ᴇɪɢʜᴛᴇᴇɴ

Прямо перед самым звонком на перемену Ханс уловил странные, едва ощутимые колебания — как будто невидимая волна, холодная и чуждая, скользнула сквозь него, оставив за собой ледяной отпечаток где-то под сердцем. Ведьмины руны сработали... Кто-то посторонний проник в его тайник. Он понял это мгновенно, интуитивно, всем своим существом. Оставаться в классе не было ни малейшей возможности — воздух стал душным, время растянулось, словно в ожидании беды. Лишь бросив короткое "можно выйти?", Ханс уже мчался к укрытому от посторонних глаз сарайчику. Это не могла быть Лилит. И уж точно не кто-то из своих. Единственный вывод обжигал мысли — чужак. С каждым шагом к заветному месту холод внутри сгущался, словно ледяные пальцы сжимали его изнутри. Одна лишь мысль эхом стучала в голове: их нашли. Тёмные феи?.. Или, быть может, сам Евр?.. Похоже, враги наконец решили нанести удар. Страх сковывает каждую мышцу, но Ханс, будто не замечает предательской слабости в ногах, уже стоит у входа. Дверца приоткрыта — знак незваного визита. Руны не лгут: они среагировали на магию, а значит, нарушитель всё ещё внутри. Парень чувствует это каждой клеткой. Руки дрожат, в голове метаются тысячи панических мыслей — а вдруг там сам Евр? Тёмные феи днём не показываются — значит, это что-то куда хуже. Настоящий армагеддон, когда зло позволило себе выйти на свет. Заминаясь перед дверью, Ханс отчаянно пытается придумать план. Бесполезно. От Евра не убежать. Осталось одно — предупредить Лилит. Он наспех набрал сообщение: "Неизвестный маг вторгся в сарай." Поставил задержку на три минуты — вдруг это ложная тревога? Тогда не так стыдно будет за свою трусость и он  успеет отменить послание. Пытаясь убедить себя, что внутри его могла ждать всего лишь мисс Свон с её вечным стремлением навести порядок, Ханс, с дрожащей рукой, наконец ухватился за ручку двери и приоткрыл её. Его сердце пропустило удар. Он ожидал увидеть кого угодно. Но только не её. Телефон едва не выскользнул из пальцев. — Ты что, дрочил там перед входом? — раздался насмешливый голос. Девушка стоит к нему спиной, но по золотистому отблеску в русых волосах он узнал её сразу. Голова понимала — перед ним Эмма. Но глаза отказываются верить. Её приподнятая рука излучала мягкое золотое сияние. В воздухе парят листы с распечатками секретных символов и книги-фамильяры Малефисенты, подчиняясь её воле. Она словно впитывала в себя все знания разом. Эмма прекрасно знала, что руны приведут Ханса сюда, и даже не пыталась скрывать свою магию. Она спокойно изучает эти жалкие обрывки бумаги — как будто старалась понять, чем занимались все те, кто бездарно топтался на месте, так и не приблизившись к разгадке. Слова застряли где-то в горле, остались лишь эмоции. Как только Эмма обернулась, её золотистые глаза встретились с его взглядом. На лице Ханса читается неподдельное изумление — ведь он, как и все, давно записал Кингсли в павшие. Но она не просто вернулась. Она овладела магией — той, о которой никто и мечтать не смел. Её едва заметная усмешка только сильнее спутала мысли парня.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾

Эти последние пару дней стали сущим кошмаром. Встреча с маминым возлюбленным прошла так, как я и боялась — неловко, натянуто и с привкусом яда, который я вовсе не собиралась сдерживать. Я без стеснения топила этого мужчину своими колкими, каверзными вопросами, ведь он этого заслуживал. Почему он не нашёл в себе смелости поговорить со мной тогда, когда я больше всего нуждалась в поддержке? Пусть бы соврал, что просто друг мамы, что угодно — лишь бы попытался сгладить углы. Но нет. Вместо этого он ввалился в мою жизнь с откровениями, будто всё в порядке. Та ёп вашу мать! Я едва не погубила себя и Малкольна, чтобы прекратить все эти мучения! А если бы это случилось? Что если бы я закончила начатое? Надеюсь, он бы тогда последовал за нами! Я думала, что морально готова к этой встрече, что смогу держать лицо. Но стоило всему этому состояться, как из меня хлынула горечь, которую я так долго пыталась заглушить. Лишь благодаря этой неловкости мне удалось ускользнуть к Антону — отвлечься, собрать информацию. Всего одна встреча — а я узнала куда больше, чем ожидала. Феи... Я почти забыла о них, как о чём-то далёком, книжном. Но Антон напомнил — о разнице между голубой феей и Нетланскими. Одни — порождение природы, другие — человеческие души, перерождённые в магические существа. И снова эти души... После моего слияния с Хранительницей мурашки бегут по коже каждый раз, когда я вспоминаю ту боль, тот момент пробуждения. Волосы встают дыбом — будто тело само помнит ужас. И всё же, несмотря на то, что Антону известна сама легенда о феях, память его упорно отказывалась выдать главное — кем была та загадочная женщина, что подарила им их истинную форму. Ответы могли храниться только у самих фей — ведь они, в отличие от людей, не должны забывать свою прародительницу, ту, что стала их матерью. Но тут и заключалась основная проблема. Динь-Дилинь вряд ли рвётся делиться со мной тайнами — слишком уж она скрытная и недоверчивая. А о второй фее я знала лишь понаслышке, да и понятия не имела, где её искать и как к ней подступиться. Впрочем, сейчас это было не самым важным. Бобы. У нас же был великолепный план с зеркалом чародейки! Нужно было лишь вырастить бобы и открыть путь в Нетландию! Один такой боб мог бы озолотить нас, а они даже не удосужились за ними присмотреть! Бестолочи. Всё, что от них требовалось — немного ума и следование плану. Вместо этого они полезли на рожон против Ера. Но всё это отошло на второй план, когда Антон заговорил о корабле. О пиратском корабле-призраке, с которого никто не выходит и не заходит. И тут шестерёнки в моей голове завертелись — пираты. Отлично. С ними проще договориться. Сила лишней не бывает. Но сперва — встреча с Лилит. После "знакомства" с доктором Эдвардсом в роли маминого жениха, я вновь сменила место жительства. Мама, к моему удивлению, не отправила меня в очередное турне по родственникам. Хотя я уже была морально готова к гостям у тёти Эммы, чтобы также «по новому» познакомиться и с её мужем. Сарказм стал моим спутником. Я до сих пор не могу понять этот странный союз между мамой и доктором. После пожара я не задумывалась, куда они переехали. Оказалось — в дом мистера Эдвардса, в Сторибруке. Подозрительно? Видимо, только для меня. Про ту ночь, когда нас как котят пытались убит, мне всё ещё рассказывают дозированно. Всё пытаются оградить меня от стресса, так и не понимая, что главным моим стрессом они и являются. Малкольн изменился. Стал колючим, капризным, словно весь мир теперь должен плясать под его дудку только от его одного  «я хочу». Мама на это никак не реагирует, давая ему полную свободу действий, оправдывая это тем, что он пережил большой стресс. Мама оправдывает его — мол, стресс. А разве у меня не было стресса при разводе родителей? А у меня не было стресса, когда они всегда делали меня причиной их ссор? Нет? Ну правильно, на мне же только проверяли «как не нужно» воспитывать ребёнка. Я понимаю боль Малкольна, но позволять ему так себя вести — преступление. Он нуждается в матери, а не в бездействии. А я... я только подливаю масла в огонь, пытаясь насильно наставить его на путь истинный. В итоге становлюсь для него врагом. Лишь и слышу от мамы: «Не лезь, не воспитывай младшего». Но как закрыть глаза на то, как Малкольн наглеет на глазах? Разве можно так оставить? А он... он слушает только Нэда. Для него этот человек уже — отец. Стоит Нэду что-то сказать — и Малкольн послушно кивает, словно все эти годы заботы и поддержки с моей стороны никогда не существовали. Как такое может быть справедливым? Я — та, кто всегда был рядом, кто держал его за руку, когда весь мир рушился вокруг. Я та, кто ни разу не отвернулся, даже когда было невыносимо. И теперь он с готовностью внимал каждому слову постороннего мужчины, которого кто-то просто по щелчку пальцев нарёк «папой». От одной этой мысли становится гадко до тошноты. Чтобы понять, насколько раскололась наша семья, мне даже зрение не нужно — трещины ощутимы в каждом слове, в каждом взгляде, которого мы избегаем. Нэд... Он словно тень в этом доме — не лезет в ссоры, держится нейтрально, но его молчаливое присутствие только раздражает сильнее. Я чувствую, как меня от него коробит. Да, я понимаю — со стороны это выглядит, будто я ревную брата к чужому человеку, словно капризный ребёнок. Но разве я не имею права на это? Малкольн готов слушаться этого проходимца с полуслова, в то время как на меня смотрит, как на пустое место. Ещё немного — и он действительно пнёт меня в этой коляске, чтобы пройти мимо. А мама? Мама лишь молча наблюдает и... одобряет. Её дома почти не бывает. Она сбежала в свою лавку, цепляясь за работу, которая ей больше не нужна. Мистер Голд давно покинул город, она вполне могла бы остаться дома. Но нет. Она не хочет слышать, как рушится её семья. Не хочет быть свидетелем наших криков и ссор. Она просто убегает. В который раз. Трусливо, как всегда. К счастью, Нэд почти не задерживается дома — исчезает с утра пораньше, отвозит Малкольна в школу и уезжает... куда-то. На работу? Кто его знает. Возвращается только к вечеру, когда день уже дышит на ладан. Мама тоже не рвётся проводить со мной время. Быстро, почти машинально, накормит — и спешит скрыться за порогом, будто стены этого дома с каждым днём давят на неё всё сильнее. Обычно её нет уже после обеда, и на смену приходит моя сиделка... Амелия, кажется. Именно она сопровождает меня в больницу, на бесконечные сеансы реабилитации. О больших успехах говорить рано — я хотя бы снова чувствую своё тело. Шевелиться стало легче, но о том, чтобы встать и пойти самой — остаётся только мечтать. Пока что моим постоянным спутником остаётся холодное металлическое кресло, ставшее временной клеткой. Думаю, говорить о том, что мы с  Малкольном отдалились - не имеет никакого смысла. Стали чужими. Мне кажется, что только мама и Нэд находят в этом всём гармонию. Ненавижу. В довершение всего, приходится выносить визиты заботливых родственников, что раз за разом появляются на пороге с напускной улыбкой и фразами о том, как важно держаться. Их "поддержка" давит хуже любого груза. Мне не нужны их пустые слова, их жалость и дежурные объятия. Пусть лучше себе помогут — мне от них легче не станет. Но сказать это вслух я не могу. Поэтому, как только дверь за очередным "спасителем" захлопывается, я тихо прошу Амелию заварить мне ромашковый чай — единственное, что ещё хоть как-то успокаивает. Лучше спрятаться среди книжных полок в библиотеке, раствориться в обучении магии, чем ещё хоть мгновение дышать этим фальшивым "семейным теплом". Нет, это не семья. Не то, что было раньше. Когда-то у нас была крошечная, но родная квартирка, где стены хранили тепло, а пол, на котором мне приходилось ютиться рядом с Малкольном, казался не таким уж тесным. Я никогда не жаловалась — мне было достаточно того уюта, который мы создавали сами, несмотря на все недосказанности и мелкие ссоры. Мы оставались единым целым, и никакой холод между нами не вставал. А теперь... этот дом. Чужой с первого взгляда. Белоснежные стены, бездушные картины, словно подобранные из каталога, чтобы заполнить пустоту. Здесь нет ни эха смеха, ни воспоминаний о вечерних разговорах. Только тишина, пронзающая до костей, и ледяной холод, который уже давно поселился не только в стенах, но и между нами. Я знаю, что не должна срываться на Малкольна, что глупо пытаться строить мосты там, где давно выросли стены. Но каждый раз, когда я пробую найти с ним общий язык, всё заканчивается одинаково — равнодушием или взаимными уколами. Я устала бороться с тем, чего уже нет. Теперь я просто перестала пытаться. Это бесполезно. Лишь пустая трата сил и надежд. Как бы я ни старалась спрятаться в своих ночных практиках, уносясь в миры магии и снов, сердце всё равно сжимается от боли — от того, во что мы превратились. Чужие. Совсем чужие. И с каждым днём всё яснее звучит предательская мысль: а вдруг это моя вина? Ведь уже было так... Там, в Нетландии. Мы смеялись, жили беззаботно, ссоры были мелочами, что растворялись в дружбе. А потом — предательство. Один за другим. Все. Они отвернулись от меня, бросили, а кое кто и вовсе попытался лишить меня жизни. И вот я вновь стою перед зеркалом той же самой истории. Снова слёзы наворачиваются, когда пытаюсь убедить себя, что я — не причина этого распада. Но правда ли это? Разве не из-за меня тогда пришли те люди, не из-за моего сердца они хотели нас уничтожить? Пэн... Он тоже играл со мной. Сначала позволил поверить в добро, в место, где я могла бы остаться. А когда понял, что не сможет вырвать моё сердце — выбрал другой путь. Подлый. Тот, где руки остаются чистыми, а грязь творят чужими. Хочется кричать — от несправедливости, от одиночества, от бессилия. Но в этой холодной комнате мой голос никому не нужен. Никто не придёт. Никто не скажет, что всё будет хорошо. И я вновь остаюсь наедине с тишиной и своими мыслями, стискивая губы до боли, чтобы не разрыдаться в голос. Вопрос, который жжёт изнутри, звучит всё громче: что я делаю не так? Почему всё, к чему я прикасаюсь, рушится? Почему моё присутствие словно проклятие для всех вокруг?

