурашки ползут по шее неприятно. Её вдруг следом прорывает сипло: — У меня никого не было, кроме Мэй. Голос скрипит, а горло вяжет, но слёз у Петры уж давно нет. — Без неё жизнь совсем плоха стала. Она в вещи сырые плотнее кутается, когда ветер дует за шиворот. Питер смотрит ей в глаза долго-долго и в конце концов признаётся в том, что уже известно. — Хочу убить его. На куски разорвать. А Петре и знакомо чувство: то с годами, оказывается, не стихает и вовсе, преследуя во снах да реальности, пока разум разъедают гнилые мысли. Иногда оно притупляется, забывается, но теперь не исчезнет отныне просто никогда, даже если смерть уже омыла руки сплошной вязью давнишней крови. Зелёный Гоблин в её мире ведь давно мёртв. Паркер умерла в тот же год вместе с Гарри и Мэй и вряд ли возродится хоть когда-либо вновь, пока Веном жив вместе с ней. Физическая оболочка же лишь влачит бессмысленное существование. Петра постоянно задаётся вопросом: а сколько ещё это может продлится?? — но никогда не приходит к утешающему выводу. Просто потому, что теперь очевидно — ни в одной из вселенных жизнь не может просто застыть, а их — как назло — только тянется во времени. Рано или поздно всё наконец подойдёт к концу, Петра знает, но никогда не признается вслух, что давно уж смирилась и это упустить. Просто потому, что боится не вовремя обнадëжиться. Просто потому, что устала сражаться. Просто потому, что отчаянно хочет обратно, ведь в чужом мире холодно и больно — больнее, чем в её, Петры, вселенной — однако, к её глубокому разочарованию, Питер так и не берёт в руки куб, и никто из них так и не исчезает сегодняшней ночью. В груди только обжигающе льдом сводит, пока раздражение неожиданно вскипает под кожей. Кто-то из Пауков лишь говорит: — Так может быть, её смерть вовсе и не напрасна? Но Петра больше не слушает — надежды просто нет. Время вокруг только тянется дальше, и что-то в голове вдруг шепчет, что все они уже давно, должно быть, обречены на тотальный провал. В конце концов, когда это сострадание могло хоть к чему-то счастливому в её жизни привести? Она, увы, просто не помнит.

xxx

Всё разворачивается быстро — уследить за тем едва ли удаётся. Питер раздаёт команды, выкладывая на стол какие-то сломанные механизмы и приборы, а другие Пауки следом тут же разбредаются по лаборатории, с полуслова осознавая собственные обязанности. Стекло блестит глянцем. Внутри у Петры только вдруг что-то скручивается туго в неясном, до боли тяжком, чужеродном ощущении, и она не спешит подходить ближе, рассматривая ряд колб на полке, словно даже не слыша чужих разговоров. — Давно думал об антисыворотке для доктора Озборна. Вылечим всех, ведь так? Глупо, думает Петра. А Веном внутри неё только смеётся с той излишней хмурости, причитая что-то про давно сдохший оптимизм и холодное сердце, но та лишь игнорирует, вдруг улавливая затылком острый взгляд на себе. — Не собираешься помочь? Петра моргает. Разворачивается. Человек-паук накидывает идеально белый медицинский халат прямо поверх пыльного костюма. Тянется к оборудованию, так и не сводя взгляда с её, Петры, глаз. В зрачки впивается, смотрит куда-то вглубь. Веном разумно молчит под кожей. Затихает привычно, словно и не существует того, а она лишь руки из карманов вытаскивает, разводит в стороны те обезоруживающе и не может сдержать улыбку от осознания, что он тоже, оказывается, чувствует. — Конечно. Так какова моя работа? Человек-паук склоняет голову. Следующие несколько часов тянутся особенно медленно.