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾

Кто теперь скажет, сколько времени мы уже впятером гниём в этом душном сарайчике, утопая в вязкой, тянущейся тишине? И без слов понятно — они ломают головы, пытаясь найти правильные слова, но язык у всех словно прилип к нёбу. Я давно перестала обращать внимание на их молчаливые взгляды и неловкие вздохи. Освоив азы телекинеза, не вижу смысла тратить время на это бессмысленное ожидание. Устроившись на шатком, скрипучем столе в позе «полу-лотоса», я играю с магией, как с ветром. Полусогнутая ладонь — и несколько листков, мерцающих мягким золотистым светом, парят перед лицом, повинуясь лишь моей воле. Мне не нужно читать их глазами — стоит лишь вплести в них свою магию, и строки сами вспыхивают в сознании, раскладываясь по полочкам в голове. Я смотрю сквозь бумагу, не видя смысла сосредотачиваться на чернилах — знание уже моё. Пока остальные тщетно подбирают слова, я предпочитаю не тратить драгоценные минуты на пустое — ведь в этой комнате молчание куда оглушительнее любого крика. Ещё в библиотеке я мельком заглянула в книги судьб этих бестолочей — и, признаюсь честно, зрелище было не из приятных. Глупо отрицать: желание прихлопнуть это четверку, как назойливых мух, всё ещё теплится где-то внутри, едва сдерживаемое здравым смыслом. Но сейчас не время для разборок — от них, как ни крути, есть польза. Руны, что они нашли, — не детские игрушки. Эти символы созданы для одной цели — высасывать чужую ману, как пиявки кровь. Мозаика в моей голове наконец начала складываться. Всё сходится: Евр принял меня за Голубую Фею и, не утруждая себя фантазией, решил действовать по старой, проверенной схеме — заполучить в свои лапы беззащитного, но до краёв наполненного магией мага. А это значит лишь одно — Малефисента жива. Я чувствовала это кожей, но теперь догадка превращается в уверенность. Она не пересекла черту Царства Мёртвых, и если её нет среди живых... значит, её прячут. Вопрос только где. И вот это — настоящая загвоздка. Ведь искать Малефисенту вслепую — всё равно что бродить по лесу с завязанными глазами, когда за каждым деревом таится волк. Как же я хотела вновь пролистать страницы Книги Судеб из библиотеки... Одна только мысль о её бездонной мудрости щекотала воображение. Но с того самого дня, когда я пробралась туда в обличии фантома, доступ в ту запретную секцию для меня навсегда закрыт. Несправедливо до дрожи в пальцах. Когда нуждаешься в ответах больше всего — двери захлопываются перед носом. Тишина в сарае тянется, словно паутина, липкая и удушающая. Каждый избегал встречаться взглядами, будто слово, случайно сорвавшееся с губ, могло стать роковым. Но Марсель, как всегда, не отличался терпением. — Ну что, мы так и будем играть в гляделки? — раздражённо прорезал он тишину, голосом, в котором застыли утомление и скрытая досада. Его взгляд скользнул по каждому из нас, бросая немой вызов. — Никто не желает начать? В этот момент, как по команде, раздался неувереный голос Ханса: — М.мы скучали. Так просто, будто речь идёт о безобидной прогулке в парке. Я лишь хмыкнула, не отрывая взгляда от парящих передо мной золотистых листков. О, я прекрасно знаю, как именно они «скучали». Ни тоски, ни беспокойства — лишь личные амбиции и вечная гонка за собственной выгодой. Пустые слова, за которыми не стояло ничего, кроме лицемерия. Остальные предпочли промолчать, словно слова застряли у них в горле. Даже дежурных фраз никто не бросил — то ли боялись, то ли попросту не видели смысла. И снова тишина сжалась вокруг нас, как петля на шее. — Раз уж никто не решается, тогда начну я, — с ленцой, но демонстративно выпрямив спину, подал голос Марсель. Его пальцы неспешно сцепились в замок на колене противоположной ноги, поза — будто невзначай, но выверена до последнего движения. — Выглядишь потрясающе, Эмма. Ну, поделишься секретом апгрейда? Где такие линзы выдают — в аду или в раю? Под его внешним спокойствием слышется тонкая нотка раздражения, почти неслышная, но я её уловила. Бесится. Бесится до глубины души от того, что я, обладая такой силой, не посвятила их в свои тайны. Хотя, если быть точной, однажды Лилит всё же проболталась, будучи слегка навеселе. Но не думаю, что это стало для них открытием — они наверняка всё прочли в тех книгах, пока я была вне игры. Я не отреагировала. Ни один мускул не дрогнул на моём лице, даже когда его голос сорвался на откровенную язвительность, упираясь в цвет моих глаз. Глупо, Марсель. Слишком глупо для тебя. Потеряв интерес к левитирующим листкам, я с безразличием отпустила их. Бумаги, словно хлопья золы, разлетелись и осели на полу в безмолвном беспорядке. Показное равнодушие — мой щит и моё оружие. Единственное, что свербило в висках и раздражало до дрожи в пальцах — их уверенность в том, что я, именно я, должна сейчас оправдываться и искать слова извинений. Словно я обязана объяснять то, что и так лежит на поверхности. Особенно выделялся Симонс — по его взгляду было видно: он уже выстроил в голове обвинительную речь. Классика — нападение как лучшая защита. Жалкое зрелище. — В лимбе, — протянула я лениво, голосом холодным, как лезвие ножа. Облокотившись руками назад, я грациозно закинула ногу на ногу, словно хозяйка положения, что, по сути, и было правдой. Медленно склонив голову набок, я окинула их взглядом — неторопливым, прожигающим насквозь. Вижу, как по их спинам пробежал холодок. Они чувствовали — сила сейчас не просто на моей стороне, она во мне. И, что самое забавное, их страх был оправдан. Они ждали, когда я сорвусь, когда сделаю что-то... неожиданное. А я лишь наслаждалась этим молчаливым напряжением, как кошка, наблюдающая за загнанными мышами. — Всё ещё ищу ответ... — продолжила я, с тенью усмешки, — ...как вас не придушить, как слепых котят. У вас были мои книги, у нас был план — чёткий, как выстрел. Но вы... — я медленно провела взглядом по каждому, вкладывая в паузу всю тяжесть разочарования, — ...вы предпочли вместо дела заняться праздной глупостью, бездельничая, будто времени у нас вагон и маленькая тележка! Мои слова упали в воздух, как капли раскалённого масла на лёд, моментально сжигая и без того шаткое спокойствие. Мне даже не пришлось повышать голос — напряжение повисло в воздухе само, густое, словно гроза перед разрядом молнии. Достаточно одного моего взгляда, одной капли сдерживаемого гнева, чтобы каждый здесь почувствовал, как стягиваются невидимые оковы. У нас был план. Идеальный план. Продуманный до мелочей, выверенный, как карта сокровищ, где каждая тропинка вела к спасению. Но эти умники решили, что память — вещь излишняя, и с энтузиазмом деревенских дурачков взялись изобретать свой велосипед. Ржавый, скрипящий и ведущий прямиком в пропасть. — А как, по-твоему, мы могли придерживаться плана, когда к нам эти прицепились? — Ханс наконец подал голос, бросив небрежный кивок в сторону Томаса и Марселя. В ответ раздалось синхронное фырканье, сопровождаемое красноречивыми закатами глаз — будто их участие было самой большой проблемой из всех возможных. — Мы не могли им доверять, — продолжил Ханс, явно стараясь оправдаться, но звучало это жалко, словно он сам не верил в сказанное. — Были подозрения, что они связаны с тёмными феями... Я медленно выдохнула, скрестив руки на груди, с таким видом, будто пытаюсь сдержать смех. Какое удобное прикрытие — подозрения. Всегда можно свалить собственную беспомощность на страх и недоверие. Дальше Ханс так и не смог продолжить — я не выдержала. Фыркнув с таким презрением, что воздух словно задрожал, я всплеснула руками и с силой хлопнула себя по коленям. Хотя, признаться, куда приятнее было бы зарядить по затылку и ему, и Лилит, чтобы, наконец, их тугие мозги встали на место и начали работать по назначению. — Подозрения... — протянула я, голосом, полным ядовитой иронии. — Конечно, Ханс. Ведь лучше всего при первых же сомнениях начать действовать, как обезьяна с гранатой, верно? А про книги, про план — ну кому это нужно? Главное ведь — сидеть в кустах и строить заговоры против своих же. Да что тут, мать его, подозревать! — раздражение вспыхнуло во мне, как сухой хворост от искры. — Один — продукт родительской сделки ради весёлой жизни, второго мать— так и тянет задушить своим же поводком! Ядовитая тишина, повисшая в воздухе, была нарушена голосом Томаса, который поспешил вставить своё слово, защищая едва ли дотягивающего до статуса «товарищ» Ханса. — Справедливости ради, — заговорил он с натянутым спокойствием, — за всё это время мы выяснили, что Евр собирался напасть на Бриану, чтобы забрать её силу. Я хищно сощурилась, улавливая эту нелепую попытку оправдания, и язвительный ответ сорвался с губ прежде, чем я успела себя остановить: — Ах, ну конечно. И поэтому вы героически полезли на рожон? Это был ваш блестящий план — дать ему возможность смести вас одного за другим? — голос мой стал как сталь, холодный и безжалостный. — Вы даже не удосужились подумать, что этот ритуал мог быть использован раньше! Подсказка для особо одарённых: одну из сильнейших колдуний до сих пор не могут найти. А её дочь сидит здесь, среди нас. Мои слова, как удар хлыста, рассекли воздух, оставляя за собой тяжелую тишину. Никто не решался встрять — то ли осмысливали услышанное, то ли пытались убедить себя, что я просто несу бред. Но я-то знала — каждое моё слово было выверено и отточено. Не было здесь ни капли случайности. Это не вспышка эмоций — это напоминание, как глубоко они увязли в собственной глупости. Как однажды метко сказала Хранительница: к вуду обращаются лишь отбросы — те, кто давно распрощался с честью и моралью. Такие маги цепляются за неё, как за последнюю дозу — сломленные, жадные до силы, они впадают в зависимость от духов Лоа, заключая с ними договоры, из которых выхода уже нет. Как только маг подписал свой приговор — ему остаётся только кормить своих новых хозяев, снова и снова. Идея с похищением маны — чертовски умна. Поистине коварный, изощрённый замысел. Взять в плен сильнейшего мага и отдать его на растерзание духам — ход, достойный аплодисментов. Теперь они могут питаться им вволю: и духи, и сам Евр. Гениально в своей жестокости. Главное — не перегнуть палку. Мана не бесконечна, и «донору» нужно давать время на восстановление. Иначе он попросту истощится, и вся эта великолепная кровавая кухня рассыплется, как карточный домик. — Тебе ещё не надоело? — Лилит едва не зашипела, словно рассерженная кошка. В её голосе звучит та самая угроза, что предвещает бурю. Я прекрасно понимала, что разговор о её пропавшей матери — это красная тряпка для быка. — Хватит уже приплетать мою мать куда ни попадя! — практически зарычала она, глаза метают молнии.  Уверена: стоит мне лишь назвать её имя вслух — и Лилит бросится на меня без раздумий.Но разве я упущу возможность поддеть её? Нет уж. С ленивой грацией закидываю ногу на ногу и демонстративно зеваю, словно мне смертельно скучно слушать эти истерики. — А кто тебя, собственно, главной назначил? — не унимается Лилит, срываясь на крик. — Сидишь тут, важная такая, строишь из себя невесть кого, читаешь нам нотации, будто мы дети несмышлёные! Да мы едва живыми выбрались из этой заварушки! — Ну-ну, — протянула я, не поднимая взгляда, делая вид, что изучаю невидимую царапину на ногте. — Попробуйте ещё разок сунуться к магу вуду с голой жопой. Кто знает, может в следующий раз удача улыбнётся вам пошире. Ядовитая усмешка сама собой скользнула по губам. Я нарочно демонстрировала равнодушие, зная, как это её бесит. Но, к моему удивлению, Лилит лишь фыркнула и резко отвернулась, спрятав свой гнев за маской показного презрения. Вот это новость. Раньше она бы уже металась по сараю, выискивая, чем бы меня огреть. А теперь — тишина. Неужели превращение в дракона добавило ей выдержки? Кто бы мог подумать. Спокойствие ей, надо признать, к лицу. Даже жаль немного — с ней так весело было пикироваться. — Может, лучше поговорим о твоих скрытых талантах? — вмешался Томас, прерывая натянутую тишину. Его голос звучал настойчиво, но без обвинений — скорее с искренним любопытством, которое он уже не мог сдерживать. — Это правда, что ты верующая сердцем? Почему ты молчала? И вообще... что там произошло на ферме? Неужели это интересует только меня одного? Он обвёл взглядом остальных, в глазах читается немой вопрос: Ну хоть кого-то это волнует кроме меня? Не успела я и подумать над ответом, как в разговор снова вплелась Лилит, но уже совсем другим тоном — в её голосе звучала неожиданная мягкость, будто она забыла о недавнем взрыве ярости. — Эмма... — произнесла она, больше не спрашивая, а утверждая с холодной уверенностью. — Это ведь ты была тогда, на карнавале.Я только лениво скосила на неё взгляд, но Лилит не собиралась останавливаться: — Как тебе вообще в голову пришло сделать меня инструментом?! — В голосе зазвенела обида вперемешку с тревогой. — Ты — маг, пусть и без пяти минут, но всё же! Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? Я могла погибнуть по твоей вине! Кто знает, как бы тьма повела себя тогда?! Она гнет свою тираду с пафосом строгой наставницы, будто я была не кем иным, как её строптивой ученицей, решившей сыграть с судьбой. Но всё, что я могла противопоставить её пламенной речи — это показное равнодушие. Мизинец лениво ковыряется в ухе, зевок так и норовит вырваться наружу. Я смотрю на неё с видом человека, которого отвлекли от куда более важных дел, чем нравоучения подружки. Вот уж действительно, спасительница нашлась... — подумала я с усмешкой. "Если так ценишь свою жизнь, чего полезла тогда в тот проклятый лес?" - подумалось мне Ответ напрашивается сам собой — ироничный, острый, но я даже не потрудилась его озвучить. Моё молчание и без того говорило громче любых слов. — Пришлось. — бросаю холодно, хоть внутри всё кипит, словно вулкан готовый извергнуться. Они умудрились профукать идеально выстроенный план, имея все козыри на руках. Позор — иначе не скажешь. Проиграть с таким раскладом — это надо уметь.