xxx

У Петры обычный разговор с людьми удачно не клеится — та давно уже не может поддерживать общение на отвлечённые темы (потому что элементарно не видит в этом и грамма смысла), совершенно не старается выслушиваться в чужую речь, когда хоть чем-то занята (чуткий слух её ведь просто отвлекает), и теперь глупо стопорится, когда ЭмДжей вдруг решает её о чём-то спросить. Горло сводит песчаной сухостью. Изнутри хрипло вырывается лишь глупое: — А-? И неловкость тут же густеет в воздухе осевшим молчанием с обеих сторон. Они же с проводами вместе возятся; у Паркер следом от нервов вдруг руки между собой путаются, да в памяти пустота — она всё просто пропускает мимо ушей, и отчего-то становится как-то даже по-детски стыдно. ЭмДжей воспринимает обстановку, кажется, как-то неправильно. — Это, пожалуй, грубо. Я не должна была спрашивать. Петра чувствует себя лишь хуже. — Нет, я-, — Паркер замолкает, глаза устало на миг закрывает, приводя разум в порядок. Расцарапанными о проволоку пальцами сжимает переносицу, но боль не прекращается и лишь бьёт в череп изнутри, казалось бы, только сильнее. — Прости, что ты до этого говорила? ЭмДжей не выглядит уверенной. Хмурит брови напряжённо, но в конце концов осторожно произносит: — Твоя вселенная, — она слова подбирает, — насколько всё отличается? И в голове пустеет. Петра просто не знает, что сказать. — Это правда бред. Можешь не отвечать. И Петра молчит. Провода между собой переплетает, из получившегося узла те выкручивает. Думает долго. — Ты веришь Питеру? — ЭмДжей поворачивается, резко голову вскидывая, и она уточняет: — Своему. — Что? — Спасти их. Вылечить. Это возможно? Мы же все здесь именно этим заняты. ЭмДжей исподлобья напряжённо смотрит. — Питер знает, что делает. Я верю ему, потому что он сможет– — А я не верю, — у девушки Питера взгляд острый, колючий. Петра поясняет, когда собственное раздражение лижет затылок столь знакомой горечью: — Пустая трата времени и ресурсов. Питер собрался изменить людей, их судьбу, а это просто невозможно, как бы сильно он этого не желал. Слова резкие, грубые. Рвутся рыком из гортани, в болезненном хрипе затихая к концу речи. А ЭмДжей, должно быть, наблюдает в глазах напротив что-то личное, что-то необъяснимо тёмное и необузданное. Тушуется вдруг с напора, кажется, не зная, злиться бы ей самой в защиту Питера или просто оставить всё как есть и больше не разговаривать. Мечется мысленно вся в какой-то собственной неловкой нерешительности, сжимает обессиленно кулаки. Петра Паркер же дёрганная вся какая-то — нестабильная, то заметно невооружённым взглядом, а для ЭмДжей и подавно. Петра ведь и сама в курсе: девка умна и сообразительна, мыслит нестандартно, за всем миром вокруг наблюдая подозрительными глазами, а за ней — прежде всего. Они поэтому больше и не разговаривают. Скручивают ненужные провода в подсобке, пересоединяют необходимые кабели. А у Петры в руках стойкий лёд смешивается с жаром; пальцы покалывает прям так неприятно и навязчиво мелко, когда следом вина вдруг грызёт затылок необдуманными словами да резкими поступками. Она неожиданно произносит: — У вас здесь холодно, не то что в моём мире. ЭмДжей не поворачивается, только застывает. Петра — тоже. — Я не знаю, кто ещё из моей вселенной мог попасть сюда, потому что встретить кого-то мне так и не удалось, но даже если они здесь есть, — в груди жжёт, и разум горит вспомнившейся зелёной маской (Петра, помнится, лишь мгновение думает, что это Гарри, но затем просто вспоминает, что тот ведь выбрал абсолютно другое лицо), — видеться с кем-то мне уж никак не радуется. Она оглядывается, чувствуя взгляд. Смотрит устало уж совсем, говорит тихо: — Единственное, чего я желаю, так это просто вернуться обратно. У меня жизнь только стала налаживаться, а вспоминать прошлое, знаешь ли, совсем нет сил. ЭмДжей моргает. Видно, что думает, соображает, пока осознание не отражается в пронзительных глазах. — Так ты не–? Та не произносит до конца, не сумев подобрать правильных слов, но Петра понимает, кивает. Говорит так просто и легко: — Больше нет. Человек-паук моей вселенной давно в отставке. И ЭмДжей поджимает губы. Петра вдруг думает, что на самом деле это кажется слишком личным, слишком хрупким — неловким — и все слова, которые хотели вырваться из груди следом, просто вдруг застревают в горле сухим комом. Разговор между ними с тех пор окончательно умолкает.

xxx

В неё в груди что-то навязчиво и беспокойно тянет, едва взгляд цепляется за куб. Веном ворочается под лёгкими нервно и колко, сбивая её собственное дыхание, и Петра прекрасно знает, о чём он думает. — Неужели вы готовы идти на такие риски, только чтобы спасти тех, кто уже изначально обречён? Голос — хриплый шёпот, но Петра знает, что Пауки её слышат. — Да, — ответ мгновенный. — А ты разве нет? Она переводит взгляд. Человек-паук смотрит пристально и цепко, и Петра чувствует себя просто невыносимо уставшей. Слушает невольно, как симбиот в её башке бурчит что-то про то, что в лабораторном халате тот выглядит как-то даже чересчур нелепо, и сама думает, что сил не остаётся ну вот просто ни на что. Отвечает так же непоколебимо: — Нет. И мгновение замирает. Петру терзают вопросы. Петра не знает, что вообще здесь делает, чем такое заслужила и каков смысл всего происходящего в принципе. Она невольно думает, что Веном внутри неё гораздо способнее и быстрее, чем кто-либо ещё в этой лаборатории; что сама Паркер находится ближе других к выходу, а стёкла выбить — совсем не проблема; что прямо сейчас она может рвануться влево, выпустить симбиота наружу, без лишних действий и преград, просто схватить куб и– Шея резко щёлкает; в позвонках отдаётся ноющей болью. Петра рефлекторно ведёт головой в сторону и едва ли не вздрагивает — на плечо сзади мягко опускается чужая рука. Питер Паркер ведь оказывается совсем неожиданно рядом, а Петра того даже не замечает. Он вдруг произносит: — Ничего страшного. И вся внутренняя энергия затухает, разум тупо пустеет. У мужчины глаза же — кристально чистые; черты лица взрослые, а одежда слишком простая. Гражданская. — Мы разберёмся со всем, обещаем, и ты вернёшься домой. Просто подожди, пожалуйста. Петре неловко становится — снова. Петра осознаёт, что теперь действительно не сможет что-либо сделать в принципе, и снова убеждается в собственной непричастности и глубокой ущербности. Её же очень просто сбить с пути. Петра вдруг думает, что этот Питер Паркер уж слишком добрый и вряд ли когда-то убивал людей. Вселенные ведь, очевидно, просто слишком разные, и понять её никто из них элементарно не сможет. Бесполезно даже пытаться.