— От тебя зависит моя жизнь, так что, будь добра, соберись наконец! — последнее рычу с такой яростью, что даже воздух в комнате будто стал тяжелее. Марсель с Томасом лишь скользнули по мне равнодушными взглядами, явно не уловив смысла. А вот Ханс... Ханс понял. Его лицо слегка побледнело — до него дошло, о чём я говорю. — Сидите тут, бл*дь, лапшу мне вешаете, что, мол, не придерживались плана из-за недоверия к этим двоим! — с раздражением указываю ладонью в сторону героев, которые всё ещё пытались понять, о чём вообще речь и на каком моменте они стали главной проблемой команды. — Вы даже бобы ни разу не проверили! — У вас есть бобы? — вдруг раздался удивлённый голос, то ли Томаса, то ли Марселя. В обычной ситуации я бы съязвила, но сейчас их глупый вопрос пролетел мимо ушей, не встретив ни капли внимания. Даже остальные проигнорировали реплику, ограничившись короткими переглядами. — Как только я вышла из игры, вы тут же забили хер на всё! — продолжала я давить, чувствуя, как магия покалывает кончики пальцев, жаждая выплеснуться. — Бездари! — слово, словно удар хлыстом, заставило лицо Лилит перекоситься от злости и обиды. — У вас были мои книги! Все карты — в ваших руках! — Голос стал ниже, но от этого ещё опаснее. — Но вместо того чтобы воспользоваться знаниями с умом, вы решили заниматься тем, что умеете лучше всего — терять время на пустые подозрения и бесполезные страхи! Я окинула их презрительным взглядом, чувствуя, как с каждым словом мои нервы натягиваются всё сильнее, как струны. В этой комнате, где должно было звучать слово «сила», воцарились лишь глупость и нерешительность. Лилит вспыхнула, как спичка, вскакивая на ноги с едва сдерживаемым шипением. В её глазах пылает гнев, и я почти с интересом жду, когда она бросится на меня. Но Ханс, как всегда играя роль спасителя рассудка, успел схватить её за плечи и оттащить назад, принявшись нашёптывать что-то из разряда: «будь выше этого, она ведь только что с того света вернулась». Мило, что он всё ещё надеется, будто меня можно списать на сдвиг по фазе. — Так! — рык Марселя разрезал напряжённый воздух, как нож по хрупкому стеклу. Он резко поднялся, перехватывая внимание всей комнаты. — Эмма, слухи ползут, что ты — верующая сердцем. Это правда? Ну же, поведай нам, каково это — быть такой... особенной? Я лишь усмехнулась и театрально закатила глаза, словно он задал самый глупый вопрос на свете. — Серьёзно, Марсель? Моё сердце — это то, что тебя сейчас волнует? — хмыкнула я, облокотившись на стол, как будто разговор перешёл в разряд скучных светских бесед. —Будем говорить о моём сердце или всё таки решим уже, что будем делать с Евром? — Для начала... — с ленивой уверенностью в голосе встрял Томас, приподняв руку, словно отличник на уроке, чего мне только и не хватало для полного фарса. — Как ты умудрилась обмануть мистера Голда, на той проверке в школе? Ты что, всегда могла колдовать? Или это внезапный бонус? Мне кажется, это интересует не только меня. Его вопрос повис в воздухе, как надоедливое эхо. Я вскинула бровь, с трудом сдерживая ехидную усмешку. Как посмотрю, их больше заботят мои секреты, чем угроза, что висит над нашими головами. Томас метнул на всех взгляд, полный немого ожидания, словно надеялся найти поддержку, но наткнулся лишь на равнодушие. Лилит, как всегда, ограничилась презрительным фырканьем, Ханс только развёл руками, а Марсель и вовсе сидел с таким видом, будто случайно забрёл не в тот сарай и теперь тихо размышляет о смысле жизни. — Нет, я никого не обманывала. — бросила я сухо, с тем холодком в голосе, который обычно унимает лишние вопросы. Хотя, кого я обманываю? Этих болванов ничто не остановит. — В Нетландию я попала исключительно благодаря своему "сердцу". Пэн с самого начала планировал меня убить, но его жадность сыграла со мной злую шутку — решил, что лучше вырастить трофей посочнее. -Горечь воспоминаний скользнула по позвоночнику ледяной змейкой. Усмешка, больше похожая на усмешку палача перед жертвой, сама собой искривила губы, когда я коснулась кулона — крохотной золотистой книги, что покоилась на тонкой цепочке у меня на груди.— Когда пришло время, Пэн так и не смог довершить начатое. Зато изобрёл изощрённый способ. Всё, что произошло на ферме — его проделки. -Мои пальцы сжались на кулоне сильнее.  Книга — вещь бесценная, особенно для меня. Источник силы, знаний и ответов, которые не всегда хочется искать, но приходится. Вот только такая реликвия способна привлечь внимание не тех, кого бы хотелось — вроде Голда и ему подобных, чьи жадные взгляды умеют разгадывать чужие тайны быстрее, чем перелистываются страницы. Таскать её повсюду — всё равно что ходить по городу с мишенью на лбу. Поэтому я нашла решение изящнее — превратила её в изящный кулон, скрытый под тонкой цепочкой, словно обычное украшение. Теперь она всегда со мной — незаметная, но доступная. Стоит лишь захотеть, и книга вновь обретёт свою истинную форму, раскрывая страницы с ответами, которые я так отчаянно ищу. Но самое важное — через неё я могу в любой миг уйти в сон и очутиться в библиотеке, там, где время замирает, а реальность перестаёт давить на плечи своим весом. Моя личная дверь в мир знаний и спасительный островок в этом хаосе. -А, ну теперь-то понятно, почему, когда нам была нужна помощь со стороны магии, ты делала вид, что не можешь ничем помочь, — протянул Ханс с язвительной ухмылкой, в голосе звенит плохо скрываемая обида, смешанная с раздражением. Его слова повисли в воздухе, будто стрелы, выпущенные вслепую, но всё равно нашедшие цель. Я устало выдохнула, словно сдерживая нарастающую усталость от этой бесконечной череды глупых упрёков. В голове металются мысли, как скомкать всю эту историю, превратить в односложный ответ, который раз и навсегда заткнёт их вопросы. Но я понимаю — не получится. Этот разговор, как назойливая муха, будет возвращаться снова и снова, пока каждый из них не насытится подробностями. Мысленно перебирая возможные ответы, я уже чувствовала, как раздражение стягивает виски тугой повязкой. Хотелось отбросить всё это, махнуть рукой и оставить их вариться в собственном невежестве, но нельзя — слишком далеко всё зашло, чтобы теперь молчать. — У меня был кулон, — спокойно бросаю я, не позволяя себе вспыхнуть. Нет смысла тратить эмоции на то, что предсказуемо, как дождь в ноябре. Я и так вижу, как в их головах уже разыгрались театры абсурда, где я — главная предательница. Да я бы и сама, пожалуй, разозлилась, узнав, что кто-то из «нашей великой команды» скрывал подобное.— Пэн вручил его мне перед тем, как выпроводить с острова, — продолжаю тем же ровным тоном, словно рассказываю о безобидной безделушке, а не о ловушке, что сжимала меня в своих цепких лапах. — Он не смог меня убить, когда настал час, и решил подарить прощальный подарок — кулон, что жадно поглощал мою магию.-Я прищуриваюсь и медленно поднимаю палец, направляя его прямо на Лилит и Ханса — тех двоих, в чьих глазах я уже вижу обвинения.— Не вздумайте клеить на меня ярлык предателя! Да, я умолчала об одной, малюсенькой детали, но это не значит, что я сидела сложа руки. Я до последнего пыталась достучаться до своей магии, но кулон всё вбирая в себя, словно ненасытная пиявка. — Моя усмешка становится шире, когда я вспоминаю, как на ферме эта штуковина, наконец, насытилась и повернула мою силу против меня же. — Представляете, какая крыса этот Питер? — не удержавшись, хохочу в сжатый кулак. — Думаю, на Рождество я знаю, что ему подарить — килограмм сыра будет в самый раз. Марсель, словно объявляя капитуляцию, поднимает руки, будто сдаётся без боя. — Всё это, конечно, прекрасно — кулоны, магия, твои новые фокусы... Но лично я больше в это болото не полезу. Одного раза хватило, чтобы понять — геройство не по мне. Я хмыкнула, склонив голову набок, разглядывая его, как экспонат в музее забытых надежд. — Забавно слышать это от того, кто ещё недавно размахивал знамёнем наследника героев. Напомни, Марсель, твой отец с Малефисентой сражался или чаёвничал? Думаешь, он без синяков обошёлся, когда за твою мать бился? — Ты не понимаешь, Эмма, — вмешался Ханс, его голос звучал так, будто он объясняет очевидное упрямому ребёнку. — Мы не полезем в это снова. Евр — это не сказочка с хорошим концом. Один неверный шаг — и нас найдут развешанными по деревьям, как новогодние игрушки. Я фыркнула, закатив глаза. Конечно, ведь дракон, должно быть, просто нежно чмокнул бы в щёку предков Марселя, прежде чем удалиться в закат. Ханс звучал так серьёзно, что мой привычный язвительный тон выглядит почти по-детски — словно капризного ребёнка, возомнившего себя взрослым. Я скривила губы, сдерживая поток колких слов, что так и рвутся с языка в адрес этих недалеких стратегов. — О-о-о, только сейчас до тебя дошло? — протянула я с театральной жалостью, изобразив жалобную мину. — Хочешь, пожалею? Обниму? Может, укрою пледом? — я злорадно сощурилась. — Мы всё равно сдохнем, Ханс. Вопрос лишь в том, помрёте вы с мечом в руках или как трусливые крысы, отсиживаясь в этом сарае и надеясь, что буря пронесёт мимо. — Да какого чёрта мы вообще её слушаем?! — взорвалась Лилит, перехватывая внимание, словно срывая последний нерв. Томас с Марселем синхронно выдохнули, как два солдата, мечтающих дожить до конца боя, не встав с окопа. Глядя на них, я была уверена — будь их воля, они бы уже молча испарились, дожидаясь, пока этот ураган утихнет.— Она и понятия не имеет, что мы пережили! — продолжала бушевать Лилит, размахивая руками, словно пытается воздух рассечь своим гневом. — А сидит тут, важная, как павлин на параде, и поучает нас, будто мы малолетние дегенераты! Я лишь холодно усмехнулась, откидываясь назад. — Вы даже близко не смогли придерживаться плана, — парирую спокойно, словно режу ножом по стеклу. Лилит пыталась что-то добавить, но быстро осеклась, поняв, что я не намерена сдавать позиции. — И насчёт «малолетних дегенератов» ты ещё льстишь. Поверь, у меня в арсенале есть выражения покрепче. — Сворачивай этот цирк! — Лилит уже почти рычала, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ханс даже не пытался её удержать, видимо, сам был не прочь увидеть, как мне врежут для профилактики.— Ты понятия не имеешь, куда лезешь! — выплёскивала она злость, шаг за шагом сокращая расстояние между нами. — Наши семьи могут пострадать! Они уже были у тебя дома, а ты, как вижу, ничему не научилась! Тебе просто повезло, что ты ещё жива! -Ах, вот оно что... Зависть сквозила в каждом слове. Её бесит, что моя семья пока цела, не зная, что внутри нашего дома давно поселилась своя тьма.— Если тебе плевать на своих близких, то нам нет! — почти крит она, и голос её дрожит от обиды и страха. — Ты всего лишь выскочка, которой по жизни улыбается удача! Я не сдержала усмешку — горькую, полную сарказма. Везение? Забавно слышать такое, когда каждый шаг — это танец на краю пропасти. — Везение... — повторила я вполголоса, смакуя это слово, как яд на языке. — ...Да что ты вообще можешь, кроме как сидеть тут и кудахтать?! — бросила она напоследок, словно удар ножом. Моя улыбка только стала шире, ядовитее. Вот сейчас, Лилит, ты действительно спросила не то, что стоило спрашивать. Смешно... Да, забавно до абсурда, но не настолько, чтобы я действительно рассмеялась. Пусть мои губы и растянула ядовитая улыбка, но смех так и остался где-то глубоко внутри — холодный, колючий. Они видели мои книги, знают про мои "удачные" совпадения, и всё же Лилит смеет бросать мне в лицо подобную чушь? Прелестно. В повисшей тишине парни старательно делают вид, что вовсе не слышали дерзких слов брюнетки. Глаза в пол, нервные взгляды по сторонам — будто в надежде, что если они не вмешаются, буря пронесёт мимо. Но я-то знала — каждому из них есть что сказать, просто смелости не хватало. Я продолжаю улыбаться — медленно, хищно, будто кошка, что наблюдает за мышами, загнанными в угол. Казалось, я просто выжидаю, раздумываю над ответом, но в действительности борьба давно была проиграна. Демон на моём плече торжествующе потирает лапы — выбора у меня не осталось. — Кроме как сидеть и кудахтать... — протянула я почти шёпотом, каждое слово срывалось с моих губ, как капля яда, — как минимум я могу защитить свою мать от этих ублюдков. Фраза прозвучала тихо, но в стенах сарая она отозвалась гулким эхом, словно раскат грома перед бурей. И тишина, что наступила следом, была оглушающей. Наблюдаю, как за доли секунды лица друзей вытянулись, искажённые смесью шока, осознания и... страха? Да, именно страха. — Ух ты, бля... — кто-то не сдержался, пробормотав едва слышно. И мне не стыдно. Наоборот — я смакую этот момент. Каждая секунда их растерянности льется мне бальзамом на душу. Лилит, та самая Лилит, что только что рвала голос, теперь стоит с лицом, перекошенным от злости и обиды. Одной этой фразой я стерла в пыль всё её показное превосходство. — Ах ты, сучка... — прошипела она, срываясь с места. Я увидела её движение как в замедленной съёмке — каждый шаг, каждый вдох. Парни, будто очнувшись ото сна, вскочили, чтобы остановить расверепевшую брюнетку, но даже не успели сделать и двух шагов, как я щелкнула пальцами. Золотистое сияние вспыхнуло, окутав всех, парализуя тела, словно невидимые оковы. Они застыли, бессильные, как марионетки, чьи нити вдруг перехватил другой кукловод. Я. — Какого хрена, Эмма?! — первым, разумеется, подал голос Марсель. Его голос дрожит между возмущением и непониманием, но меня это только позабавило. Я медленно встала, наслаждаясь полной властью над ситуацией, и скользнула взглядом по их застывшим лицам. Теперь, наконец-то, вы поймёте, кто здесь действительно держит игру в своих руках. — Немедленно прекрати это! — Лилит шипела, как разъярённая змея, мечтая вонзить клыки. — Клянусь богом, вырву тебе печень и украшу ближайшее дерево твоими внутренностями, как новогоднюю ёлку! — Это уже не смешно! Прекрати! — вторил ей Томас, голос которого дрожит между страхом и возмущением. Я же остаюсь глуха к их крикам. Медленно, с нарочитым спокойствием, сжимаю ладонь в кулак, будто закрывая крышку саркофага. Их голоса погасли, как свечи на ветру, пока не осталась лишь тишина, звенящая и напряжённая, словно натянутая струна. — Хотите вы этого или нет, но мы все обречены. — Слова мои прозвучали холодно и безжалостно, как приговор, высеченный на камне. В их глазах — целая буря эмоций: страх, недоумение, злость. Но мне плевать. Либо со мной, либо на дно — третьего не дано.— Малефисента жива, — продолжила я, загибая палец, словно считала грехи. — Магия вуду не терпит дешёвых цен. Им нужен источник силы, и они нашли его. Если ваши головы не в состоянии это осознать — мне жаль ваших наставников, зря потратили время. Второй палец — как второе предупреждение:— Тёмные феи? Половина их сгнила в лесу. Сейчас им не до нас, Дэвид — вот их головная боль. Вы для них пыль под сапогами. -Третий палец встал, как последний гвоздь в крышку их спокойствия:— А город... Город уже подписал себе смертный приговор. Монстры, что недавно рыскали по улицам, были не демонстрацией силы, а лёгким намёком. Следующий раз — будет последним.Я хмыкнула, скользнув взглядом по их побледневшим лицам:— Так что выбор прост: или вы встанете рядом со мной, или станете ещё одним именем в списке мёртвых. Команда мечты, не так ли? Потеряшка, ящерица-мутант, птенец без гнезда, сынок на продажу и первенец в удушающих объятиях заботы. Прямо сборная победителей. Глубоко вдохнув, я попыталась усмирить бурю внутри себя. Да, со стороны я выгляжу как истеричная всезнайка, что мнит себя выше остальных. Но разве не я тащу их за собой, чтобы спасти всех нас? Ради Лилит, ради себя, ради матери... Ради той семьи, которая трещит по швам под натиском города и вина. Я давно потеряла ориентиры между добром и злом. Всё, что осталось — это желание выжить и отомстить. Я уже не верю в счастливые исходы. Только холодный расчёт и сила удерживали меня от падения в бездну. — Не бойтесь меня, — сказала я тише, но голос звучал, как сталь в бархате. — Я не враг. Я так же, как и вы, хочу защитить своих близких... и вырвать Евру его чёрное сердце. Но выбирать, с кем вы — с победителями или с мертвецами — решать только вам. Последний взгляд, последний жест — резкий поворот кисти. Их тела дёрнулись, словно марионетки с оборванными нитями. Страх слился с адреналином в один порыв, и я, как и остальные, резко вынырнула из сна, жадно хватая ртом воздух. Это не было больно — но достаточно, чтобы напомнить: кошмары ещё не закончились. Перед глазами вновь всё плывёт, словно мир за тонкой вуалью тумана. Зрение пока не спешит возвращаться, зато слух подхватывает реальность: ровное урчание мотора и приглушённый визг шин из динамиков — Малкольн, как всегда, увлечён своими бесконечными гонками на планшете. Постепенно всплываю из вязкой пелены сна в суровый мир, осознавая, что мы в машине. Пока я скиталась по лабиринтам сознания, Амелия успела забрать мелкого, и теперь мы катимся домой. Всё как обычно — Малкольн громыхает на полной громкости, наплевав на всех вокруг, Амелия — в наушниках, отгородившись от нашего маленького апокалипсиса в салоне. Вот и закончилась моя "встреча" с теми самыми, такими "драгоценными" друзьями. Очнулись они, наверное, в таком же состоянии прострации, пытаясь переварить всё, что произошло. Но выбора у нас нет — нельзя позволить себе роскошь колдовать на каждом шагу. След оставлять опасно. Потому и приходится нырять в сны, как в старую, проверенную броню. А в реальности... В реальности я снова пленница собственного тела. Инвалид, для которого даже простейшие вещи вроде еды или душа — испытание. Сегодня я впервые сделала пару самостоятельных шагов — целый подвиг, но Амелия лишь равнодушно кивнула, как будто я просто кивнула в ответ на приветствие. Впрочем, чего я ждала? Её работа — помогать, не радоваться за меня. Малкольн по-прежнему живёт в мире пикселей и машинок, и если мама вечером не удосужится поинтересоваться моим состоянием, то вряд ли вообще узнает о моих маленьких победах. Из всего этого театра абсурда лишь Нэд оказался лучиком света. Позвонил, поздравил... Даже пообещал заехать, накрыть мини-праздник за мои успехи. Конечно, я твержу себе, что это всего лишь часть его игры — понравиться маме, завоевать доверие. Но, чёрт возьми, приятно. Приятно, что кто-то, пусть и чужой, проявляет заботу больше, чем родная кровь. От этой мысли, как всегда, по коже пробегают мурашки — холодные и противные. Вспоминаю, как легко разбиваюсь на кусочки, стоит лишь вспомнить, зачем всё это ему нужно. Всё ради роли "хорошего парня". Устало откинувшись на сиденье, я глотаю воздух, будто пытаясь вдохнуть каплю спокойствия. С друзьями разговор окончен — теперь их выбор зависит только от их храбрости или глупости. А у меня есть дела поважнее. Пора, наконец, заняться созданием артефакта, который спрячет мою магию от любопытных глаз. Ведь скоро — тот самый званый ужин. Миллс собираются отпраздновать возвращение мэра и наше с Реджиной "выздоровление". Я бы с радостью избежала этой театральной постановки, но выхода нет. А Реджина... Она слишком хорошо чувствует магию. Стоит мне допустить ошибку — и она всё поймёт. В своем сне блуждая в библиотеке я уже нашла  книгу, которая могла бы мне подсказать, как зсоздать интересующий меня артефакт. Осталось убедить Амелию вытащить меня куда-нибудь подальше от посторонних глаз, где я смогу безопасно колдовать. Возможно, в сахарное мороженное. В комнате рисковать нельзя — мама с каждым днём становится всё сильнее, а её подозрительность не дремлет. Как только мы добираемся до дома, Малкольн, как угорелый, вылетает из машины и мчится к двери, не забыв напоследок оглушить всех ревом своей игрушки. Амелия, по обыкновению, никуда не торопится. Поддерживая меня под локоть, она терпеливо ведёт до комнаты — следуя наставлениям врачей, мол, двигайся сама, укрепляйся. В спальне, нащупав под подушкой книгу о Нетландии, я ощущаю, как сердце сжимается. Эта книга не так популярна, как "Однажды в сказке", но мне она куда дороже. Я обязательно перечитаю её снова — вдруг там спрятан ключ, который я упустила. Как только создам артефакт, сделаю из неё миниатюру для кулона, чтобы истории острова всегда были со мной. Лишь одна мысль о прошлом заставляет мои руки предательски дрожать — воспоминания накрывают, словно холодная волна. Перед внутренним взором всплывает тот самый забытый остров, где не было места тревогам и страхам. Беззаботная Нетландия... Там я жила так, как будто весь мир создан для лёгкости: смех, свежая рыба на ужин, простая радость дружбы и помощи. Это были не обязанности — это было желание, искреннее стремление быть частью чего-то светлого. Теперь же каждый шаг даётся с опаской, будто земля под ногами вот-вот разверзнется и втянет в бездонную пропасть. Страх стал моим постоянным спутником — страх оступиться, ошибиться, быть поглощённой темнотой, где уже не останется ни веселья, ни дружбы... Только холод и бесконечная неизвестность. Я понимаю, что ещё не готова вновь открыть страницы этой книги, не готова пережить каждую строчку, наполненную призраками прошлого. Но выбора у меня нет. Я всё ещё намерена добраться до Нетландии, потому что только там, в её тенях, спрятан ключ к свободе — Зеркало чародейки. Оно нужно мне, чтобы разорвать путы, что держат меня с Лилит, и снять с себя те незримые оковы, что стягивают душу с каждым днём всё сильнее. Но куда больше меня терзает другое — Пэн. Я должна знать о нём всё: каждую мерзкую деталь, каждый его изъян, от удушающего запаха предательства до яда, что капает с его слов. Я найду его. Клянусь, как только создам артефакт, скрывающий мою магию, мир перевернётся — и никому тогда не сдобровать. Аврора... Эта неугомонная ведьма ещё молчит, но я уверена, их «совет» уже на пороге. Стоит им только собраться, как начнут задавать вопросы, требовать доказательств, испытаний. Время играет против меня, но Хранительница уже оставила мне свои заметки — я не имею права на ошибку. И всё же один вопрос гложет сильнее прочих: почему именно книга о Нетландии проявилась? «Однажды в сказке» — да, понятно, это хроника мира. Но Нетландия? Казалось бы, ненужная, бесполезная... хотя нет, это не то слово. Она важна для меня, для моего пути. Но если появилась эта книга, значит ли это, что могут проявиться и другие? Ответов нет. Хранительница говорила: пока книги судеб ещё пишутся, они остаются закрытыми для глаз. И тогда меня осеняет... Что если книга о Нетландии стала доступной лишь потому, что её история окончена? Потому что остров больше не дышит, не шепчет ветром в кронах... Он мёртв. Вся его суть теперь заключена в этих страницах — эпитафия забытых теней.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾ 

В это тревожное время, когда леса Сторибрука ещё хранят запах гари и пепла сгоревших священнослужительниц, город погрузился в омут страха и суеверий. Никто толком не знает, что случилось в тот роковой вечер среди теней деревьев, но козёл отпущения нашёлся быстро — Эмма Кингсли. Город, где церковь давно стала не просто верой, а способом держать людей в узде, легко поддался на наветы. По зловещему шёпоту Авроры Симонс Эмму окрестили чуть ли не воплощением антихриста, чудовищем из пророчества об «Острове теней». И теперь, под звон колоколов и треск свечей, толпа требует её очищения, как в древние времена — через страх, огонь и молитву. Обстановка накаляется с каждой минутой, словно воздух наполняется грозой. Даже Реджина, почувствовав, как надвигается буря, поспешила вернуться в Сторибрук, чтобы успеть вмешаться до того, как безумие окончательно захлестнёт город. Совет близок — эта сборище судьей и палачей в одном лице готово вершить правосудие по своим законам. ЗА несколько дней до совета, Анника договорилась с подругой, что та спрячет ее детей в своем доме, где стены ещё хранят магию и силу, способные уберечь их от преждевременной расправы. Позиции ясны: Реджина стоит горой за детей Анники, Голд исчез с города — как всегда играет в свою партию в тени. Белоснежка с Дэвидом готовы защищать внучку, пусть и с оттенком той печали, что всегда следует за потерянными надеждами. Но этого недостаточно. Здесь уже не помогут громкие слова и клятвы. Требуются неоспоримые доказательства, твёрдые, как сталь, чтобы раздавить ложь Авроры Симонс и развеять паутину клеветы, опутавшую фамилию Кингсли. Словно Эмма — не человек, а сама дочь Сатаны, каждая домохозяйка с наступлением ночи в панике активирует сигнализацию, нервно всматриваясь в густую тьму за окнами. Леденящее душу чувство заставляет их верить, что где-то там, за занавесками, кто-то наблюдает, выжидает. Окна плотно зашториваются, двери проверяются по три раза — и только под одеялом, в тепле родной постели, приходит иллюзорное чувство безопасности, будто зло не осмелится ступить туда, где пахнет сном и укутанным страхом. Все дрожат... кроме Аники. Она — единственная, кто не прячется за шторами и не вздрагивает от каждого скрипа. Предупредив сиделку и по совместительству няню о своей «вылазке» с Нэдом, женщина теперь молча наблюдает за тем, как её мужчина уверенно ведёт машину по извилистой лесной дороге. В чаще, где деревья срастаются кронами, укрывая старый домик у забытого пляжа, они и ответы. Слова были лишними. В тишине салона витала одна-единственная мысль на двоих — как защитить Эмму. Если бы Лилит или Марсель, выдав хоть малую толику правды, решились выступить в её защиту, многое могло бы измениться. Но нет — они словно сговорились, храня молчание так упорно, будто слова могли стать их приговором. Девушка не верит в эти сказки. Ведь эти герои не смогли защитить её мать, а её подавно не смогут. аника за всем процессом допроса наблюдала только через стекло и слава богу7 Ведь иначе не сдержалась бы и обязательно сорвалась бы на бедную девочку. Лилит не верит в эти сладкие речи про защиту и безопасность. В её памяти слишком свежа рана — те самые герои не спасли её мать, так с чего бы им суметь уберечь её саму? Лилит держится за своё молчание, как за последнюю броню, не ведая, что оно тоньше паутины. Анника, наблюдая за допросом сквозь холодное стекло, благодарила судьбу, что оказалась по ту сторону. Если бы она была внутри, вряд ли смогла бы сдержать гнев и не наброситься на запуганных подростков. Слишком уж кипела кровь от бессилия и ярости. Лишь когда тёплая ладонь легла поверх её холодной, почти окаменевшей руки, Анника вздрогнула, вынырнув из пучины мыслей. Только сейчас она заметила, что машина остановилась, и они уже прибыли. — Нужно поскорее всё проверить и возвращаться, пока дети не уснули, — прозвучал рядом голос Нэда, мягкий, словно шерстяной плед в зимнюю стужу. Его спокойствие было якорем, за который Анника цепляется в этом водовороте тревог и страха. Если бы не он... Анника даже боялась представить, как бы выбралась из этого клубка лжи, интриг и постоянной угрозы. Нэд был её якорем в бушующем море хаоса. Сжимая его крепкую, тёплую ладонь, она словно впитывает ту опору, которую только он мог ей дать. Грусть, прочно обосновавшаяся на её лице, не желает отпускать, когда она бросила взгляд назад — на бумажные пакеты из кафетерия "У бабули", напоминание о попытке сохранить хоть крупицу нормальности среди этой бури. — Эмма... большая молодец, — вырвалось у неё почти шёпотом, без явной причины, как молитва, которую повторяешь, чтобы не сойти с ума. Горькая улыбка скользнула по её губам, отражая всю ту боль, что давно поселилась в сердце матери. Ни одной женщине Анника не пожелала бы пройти через то, что выпало на долю её дочери. Но Эмма держится. Как — Анника до сих пор не понимает. Откуда в той девочке такая сила, когда сама мать чувствовала, как каждый удар судьбы заставляет её шататься всё сильнее? Слёзы скатились по щекам, напоминая о той страшной ночи, когда город превратился в арену для чудовищ. Мурашки побежали по коже, воспоминания слишком живые. Она судорожно сжала ладонь Нэда, будто только так могла удержаться от того, чтобы не разрыдаться в голос.— Я так рада, что она идёт на поправку... — голос дрогнул, — но иногда мне кажется, что всё это напрасно. Что толку, если... меня просто нет рядом. Это и есть моя цена за магию?  Если бы не он... Анника даже боялась представить, как бы выбралась из этого клубка лжи, интриг и постоянной угрозы. Нэд был её якорем в бушующем море хаоса. Сжимая его крепкую, тёплую ладонь, она словно впитывала ту опору, которую только он мог ей дать. Грусть, прочно обосновавшаяся на её лице, не желала отпускать, когда она бросила взгляд назад — на бумажные пакеты из кафетерия "У бабули", напоминание о попытке сохранить хоть крупицу нормальности среди этой бури. — Эмма... большая молодец, — вырвалось у неё почти шёпотом, без явной причины, как молитва, которую повторяешь, чтобы не сойти с ума. Горькая улыбка скользнула по её губам, отражая всю ту боль, что давно поселилась в сердце матери. Ни одной женщине Анника не пожелала бы пройти через то, что выпало на долю её дочери. Но Эмма держалась. Как — Анника до сих пор не понимала. Откуда в той девочке такая сила, когда сама мать чувствовала, как каждый удар судьбы заставляет её шататься всё сильнее? — её взгляд, полный боли и вопросов, поднялся к лицу мужчины. Тёпло-зелёные глаза блестели от невытертых слёз, в них читается страх, тот самый первобытный страх матери, которая чувствует, как теряет своих детей не по воле смерти, а по воле обстоятельств. — Моя сила растёт, а Эмма с Малкольном... они будто ускользают. Что если я потеряю их навсегда?.. Нэд молчал, не перебивая её поток боли. Он лишь продолжал бережно гладить её ладонь большим пальцем, позволяя ей выговориться. Он знал каждую её мысль, знал, как она корит себя за то, что стала щитом семьи, но этот щит отдалил её от тех, кого она так отчаянно пытается защитить. Насторожившись от затянувшегося света фар, что прорезал густую тьму и упал на покосившийся домик с крышей, давно склонённой к земле, словно уставшая старуха. Каменные стены едва держатся — кажется, одно дуновение ветра завершит начатое временем разрушение. Из-за расшатанных, скрипящих дверей появился силуэт — мальчишка, будто вышедший из мрачной сказки. Оборванец. Другого слова и не подберёшь. Дырявые, измученные жизнью ботинки держутся на честном слове, штаны — не просто потрёпанные, а превращённые в лоскуты, сквозь которые проглядывали исцарапанные колени. Рубашка, некогда белёсая, теперь носит на себе отпечаток множества дней грязи и пыли. Поверх неё — китель, цвет которого можно лишь угадать: зелёный или чёрный, но сейчас он был лишь тенью былого. Волосы цвета высохшей соломы выбиваются из-под завязанного платка, а на огрубевшей коже мальчишки алели шрамы — немые свидетельства боёв, из которых он чудом выбрался живым. Парень мельком глянул на автомобиль, склонил голову в сторону света, словно зверёк, привыкший ждать опасности от каждого шороха. Скрип петель, неловкий шаг... Но стоило ему разглядеть за рулём знакомую фигуру мужчины и находившуюся рядом хозяйку, как он тут же юркнул обратно в дом, растворившись в полутьме, уверенный, что это не чужаки. Безмолвное приветствие тех, кто знает цену страху и выживания. — Я всегда им напоминаю о том, какая у них золотая мама, — с той же мягкой, почти ласковой интонацией произнёс Нэд, его тёплый палец бережно стирал предательские слезинки с её щёк. — Анника, я говорил тебе это не раз, но повторю снова: ты — невероятная женщина. И в этих словах нет ни грамма лести. Не каждая смогла бы пройти через то, что тебе выпало. -Он сжал её ладонь, словно передавая через прикосновение уверенность и силу, которых ей так не хватало.— Эмма и Малкольн пока не знают всей правды, но когда она откроется — они поймут. Ведь когда беда стучится в дом, зовут именно мать. Только она способна встать между своими детьми и бурей. Даже если ты никогда не расскажешь им всего, я всегда буду восхищаться тобой. — Его голос звучит, как обет, нерушимый и искренний. Свободной рукой он взял её ладонь и прижал к своей груди, накрывая её большой, тёплой рукой, будто запечатывая в этом жесте клятву сердца.— Почувствуй, Анника. Это не просто слова ради утешения. Это моё сердце. Как только эти ублюдки заплатят по счетам, мы подадим заявление, и я усыновлю Эмму и Малкольна. Пусть больше ни у кого не возникнет вопросов о том, кто их отец. Его слова ложились на душу, как бальзам, сладкие и обволакивающие, словно спасительная песня в час отчаяния. Очарованная этой нежностью, Анника даже не заметила, как горячие капли снова потекли по её щекам. Но Нэд тут же стёр их, будто не позволял ни одной слезе остаться на её лице. — Я всё думаю... — голос её дрогнул, и в нём прозвучала отчаянная хрупкость, — а что если всё это напрасно?.. В дрожащем голосе сквозит безысходность, а в зелёных глазах, затуманенных слезами, отражается страх матери, боящейся потерять самое дорогое. Она давно раздумывает об этом. Она видит все эти изменения и к своему разочарованию ничего не может с ними поделать. Она чувствует как её собственные дети всё дальше от нее, и виной всему этому её вечное обучение магии. Едва только успевает хоть раз в неделю вместе позавтракать, в угрюмом молчании. Эмма уже и сама научилась завтракать, от чего нет нужды Амелии приезжать рано утром. Как одна большая семья они собираются за столом и...И угрюмо молчат. Эмма в присутствии Малкольна словно специально отказывается сказать хоть слово, а младший так и вовсе едва носом не утыкается в планшет,всячески огрызаясь на замечания его убрать. И только когда точка кипения дойдёт у Нэда, мужчина гаркнув заставит младшего наконец убрать этот распроклятый гаджет, на что младший затем будет весь завтрак будет сидеть надув губы и на всё огрызаться. Такое чувство, словно женщина наконец прикоснувшись к запретной магии, потеряла связь со своими детьми, больше не понимая, что именно происходит в их головах и как она может им помочь. -Не бери дурь в голову. - Вновь продолжает её успокаивать мужчина, заправляя прядь выпавших волос за ухо. - Мы всё делаем правильно. Если закроем глаза на их попытку нашего убийства, они посчитают, что смогли нас запугать и кто знает, что они вновь предприймут. Аврора уже пытается всех подговорить на то, что Эмма опасна для общества. Если только мы не будем хоть как-то пытаться защитить детей, страшно представить какой только ад может ожидать Эмму. А Малкольн? Что если они и за него захотят взяться? Понимая, что Нэд прав до последнего слова, Анника лишь беззвучно опустила голову, и слёзы покатились с новой силой. Она спрятала лицо в ладонях, словно пытаясь укрыться не только от мужчины, но и от всей той невыносимой тяжести, что нависла над её душой. Горечь разочарования и страх за будущее детей душат, оставляя на сердце болезненные ожоги. Нэд, ни секунды не колеблясь, обвил её руками, заключив в тёплые, надёжные объятия — как щит, как единственное укрытие от бушующего урагана. В его крепких руках Анника может позволить себе слабость, зная, что здесь, в этой тишине между двумя сердцами, её никто не осудит. Ему самому было не легче. Каждый день наблюдать, как любимая женщина медленно гаснет, как с каждым бокалом вина её свет тускнеет, было невыносимо. Она больше походит на свечу, доживающую последние часы, чем на ту сильную Аннику, в которую он влюбился. И Нэд прекрасно понимает —  ещё немного, и от этой свечи останется только холодный воск. Женский алкоголизм... Мрачная перспектива, которая маячила где-то на горизонте. Надо бы что-то предпринять, пока не стало слишком поздно. Но забот и без того хватало: работа в больнице, Малкольн с его неукротимым характером, и попытки найти общий язык с упрямой, но по-своему ранимой Эммой. И всё же, несмотря ни на что, Нэд всегда видел в этих детях не проблему, а дар судьбы. Со всеми их шипами и колючим нравом, он считает их по-своему чудесными. Прелестными, как он любил говорить про них про себя. Ведь за упрямством и колкостями скрывались те, кого он был готов защищать так же яростно, как и их мать. — Я так устала, Нэд... — едва слышно прошептала Анника, словно боясь, что если скажет громче, её голос оборвётся вместе с последними силами. Она обвила мужчину руками, прижимаясь к нему всем телом, зарываясь лицом в его грудь — туда, где ещё билось что-то тёплое и живое, в отличие от холодного, безжалостного мира вокруг. — Давай просто... просто уйдём. Соберёмся и уедем подальше от всех этих безумцев. Пусть они там утопают в своих интригах и крови... А мы просто исчезнем... прошу тебя... — в её голосе дрожит не только усталость, но и отчаянная мольба. Её пальцы, словно в поисках опоры, вцепились в вязку его свитера, сминая грубую ткань. Анника даже не думает о том, что может причинить боль — ей всё равно. Главное сейчас — чувствовать эту реальность, где ещё есть Нэд, его тепло, его спокойствие. — Всё будет хорошо... — ответил он тем самым голосом, который всегда звучит как якорь в шторме. Простые слова, до безобразия банальные, но именно они зацепились в сознании Анники, словно тонкая ниточка надежды, что ещё держит её от окончательного падения в бездну. — Отдохни. Я всё улажу, а потом мы вернёмся домой... Сегодня, может, и заснём позже, но зато с поводом — будем праздновать успехи Эммы. — В его голосе зазвенели добрые нотки, а на губах появилась лёгкая улыбка. — Она вся в тебя: упрямая, целеустремлённая... и с таким же острым языком, что порой страшно. Анника не смогла сдержать смешок — тихий, немного хриплый от слёз, но искренний. Никогда раньше она не задумывалась, насколько похожа её дочь именно на неё. Ей казалось, что Эмма — это буря, которую она никогда не сможет понять. А теперь, в этих словах Нэда, вспыхнуло осознание: может быть, всё это время она смотрела на собственное отражение, просто не хотела в это верить. — Настраивайся на семейный вечер, — мягко добавил он, наклоняясь к её уху. — Я всё решу. И в этот миг Анника позволила себе поверить, что, может быть, он действительно сможет. Как заботливый отец укрывает ребёнка одеялом в грозовую ночь, так и Нэд, не переставая нежно гладить Аннику по голове, коснулся её макушки лёгким, почти невесомым поцелуем. Словно этот жест мог стереть всю боль, все страхи и сомнения. Осторожно, будто боясь спугнуть её хрупкое спокойствие, он отстранился, задержав взгляд на любимой. В его глазах читается тревога, скрытая за маской уверенности — он словно оценивает, сможет ли оставить её одну хотя бы на мгновение, как родитель, отпускающий руку ребёнка у школьных ворот. Анника, с предательскими слезами на щеках, выглядит так, будто каждый вздох даётся ей с боем. И Нэд прекрасно знает — таких моментов становится всё больше. С каждым днём её взгляд становится тяжелее, а улыбка — всё реже. Он знает причину. Совет. Приближающийся приговор. Ни за что на свете Анника не позволит этим чудовищам заполучить Эмму. И если голос разума проиграет на совете, у неё уже готов план Б — страшный, безвозвратный. Посмертный. Проклятье, о котором легенды будут шептать с ужасом, проклятье, перед которым даже тьма Реджины покажется милосердием. Она не просто желает мести — она хочет, чтобы каждый враг сгнил заживо, чтобы черви медленно пожирали их изнутри, а кожа слезала клочьями мерзкой слизью. Но за такую жестокую справедливость приходилось платить высшую цену — собственную жизнь. Анника молчала об этом. Не осмеливалась сказать Нэду вслух, что готова отдать себя ради детей. Но, глядя в её глаза, полные несказанной тоски и скрытых прощаний, он уже начинает догадываться. Слишком часто в её голосе звучат нотки сомнения, слишком часто её руки дрожал, когда она думала, что он не заметит. И чем ближе неумолимый день совета, тем яснее становилось — она уже приняла своё решение. Без лишних слов, Нэд нежно коснулся губами солёных от слёз щёк Анники — короткий, но полный обещаний поцелуй, прежде чем распахнуть дверь авто и исчезнуть в ночи. Холодный воздух мгновенно обвил его, проникая под одежду, напоминая, что ночь здесь — живая, дышащая хвойной свежестью и сыростью лесной чащи. Но вместо умиротворения эта прохлада лишь подливала масла в огонь его раздражения. Эти крысиные морды, что посмели играть с их семьёй, вызывали в нём первобытное желание расправиться с ними раз и навсегда. Каждый уверенный шаг Нэда к дому был шагом палача, уже решившего судьбу своей жертвы. Трое. Их должно было быть трое. Но лишь один оказался в его ловушке — остальные, чуя беду, испарились, словно дым. Но это их не спасёт. Время играет против беглецов. Дом, забытый богом и людьми, надёжно укрыт чарами, настолько мощными, что даже тьма сама отступала от его порога. Ни один маг, каким бы тёмным он ни был, не осмелился бы сунуться сюда. Рывком распахнув дверь, Нэд шагнул внутрь и сразу очутился в душной, пропитанной страхом комнате. Пошарканные стены с грязными пятнами крови казались свидетелями множества несказанных историй боли. В углу, на жалком, искорёженном стуле, который больше напоминает хлам с городской свалки, сидит тот, ради кого он сюда пришёл. Валентин Гримм. Когда-то уважаемый держатель питомника в Сторибруке, теперь — жалкая тень человека. Его лицо настолько изуродовано синяками и кровоподтёками, что в нём с трудом угадывались черты некогда гордого горожанина. Под стеной, где когда-то, возможно, лежал настоящий матрас, теперь сиротливо ютился пододеяльник, набитый сухой травой. Импровизированное ложе для тех, кто давно забыл вкус комфорта. На этом убогом "постеле" расположились двое мальчишек с корабля — оборванцы, пропитанные морской солью и грязью столь основательно, что казались частью этого прогнившего помещения. Вонь стоит такая, что трудно сказать, от чего мутит сильнее — от запаха застарелой крови или человеческого запустения. Юнцы, несмотря на юный возраст, прекрасно знают своё ремесло. Валентин Гримм тому доказательство — на его теле не осталось живого места. Казалось, кожа его стала картой страданий, где каждый синяк и порез отмечал очередную точку боли. Нэд, скользнув взглядом по этой удручающей картине, лишь усмехнулся уголком губ. Гримм думал, что худшее уже позади? Наивный. Это была лишь прелюдия, разминка перед настоящей симфонией мучений. Валентин едва приоткрыл один глаз, заплывший от гематом, взгляд его  мутный, как у зверя, загнанного в угол. Но Нэду и не нужно было, чтобы он смотрел — достаточно было того, что он слышит. Молча, с хищной неторопливостью, мужчина начал засучивать рукава, словно ремесленник перед началом работы. В его движениях сквозит уверенность палача, знающего цену каждому крику. Если Гримм ещё надеется, что его сообщники придут на выручку, то это было его последней ошибкой. Здесь, за пределами чужих глаз и слуха, каждый час превращается в вечность. Этот дом стал его персональным адом, где за молчание платят не золотом, а плотью. Нэд уже решил — если Валентин упрётся до конца, то станет не пленником, а заготовкой. Мешком с органами, аккуратно "разобранным" и расфасованным, как детали конструктора. И Нэд сам позаботится о том, чтобы каждая часть этой мрази пошла в дело. — Ну что ж, Валентин... — Нэд произнёс почти буднично, словно начинал обыденную беседу. Но в этих стенах его голос превращался в нечто иное — гулкое, ледяное эхо, пробирающее до костей. Казалось, сами каменные стены вздрагивают от звучания его слов, а воздух становится тяжелее с каждым его выдохом. Гримм вздрогнул, как только узнал этот голос. Панический рефлекс сработал быстрее мысли — он дёрнулся, натягивая истёртые до мяса верёвки, будто надеялся, что страх придаст ему сил разорвать их. Но нет. Связанный и сломленный, он остался пленником, и это осознание ударило по нему сильнее любого кнута.— Всё ещё уверен, что нам нужно твоё признание? — Голос Нэда холоден, без намёка на раздражение или злость. Лишь сухая, обыденная угроза, от которой по спине Валентина потекли холодные капли пота. Каждый шаг мужчины звучит, как удар метронома, отсчитывающего секунды до неизбежного. Гримм ерзает, пытаясь слиться с креслом, будто это могло его спасти. В горле застряли невнятные, жалкие звуки — смесь мычания и отчаянных попыток что-то сказать, но страх сжимает его голосовые связки крепче любых оков. На импровизированном "матрасе" мальчишки с корабля делают вид, что их это не касается. Игральнные карты в их руках тряслись чуть больше обычного, но ни один из них не поднял взгляда. Они знают правила этой игры: не слышать, не видеть, не думать. — Давай-ка кое-что проясним... ещё раз, — почти ласково добавил Нэд, подходя ближе. Валентин понимает, что истинный ужас начинается именно с этого тона — спокойного, уравновешенного. Ведь перед ним стоит не просто палач, а человек, для которого муки другого являются ремеслом, искусством. "Доктор Смерть" — прозвище, оправдывающее себя с леденящей точностью. И в этот момент Гримм осознал: побои от юнцов были лишь прелюдией. Настоящая симфония боли ещё впереди.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾

Подслушав утром разговор мамы с Дэвидом, я сразу уловила знакомые нотки тревоги в её голосе. Стоило прозвучать слову "документы", как внутри меня что-то щёлкнуло — мне нужно увидеть их первой. Поэтому я, как ни в чём не бывало, вплелась в беседу с самым безобидным выражением лица: "О, ты с Дэвидом разговариваешь? Мы с ним так давно не виделись... Может, Амелия отвезёт меня к нему после терапии? Заодно и с тётей Эммой увижусь." Ну кто осмелится отказать бедняжке, которая едва научилась стоять на ногах? Особенно когда за спиной — взгляд великомученицы. После бесконечных упражнений и очередной бесполезной попытки вернуть зрение, Амелия, как всегда с каменным лицом, доставила меня к полицейскому участку. Стоило мне пересечь порог, как привычный гул офисной суеты, звонки телефонов и глухие разговоры оборвались, будто кто-то нажал кнопку "пауза". Все взгляды устремились на меня. В этих глазах читается всё: страх, презрение, суеверный ужас. Я по-прежнему оставаюсь для них главным ночным кошмаром в образе девушки с пустым взглядом — олицетворением слухов об антихристе, который якобы прячется за моей улыбкой. Я слышала, как на днях мамино авто забросали яйцами. Жалкая попытка самоутвердиться за счёт чужой беды. Но мама знала, как поставить на место местных умников — камеры, Дэвид, и вот уже любители поиграть в охотников на ведьм трясутся в ожидании повестки в суд. Со дня на день должен собраться Совет — тот самый, где за одним столом решат, достойна ли я жизни... или костра. Я уже вижу, как кто-то из них с хитрой улыбкой потянется к шару Селены, предлагая старую, как мир, проверку — ту же самую, через которую меня уже раз заставляли пройти в школе. Но на этот раз всё будет иначе. Я готова. Моя магия спрятана так глубоко, что ни один артефакт не уловит её дыхания. Для них я — пустота. Тень без искры. Долго ломала голову, какой предмет сделать артефактом? Кольцо? Подвеска? Браслет? Всё это казалось очевидным... и слишком уязвимым. Такие вещи легко потерять или снять по первому требованию. Стоит кому-то насторожиться — и останешься без защиты, разоблачённая и безоружная. Суть проста: нужно было место для клейма — символа в виде полумесяца с вписанной в него звездой, где сияние лучей заполняет лунный изгиб. Именно этот знак связывает ману с носителем, скрывая её от чужих глаз. Обычно это клеймо наносят на предметы, превращая их в артефакты... Но я решила пойти другим путём. Идея, родившаяся в моей голове, казалась безумной — поставить клеймо не на бездушный предмет, а на собственное тело. Татуировка вместо амулета. Живая печать. Конечно, прежде чем превратить себя в артефакт, я обратилась к Хранительнице. Её одобрение стало для меня пропуском в мир тайн. Осталось выбрать место. Руки, шея? Нет, слишком бросается в глаза. Тогда я выбрала пятку — там, где боль притуплена, а взгляд никогда не задержится. Пожалуй, это самое безопасное место для столь опасной метки. Как и обещала Хранительница, всё сработало. Теперь я — всего лишь обычная девушка для любого мага. Никакого намёка на силу, никакого света, исходящего из верующего сердца. Оно будто иссохло, оставив за собой лишь иллюзию опустошённости. Пусть все думают, что моя вера давно угасла и я бесполезна, как сломанный меч. Теперь — я призрак среди живых, и никакая проверка не выведет меня на чистую воду. Ни одна проверка не сможет уловить во мне ни капли магии. Для всех я — всего лишь овечка среди хищников, хотя под этой покорной шерстью скрывается волк, готовый вцепиться в горло в самый неожиданный момент. Но даже с такой маскировкой, рисковать и колдовать без нужды — всё ещё опасная игра. Достаточно одного лишнего движения, одного неосторожного всполоха силы — и маска слетит. Поэтому я позволяю себе лишь безобидные шалости, такие лёгкие и невинные, что никто не заподозрит, кто за ними стоит. — Здравствуйте, а вот и мы! — прозвучал звонкий голос Амелии, когда она деликатно постучала костяшками пальцев в приоткрытую дверь, прежде чем уверенно войти внутрь. Я шла следом, почти повиснув у неё на руке, словно хрупкая кукла, зависящая от своей кукловодши. Каждый шаг дается с невыносимым трудом — ноги едва слушаются, и только плечо Амелии удерживает меня от падения. На глазах — тёмные солнцезащитные очки, за которыми скрывается правда, о которой никто не должен знать. Они стали моим щитом, спасением, прикрытым официальной рекомендацией врача: мол, яркий свет тормозит восстановление. Пусть так думают. Внезапный скрип стула и торопливый шелест бумаг вывели меня из мыслей. Я уловила, как Дэвид, заметив нас, резко вскочил, спешно переворачивая листы и захлопывая досье, над которым только что работал. Его движения слишком поспешные, чтобы поверить в случайность. Он явно не ожидал увидеть меня здесь и сейчас. — Здравствуйте, Амелия. Привет, Эмма, как вы себя чувствуете? — Дэвид, как всегда, в своей безупречно любезной манере, приветливо улыбнулся, придерживая для нас дверь. Голос его звучит тепло, почти по-отечески заботливо, но я уже знала — за этой вежливостью скрывается дотошность и проницательность стража порядка. Сегодня он был один. Тёти Эммы не видно... Отлично. Это играло мне на руку. Мне даже не пришлось открывать рот — Амелия, словно заведённая шарманка, тут же принялась рассказывать о моём самочувствии, пересказывая рекомендации доктора, как будто сама я была неспособна на это. Дэвид внимал ей с привычной серьёзностью, время от времени вставляя дежурные фразы поддержки, кивая в такт её словам. И слава Богу. Если бы мне пришлось в сотый раз обсуждать своё «здоровье», я бы точно не сдержалась и выдала что-нибудь язвительное. Поэтому я молча слушала, лишь краем уха улавливая их разговор, пока перехватывала руку Дэвида, чтобы перенести вес на него — очередная попытка не опозориться и не рухнуть на пол. Что за ирония судьбы... Обладая силой, способной разрушать стены, я вынуждена цепляться за людей, словно беспомощная кукла на ниточках. И вдруг голос Амелии прорезал привычную рутину: — ...А это кто? — В её тоне прозвучало искреннее удивление, смешанное с лёгкой настороженностью. Я тут же напряглась, мысленно навострив уши. Кто? Здесь же никого не было... или мне только казалось? Я не видела, но ощущала, как Амелия повернула голову, явно рассматривая незнакомца. Ответа от "гостя" не последовало, и это молчание повисло в воздухе куда тяжелее слов. — Такой молодой... Раньше я его не встречала. Кто он? — повторила Амелия, уже более настойчиво. Я почувствовала, как Дэвид слегка дернулся — его мышцы выдали больше, чем он, вероятно, хотел показать. Он медленно обернулся в сторону загадочного молчуна, словно только сейчас вспомнил о его присутствии. Что ж, стало в разы интереснее. — Да вот сам не знаю. — Сразу отвечает дед, с легкой усталостью в голосе, будто эта загадка давно лежит у него на плечах тяжким грузом. — Поймал его на попытке ограбления продуктового магазина. С тех пор сидит тише воды, ниже травы — ни слова не проронил. Может, немой, а может, просто не считает нужным говорить. Никто так и не знает, кто он. — Ох, может, попрошайка? — задумчиво бросает Амалия, прищурившись, словно стараясь разглядеть невидимые детали этой истории. Дэвид в ответ лишь понимающе кивнул, и их беседа вновь плавно перетекла в привычное русло, будто меня и не было рядом — два человека, увлечённые разговором, оставившие меня на заднем плане. А я тем временем почувствовала, как интерес к таинственному незнакомцу начинает покалывать под кожей. Что-то в его молчаливой фигуре манило, заставляя сердце биться чуть быстрее. Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть его — взглянуть в лицо тому, кто сумел обернуть своё молчание в самую громкую загадку. Опуская голову, позволяю себе на мгновение прикрыть глаза, растворяясь в полумраке собственных мыслей. Тишина вокруг становится лишь фоном для того, что я собираюсь сделать. Легким дыханием отпускаю свою ману, словно невидимые щупальца осьминога, медленно и осторожно расползающиеся по комнате, обволакивая пространство, не оставляя за собой ни малейшего следа для Дэвида и Амелии. В этом мрачном, сотканном из потоков энергии мире, я вижу больше, чем позволено обычному взгляду. Передо мной проступает массивный стол шерифа, утопающий в хаосе бумажных гор — свидетелей чужих судеб. Рядом — второй, более скромный, но не менее захламлённый рабочий стол помощника. И вот, скользя дальше, мои невидимые щупальца наталкиваются на холод железных прутьев. За ними, словно тень, затаилась фигура. С первого взгляда — силуэт внушительный, выточенный мужественностью, но, присмотревшись внимательнее, я различаю черты — это всё ещё юноша. Молодой, но с каким-то неестественным грузом на плечах, будто прожитых лет в его душе куда больше, чем подсказывает внешность. И когда моя мана касается его лица, я замираю. Сердце предательски сжимается, а эмоции, словно вышедшие из-под контроля звери, врываются в сознание, сметая всё хладнокровие, которого я так старательно придерживалась. Что-то в его чертах — то ли боль, то ли безразличие, но именно это выражение выбивает почву из-под ног. Я чувствую, как внутри меня начинает разгораться пламя вопросов, на которые я ещё не знаю ответов. Я увидела его — и в тот же миг мир вокруг словно застыл, погружённый в гнетущую тишину, в которой слышно было только собственное дыхание. Он сидит на лавке, утопая в полумраке, будто сам свет обходит его стороной, опасаясь нарушить ту зыбкую, почти потустороннюю ауру, что окутывала его фигуру. Седые пряди спадают на лоб мягко, как первый снег — не тающий, не подвластный времени. В этом серебре не было ни признака старости, лишь безмолвная печать чего-то древнего и непостижимого. Лицо — бледное, словно выточенное из фарфора, хранит пугающее спокойствие. Не безжизненность, нет. Скорее, это тот ледяной покой, что приходит не к тем, кто устал, а к тем, кто увидел слишком многое. Но самое страшное крылось в его взгляде. В этих глазах не горела ярость, не плескалась печаль, не пробивался свет радости. Там лишь бездонная тишина — густая, давящая. Та, что заставляет отворачиваться, спасаясь бегством, но в то же время приковывает, словно невидимыми цепями. Потому что, заглянув в них, понимаешь: перед тобой не просто человек. Перед тобой память. Перед тобой — знание. Кто-то, кто давно перестал говорить вслух, потому что слова для него уже ничего не значат. Хэндли. Узнала сразу, без права на ошибку. Никогда бы не подумала встретить его здесь, да ещё и в таком виде. Холодок пробежался по спине, а сердце болезненно сжалось в груди, будто предчувствуя, что эта встреча — не просто случайность, а начало чего-то куда более опасного, чем могло показаться на первый взгляд. Он словно ощутил мой взгляд — медленно поднял голову и устремил глаза в мою сторону. Но он не смотрел на меня... он смотрел сквозь. Будто видел не только мою внешность, но и все мои тайны, страхи, сомнения — всё, что я так тщательно пыталась спрятать даже от самой себя. В его взгляде нет ни удивления, ни вопроса — лишь холодное признание того, что ему уже всё известно. В тот момент я поняла, что теряю контроль. Магия, которую я так упорно сдерживала, сорвалась с цепи. Впервые за долгое время передо мной стоял кто-то с Острова — живое напоминание о прошлом, которое я так отчаянно пытаюсь закопать. Это было выше моих сил. В груди словно что-то оборвалось, дыхание перехватило, и я почувствовала, как мир вокруг поплыл. Испугав всех присутствующих вспышкой неконтролируемой силы, я, будто выпуская последние остатки магической энергии, прикрыла глаза и бессильно опустила голову. Ноги подкосились, и я бы рухнула на пол, если бы сильные руки Дэвида не подхватили меня в последний момент. — Эмма! Эмма, ты в порядке? — голос деда дрожит от беспокойства, гулко отдаваясь в ушах, пока сознание стремительно утекает куда-то в темноту. Где-то рядом Амелия лишь удивлённо ахнула, не успев осознать, что произошло. Я слышу их голоса сквозь толщу нарастающего тумана, но уже не могу ответить. Всё, что осталось — это образ этих пронзающих глаз, смотрящих не на меня... а в самую суть моей души. Мимо ушей пропускаю все эти вопросы о беспокойстве с моим здоровье, только машинально на всё киваю. Я услышала как со стороны тюремной камеры тихий шорох, обозначающий то, что Хендли обратил на меня внимание. -Да-да, просто переутомилось. - Бросаю первое попавшееся мне на ум, пытаясь вновь стойко попытаться стоять на ногах. - Так долго стояла, что сил не осталось. -Я тогда пойду. До свидания шериф, пока Эмма. — До свидания, — коротко бросает дед, словно отрезая лишние разговоры, а я лишь молча позволяю ему аккуратно довести меня до первого попавшегося стула у стола помощника шерифа. Ноги ещё подкашиваются, но я держусь — хотя бы внешне. Внутри же буря никак не утихнет. — А ты чего уставился?! — голос Дэвида резко вспарывает воздух, наполненный напряжением. В его тоне звучит раздражение, за которым легко угадывается желание защитить меня. И несложно догадаться, к кому он обращается. Хэндли. Он узнал меня. Я это чувствую каждой клеткой своего тела. Его взгляд прожигает насквозь, будто он хочет вытянуть из меня признание, которое я никогда не дам. Его глаза цепляются за каждую деталь, словно пытаются сложить пазл из несостыковок: инвалидное состояние, затемнённые очки, чужая походка... Но за всем этим — та самая Эмма, которую он знал на Острове. Дэвид с каждым словом звучит всё жёстче, но Хэндли будто и не слышит его. Он продолжает смотреть на меня, не отрываясь, как человек, который встретил призрака прошлого и никак не может решить — это видение или жестокая реальность. В его глазах читается борьба: узнавание и недоверие. Я для него больше не та девчонка, что когда-то смеялась среди шумного берега Нетландии. Сейчас перед ним сидит кто-то совершенно другой — слабая на вид, но с тем же упрямым огнём внутри. Он мечется в собственных сомнениях, а я ловлю себя на том, что с каждой секундой этот взгляд начинает раздражать всё больше. Да, я изменилась. Но если он думает, что увидел мою суть — пусть продолжает гадать. — Дедушка, не ругайтесь, пожалуйста... — выдавливаю из себя самый ласковый, почти ангельский голос, каким только способна говорить в такие моменты. Лёгким движением хватаю его за руку, словно прося защиты не только от Хэндли, но и от всей этой неловкой ситуации. Поднимаю голову вверх, зная, что за тёмными стёклами очков он не увидит моего взгляда, но всё равно вытягиваю на лице выражение невинности, словно сама святость сошла с небес — и теперь просит мира и чая.— Может, лучше чай выпьем? — добавляю мягко, почти шёпотом, будто предлагаю самое безобидное в мире решение всех проблем. Мне не нужно видеть Дэвида, чтобы почувствовать, как он в этот момент морщит лоб, внутренне споря с самим собой. Его мысли буквально слышны: "Чай? Сейчас? Когда этот тип смотрит на тебя так, будто собирается прочитать по губам твои мысли?" Но я знаю деда. Он не из тех, кто станет устраивать допрос под моим ласковым взглядом. — Пошли в комнату отдыха, — буркнул он наконец, тяжело вздохнув, словно сдаваясь под натиском моего показного смирения. Не спрашивает, а утверждает с той самой заботливой настойчивостью, что не терпит возражений, уверенно подхватывая меня под бок, чтобы помочь подняться. Но я резко отстраняюсь, не позволяя его рукам сомкнуться на моей талии. — Нет, мне тяжело вставать на ноги! — голос срывается на жалобную ноту, пропитанную той самой беспомощностью, которая так легко обезоруживает. Я будто ставлю невидимую стену между нами, не оставляя ему и шанса проявить заботу. — Давайте пока просто выпьем чай? — продолжаю мягко, словно предлагаю самое простое решение всех проблем. — Если нам помешают, мы всегда можем уйти... Пожалуйста, дедушка...Последние слова срываются почти шёпотом, ускользая в воздух, словно легкий ветерок. Моя ладонь крепче сжимает его руку — на первый взгляд, это просто жест внучки, ищущей поддержки. Но в действительности я уже плету тонкие нити внушения, вплетаю магию в его сознание, обволакивая мысли мягким покрывалом покорности.Я чувствую, как его взгляд становится рассеянным, пустым, будто он смотрит сквозь меня в неведомую даль, утопая в зыбкой тьме собственных мыслей. В его зрачках вспыхивает еле уловимое пурпурное свечение — знак того, что нити легли ровно, что разум подвластен.— Давайте пить чай, пожалуйста... — повторяю, едва касаясь его сознания этим внушением, голосом, который теперь звучит для него как единственно верное решение. И вот он уже кивает, словно это было его желание с самого начала, полностью забыв о том, что ещё минуту назад собирался вытянуть меня из этого кабинета подальше от чужого взгляда. — Конечно, сейчас сделаю, — безжизненно, словно марионетка, откликнулся Дэвид, подчиняясь моей «просьбе». Его голос звучит пусто, как эхо в заброшенном доме, и это невольно вызвало на моём лице лёгкую, довольную улыбку. В памяти всплыл тот момент, когда Пэн, самоуверенный и неприступный, оказался бессилен открыть шкатулку с заветным пузырьком. А я — смогла. Теперь я осознала, что магия — это не только сила, но и умение дотянуться туда, куда другим путь заказан. Я часто размышляла о Малкольме. Как догнать его, как превзойти? Но с каждым разом ответ становился всё яснее — мне не нужно его догонять. Я уже впереди. Да, мы оба — верующие сердцем, но есть одна ключевая разница. Его сердце давно превратилось в гнилую оболочку, пропитанную ядом собственных грехов и предательств. Оно ещё стучит, но это больше не вера — это лишь отголоски былой силы, питаемые страхом потерять то, что у него осталось. А моё сердце... Моё сердце пока ещё живое. Да, истерзанное, исцарапанное, но в нём всё ещё теплиться искра настоящей веры. И не важно, что я прячу её глубоко внутри — главное, что она не угасла. Малкольм полагается на силу, я же — на то, что у него уже давно утрачено. Именно это и делает меня сильнее. Я наблюдала, как Дэвид механически начал хлопотать с чаем, и это ощущение контроля было сладким, почти опьяняющим. Малкольм бы позавидовал. Потому-то ему и понадобилась моя помощь — достать тот злополучный пузырёк из шкатулки, до которой он сам дотянуться не мог. Возможно, он просто украл её — или целый саркофаг — у какого-нибудь мага или ведьмы, как это всегда было в его стиле: брать чужое, выдавая за своё. Но суть остаётся неизменной. Малкольму нужны костыли в виде зелий, чтобы продвигаться дальше в своих тёмных искусствах. Он вынужден пить силу, как жадный зверь, чтобы не ослабеть. А я... Я могу добиваться всего этого сама. Без ухищрений, без подачек судьбы или украденных артефактов. Моя сила растёт изнутри — из того самого сердца, которое он когда-то хотел вырвать. Внутри меня бушует нетерпеливое пламя. Я жду — жду той минуты, когда снова встречу Пэна лицом к лицу. И тогда... Тогда он увидит, кого именно пытался сломить. Не ту наивную девчонку с острова, а ту, что вышла из теней сильнее, чем он мог себе представить. Сладкая, почти ядовитая улыбка скользит по моим губам. Я опускаю ладонь на край стола, легко скользя пальцами по разложенным бумагам, будто мне подвластно не только настоящее, но и всё, что здесь написано. Укладываю голову поверх руки, прикрывая глаза — пора. Пора отправиться туда, где мои настоящие инструменты. Мир начинает меркнуть. Звуки кабинета растворяются, словно кто-то убавляет громкость. Ещё немного — и слышу лишь далёкое позвякивание чашек, как дедушка хлопочет у чайника, не подозревая, что уже давно действует по моей воле. Оттуда, за спиной, всё так же тянется гнетущее молчание Хэндли. Но и это скоро изменится. Стоит моей мане коснуться его разума — и он, сам того не осознавая, плавно погружается в сон. Без сопротивления. Без борьбы. Воссоздав для нас общий сон, я медленно, словно тень, материализовалась из песочно-золотого дыма прямо за спиной Хэндли. Он, крепко вцепившись в холодные железные прутья, растерянно озирается вокруг, пытаясь понять, куда в одно мгновение исчезли и я, и Дэвид. Ещё миг назад мы были перед ним — живые, реальные, а теперь... пустота. На его лице отражается смесь непонимания и настороженности. Хмурясь, он внимательно вглядывается в опустевшую комнату, не замечая самого очевидного — меня, стоящую в нескольких шагах за его спиной. — Привет, Хэндли, — спокойно произнесла я, позволяя голосу прозвучать мягко, почти ласково, но с той ноткой, от которой у любого по спине пробежал бы холодок.Он вздрогнул, словно ток его прошил, и резко обернулся. Его взгляд наткнулся на меня, и в ту же секунду всё в нём изменилось. Его глаза расширились, задержавшись на моём лице, когда я медленно сняла тёмные очки и заправила волосы, позволив сиянию моих глаз раскрыться в полной мере.И вот тогда, когда он увидел этот знакомый, но до жути новый блеск в моём взгляде, его губы растянулись в широкой, безумной улыбке. Улыбке человека, что встретил не подругу, а нечто куда более опасное и завораживающее.— Что интересного произошло за время моего отсутствия? — спросила я всё с той же спокойной интонацией, делая шаг вперёд, словно паук, медленно приближающийся к запутавшейся в паутине добыче. Спрашиваю его, словно мы старые знакомые, случайно встретившиеся на улице после долгой разлуки, без намёка на напряжение или скрытый смысл. Руки по-деловому скрещены на груди, взгляд спокоен, но в глубине глаз пляшут золотистые искры. Хэндли не скрывает своего удивления — оно прямо-таки написано у него на лице, перемешанное с тем самым озорным любопытством, за которое когда-то все потеряшки и любили его. — Да вот думали, что ты умерла, — наконец-то прорывается у него, голос звучит с той самой игривой насмешкой, что я помню слишком хорошо. В его взгляде скользит что-то хищное, когда он буквально пожирает меня глазами, изучая каждую деталь, будто пытаясь найти ту самую девчонку, которую когда-то знал. Он начинает медленно обходить меня, словно волк, принюхивающийся к добыче, сомневаясь — жива ли она или это всего лишь фантом.— Оплакивали тебя все, — с язвительным наслаждением добавляет он. — Нарцисса и Мэрелайн, знаешь ли, больше всех убивались.Я лишь хмыкнула, представив, какую драму они там разыграли. Наверняка слёзы, всхлипы и долгие речи о том, какой я была незаменимой. Хэндли останавливается прямо передо мной, склонив голову набок, и с притворной задумчивостью потирает подбородок:— А в тебе что-то изменилось... Даже не знаю что. В его голосе звучит насмешка, явная попытка меня раздразнить, проверить — осталась ли во мне та самая задорная искра или я теперь совсем другая. Я не спешу отвечать, позволяя улыбке расползтись по губам — медленно, ядовито-сладко. — Специально вернулась с того света, чтобы не пропустить похороны Пэна, — бросаю спокойно, с таким хладнокровием, что даже воздух между нами словно на мгновение остыл. — Как только доберусь до этого сучьего пса. В его глазах вспыхнул интерес, граничащий с восхищением. Он понял — это уже не игра. — Я-то и не сразу узнал тебя... такой жалкой. — Хэндли скалится, словно я — забавная находка среди пыльных воспоминаний. Его голос — издевка, с привкусом яда. — А этот шериф, он что, реально твой дед? У пропащих, как я помню, семьи не бывает... Или это я живу старыми предрассудками? Его слова жалят, но я не позволяю себе ни дрогнуть, ни показать хоть тень эмоции. Время праздных разговоров давно прошло. — Слишком долгая история. — Режу без лишних объяснений, с холодной отстранённостью в голосе. — Меня куда больше интересует, что с островом. — Мои слова звучат как приказ — прямые, острые, без намёка на терпение. — Как вы оказались в Сторибруке? — Не слишком ли много вопросов? — Его усмешка становится шире, почти хищной, а взгляд сверкает насмешкой, словно он ловит каждое моё нетерпение. — Сначала ты ответишь на мои вопросы, а уж потом, быть может, я подумаю, стоит ли мне удовлетворять твоё любопытство. — Он делает шаг ближе, в голосе звучит откровенная угроза, завуалированная ленивой игривостью. — А если только попробуешь выкинуть фокус... Я шепну твоему дедуле о твоих... талантах. Он ведь не в курсе, да? — Его глаза блестят от удовольствия, он чувствует власть в этой игре. — Как и о том, что мы с тобой с одного острова. Верно? В его голосе звучит та самая нота — не просто шантаж, а наслаждение самой возможностью загнать меня в угол. Он произнёс это с таким нескрываемым высокомерием, что я не смогла сдержать усмешку. Опустив голову, словно признавая поражение, я позволила уголкам губ предательски дернуться вверх. Не верится, что этот дурак всерьёз решил шантажировать меня. Настоящий самоубийца... Видимо, забылся. Да, на острове мы с ним никогда не были друзьями, но и поводов считать, что он может так разговаривать со мной, я ему точно не давала. Пожалуй, уверенности ему добавила защита той ведьмы, что укрывает их пиратский корабль. Глупец. — Ты, видимо, не понимаешь, с кем говоришь... — тихо бросаю я, не поднимая взгляда. Хэндли в ответ лишь высокомерно выгибает бровь, по-прежнему напоминая напыщенного индюка. Но это — ненадолго. Я медленно вытягиваю руку, сжимаю пальцы в воздухе, будто сжимаю невидимую шею. И он тут же захрипел, инстинктивно хватаясь за горло, словно пытаясь сорвать невидимую хватку. Глаза его расширяются, дыхание сбивается в панические всхлипы.— Давай-ка я тебе кое-что объясню, мой милый друг... — продолжая не смотреть на него, я плавно опускаю руку вниз. Хэндли послушно, словно марионетка, опускается на колени передо мной, уже полностью лишённый своего дешёвого пафоса.Я медленно подхожу, давая ему прочувствовать каждое моё приближение, каждый шаг эхом отдаётся в его ушах. Остановившись перед ним, сажусь на корточки, упираясь локтями в колени, и наклоняю голову, как художник, оценивающий своё законченное произведение. Его взгляд полон страха, зрачки дрожат, будто ищут спасение там, где его нет.— Думаешь, эта ведьма сможет защитить тебя и твоих дружков от меня? — тихий, почти ласковый шёпот сковывает его холодом куда сильнее моих чар. Я вижу, как мурашки пробегают по его коже, как в нём кричит инстинкт: беги. Но бежать уже некуда. — Считаешь, что после Пэна тебя уже ничто не испугает?.. — Я протягиваю руку и легко беру его за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Взгляд, от которого кровь стынет в жилах.— По сравнению со мной, твой король — всего лишь шут на троне из песка. — Мой голос становится ещё тише, опаснее. — Если ты хоть заикнёшься о моём... скромном апгрейде, — я провожу большим пальцем по его щеке, будто успокаивая, — ты выплюнешь свои кишки раньше, чем сумеешь вымолвить хоть слово. И я улыбаюсь. Спокойно, с наслаждением, наблюдая, как страх полностью подчиняет когда-то дерзкого пирата. Невинно улыбаюсь ему широкой, почти детской улыбкой, словно только что призналась в безобидной шалости. Времени на долгие объяснения у меня нет, да и желания тоже. Достаточно одного ленивого движения — я легко провожу ладонью перед лицом Хэндли, и чары спадают, освобождая его. — Кх... кхе... — с хрипом оседает он на холодный бетон, захлёбываясь воздухом. Я же, как ни в чём не бывало, поднимаюсь на ноги, медленно разминаясь, выгибая спину, будто только что после приятной растяжки. — Итак, Хэндли, давай начнём сначала. — Сложив руки на груди, оборачиваюсь к нему. Он всё ещё стоит на четвереньках, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Что стало с островом? Как вы попали в город? И чья это мана, что окутывает ваш корабль? Когда я тайком пробиралась к пирсу, было не почувствовать как от корабля фонит чужой, тёмной магией. Я не рискнула  нему подойти, решив, что ещё как нибудь позже решить этот вопрос. Но судьба сама решила назначить нам встречу. — Не знаю... — с трудом выдавливает он, постепенно поднимаясь на ноги. — Она говорит только с капитаном... Я не знаю подробностей, но Киллиан заключил с ней сделку. Он тяжело дышит, надсадно, словно каждый вдох даётся ему с боем. Я тихо закатываю глаза, едва сдерживая раздражение. Три вопроса — один внятный ответ. Мне теперь радоваться этому крохотному достижению? — На что именно заключил сделку? — бросаю холодно, с такой настойчивостью в голосе, что даже слепой бы понял — моё терпение не бесконечно. Он всячески избегает моего взгляда, словно сами мои глаза — это бездна, в которую страшно заглянуть. Наполненные магией, они внушают ему первобытный страх, заставляя думать, что перед ним уже давно не человек. Может, он и прав. Мне надоело быть той самой вечной жертвой, что только и умеет, что утопать в жалости к себе, собирая слёзы, как драгоценности в бесполезную коллекцию. Хватит. Время слабости прошло — пора оторвать себя от этих цепей и начать действовать. — Н... не знаю... на душу, наверное... вроде бы... — его голос дрожит, а брови мои сами собой удивлённо ползут вверх. Душу? Как... это вообще возможно? В голове тут же вспыхивает десяток новых вопросов, но Хэндли опережает меня, не давая вставить ни слова.— Я не знаю, что стало с островом... На наш корабль тогда поднялись Потеряшки. Они сказали, что Пэн дал нам свободу. Велели всем быть на борту, когда "это" случится... Но в море выходить мы не решались — дикие русалки... — он нервно сглатывает, вспоминая. — А потом... Потом появился зелёный дым... просто из ниоткуда... -Зелёный дым. Опять он. Без объяснений, без причины. Всё, что я слышу — лишь подтверждение догадки: Нетландия истекла своей магией, выплюнув всех лишних, словно чужеродное тело. Я тяжело вздыхаю, закатывая глаза, раздражённо осознавая, как топчусь на месте. Ответов всё нет. Хэндли, заметив моё недовольство, начинает заметно нервничать.— Н-но! Перед этим Потеряшки... они заходили к капитану! — его голос вдруг оживляется, будто он вспомнил нечто важное. — Я не знаю, о чём они говорили, но... они оставили ему какую-то вещь... для тебя. Сказали отдать, как только повстречаем тебя... Вот оно... Наконец-то хоть что-то стоящее сорвалось с его языка. На губах сама собой расцвела улыбка, словно я вытянула счастливый билет в лотерее судьбы. — Интересно, знаешь, что это за вещь? — протянула я,  пристально вглядываясь в Хэндли. Он лишь молча покачал головой, виновато опустив взгляд. Всё ведёт к одному — мне придётся подняться на борт их проклятого корабля. Но эта затея слишком опасна... Особенно если мои догадки верны, и ведьма, с которой заключён договор, — это моя мать. Если так, придётся искать способ выкупить душу Киллиана, иначе я даже близко не подойду к палубе без разрешения «взрослых». Почему считаю, что это моя мать? Ну, после неё Реджина вторая подозреваемая, но за ней я не замечала тягу к дружбе с пиратами. — Знаешь, на что Киллиан обменял душу? — голос мой звучал мягко, но в нём проскальзывала едва уловимая сталь. — ...На нашу безопасность... и деньги, — выдавил он, понижая голос, будто сам стыдился этих слов. Я лишь холодно хмыкнула, а он продолжил, избегая моего взгляда, словно желая быстрее сбросить с себя этот груз.— Так же быстро, как зелёный дым поглотил наш корабль, он и рассеялся... Но когда мы очнулись, то оказались в открытом море. Без конца и края... Не сосчитать, сколько дней мы скитались по неизвестным водам, не видя берега, пока однажды воздух не дрогнул... Будто мир вокруг изменился. Тогда, словно мираж, впереди возник город. Не похожий ни на один из тех, что мы видели раньше. Мы долго не решались сойти на сушу... А потом, ночью, к нам явилась незнакомка. А дальше... сделка. Продажа души. Последние слова он проглотил, словно яд, оставивший горечь на языке. Ну да, всё очевидно — оказавшись в новом, незнакомом мире, они, как дикари, таращились на всё вокруг, не зная, с какой стороны подойти к цивилизации. Удивительно даже не это, а то, что хотя бы Антон сумел вписаться и найти себе место, устроившись на работу. Хоть ему, ума хватило. Пираты не смогли обнаружить Сторибрук сразу лишь из-за купола, что скрывал город от чужих глаз. Если сложить события по порядку, то пока я скиталась в проклятии, Антон уже покинул остров. Потом было моё изгнание, и лишь затем их корабль бросило в этот мир. Когда же наступил мой личный апокалипсис, и монстры разнесли защитный барьер, город стал видимым для чужаков. Вот тогда они и пришвартовались к нашей реальности. — Если она вам дает деньги, какого чёрта ты полез грабить продуктовый магазин? — с лёгким раздражением выныриваю из своих мыслей, бросая взгляд на Хэндли.Тот уже вальяжно развалился на холодном полу, сидя на пятой точке, подтянув колени к груди и лениво откинувшись спиной к стене. Полный вид беззаботного бродяги, у которого явно не всё в порядке с приоритетами.— До встречи с этой женщиной, вы грабили магазины чтобы прокормить себя, а сейчас-то зачем? — мой голос звенит холодной логикой, ведь в этой истории не сходится самое элементарное. Вопрос повисает в воздухе, заставляя Хэндли отводить взгляд, словно ребёнка поймали на лжи. — Не хватает припасов, — без раздумий выпаливает Хэндли, словно это самая очевидная вещь на свете. — Эта женщина даёт нам гроши и еду по минимуму. Мы голодаем. На миг я задумалась, стоит ли изобразить сочувствие... но быстро отмела эту мысль. Лицемерить не в моём стиле, да и зачем? Я никогда не была близка с пиратами. Мы были союзниками по необходимости, но не больше. Единственные, кто вызывал у меня по-настоящему тёплые чувства из того мира — это русалочки. Их образ всплыл в голове мгновенно, стоило Хэндли обмолвиться о трудностях. Если пираты сейчас перебиваются с хлеба на воду, то что тогда с ними? В груди неприятно кольнуло. Мелькнула мысль — рассказать обо всём Антону. Пусть их встреча, которую они так ждали, наконец состоится. Он давно обосновался в Сторибруке и явно сможет чем-то помочь. Но тут же, как холодный душ, меня накрывает тревога — а что если русалочки уже знают, что здесь их «любимая» семейка? Тритон, Ариэль... Стоит только представить, что эта чудо-семейка попытается вновь подмять под себя девочек или испортить им жизнь, как по коже пробегает раздражающее, знакомое до боли чувство — желание встать на защиту. Чёртова привычка — вечно тащить на себе чужие беды, словно я старшая сестра всему миру. Глупо, но иначе я не умею. Русалочки были для меня как семья, и я не позволю этим мерзавцам разрушить их спокойствие. В открытую действовать я не могу — слишком рискованно. А вот Антон... Он давно уже часть этого города, и если кто и сможет прикрыть девочек, так это он. Но сейчас нужно было отогнать мысли о русалочках и сосредоточиться на главном — Киллиан. Если он действительно продал душу, и той самой ведьмой оказалась моя мать, то его выбор очевиден. При первом же удобном случае он сдаст меня, даже глазом не моргнув. Хода на корабль у меня нет... По крайней мере, пока контракт не разорван. Оставался другой путь — попасть на борт, не выдав своей силы. Но без союзника это было бы сродни самоубийству. — Скажи, если ты увидишь эту ведьму, ты её узнаешь? — мой голос прозвучал жёстче, чем я ожидала. Хэндли без промедления кивает. Я нервно провожу языком по губам, и только теперь осознаю, как сильно вцепилась пальцами в собственные руки — на коже вот-вот останутся синяки.— У этой женщины светло-русые волосы? — задаю самый страшный для себя вопрос. И снова кивок. Холодок разливается внутри, словно тысячи ледяных игл вонзаются прямо в сердце. Пожалуйста... пусть это будет кто угодно, только не мама.— Сегодня сюда придёт одна женщина к шерифу, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжимается в тугой узел. — Если это она — заговори с ним. Скажи, что ты сирота. Что летающие макаки убили твоих родителей, а ты просто пытался выжить... Понял? Хэндли снова молча кивает. Его лицо выражает покорность, но я вижу — он понимает, что выбора у него нет. Вроде бы все вопросы решены. Точнее, вопросы есть, и немало... Но сомневаюсь, что Хэндли захочет или осмелится дать мне на них ответы. Особенно на тот, что не даёт мне покоя сильнее всего. Феи. Пираты пришли на остров не ради приключений и не ради золота — их целью была фея. Я помню это слишком хорошо. А Хэндли... Он ведь до их прибытия обитал в лагере потеряшек. Он жил среди них, знал все слухи, видел больше, чем говорил. Значит, хоть что-то о феях он точно должен знать. Вопрос вертится на языке, но я не спешу его задавать. Что-то подсказывает мне, что этот ответ будет куда опаснее, чем всё, что я узнала сегодня. Но я не вижу в этом никакого смысла. Тратить силы и время на пирата, который способен выдать лишь жалкую крошку сведений, когда где-то там, в этом городе, скрывается фея с Нетландии — ключ к бездонному океану ответов. Всё это начинает давить на меня грузом, от которого не скрыться. Запутавшись в хаосе мыслей и обрывков информации, я лишь устало выдыхаю, позволяя себе сесть на холодный пол напротив Хэндли. Он тоже молчит — будто понимает, что слова сейчас бессильны. Тишину между нами нарушает только мой глубокий, полный усталости вздох. Как же хочется просто закрыть глаза и исчезнуть, раствориться в этом зыбком сне, где нет проблем... Но нет, мне не дано такого облегчения. Как же всё запутано и тяжело. Погрузившись в свои мысли, я сажусь в позу полу-лотоса, опираясь локтями на колени. Пальцы находят виски, сжимая голову, будто это поможет удержать мысли от разрыва. Глаза плотно закрыты — я пытаюсь заглушить пульсирующую тревогу. Если это действительно мама... Если она купила душу Киллиана... Что тогда? Я не хочу вставать против неё. Но если всё зайдёт слишком далеко... если обстоятельства загонят меня в угол... Смогу ли я? Готова ли я вообще к тому, чтобы однажды пойти против той, кто для меня значит всё? Агр! Как же с вами всеми сложно! — глухо вырывается у меня, пока пальцы всё сильнее вцепляются в волосы. Я чувствую, как пряди поддаются, как несколько клочков уже остаются в ладонях... но это неважно. Боль где-то там, далеко, её заглушает куда более мучительный шум мыслей, разрывающий голову изнутри. — А мы... грустили, когда узнали, что ты умерла. — Тихий голос Хэндли неожиданно прорывает завесу моего отчаяния, словно глоток холодного воздуха после долгого пребывания под водой. Я, словно очнувшись от глубокого омута, медленно поднимаю голову. Реальность возвращается — я всё ещё здесь, в этом сотканном из магии сне, напротив пирата. Его голос звучит почти искренне... почти. Встретив его взгляд, замечаю, как он слабо улыбается. Почти по-дружески. Почти... рад. Но я-то знаю цену таким улыбкам. — Так грустил за мной, что решил начать с шантажа? — Слова срываются с уст холодной насмешкой, взгляд становится колючим. — Нет, даже не с шантажа... А с поведения настоящего невоспитанного мудила, да? Не сдержавшись, я хмыкнула — скорее истерически, чем от забавы. Всё это напоминает какой-то дурной спектакль или затянувшийся кошмар. Как же я мечтала просто проснуться... Услышать привычное ворчание Итана, как он снова отчитывает Остина и Вонючку за очередные набитые шишки, которые ему приходится лечить. Вернуться туда, где всё просто: никто не похищает людей, не превращает их в обезьян, никто не охотится за моей семьёй, и мир не рушится у меня под ногами. Но увы, реальность — она другая. Гораздо мрачнее и запутаннее. Мама... Похоже, она уже сделала свой выбор, и теперь мы с ней по разные стороны берега. Если её союзник — магия, значит, она готова на всё, чтобы защитить нас, даже если это будет похоже на удушение «заботой». Я уже чувствую, как её контроль стягивается вокруг меня, как петля. Если ничего не предпринять, она задушит меня раньше, чем враги. Придётся действовать первой. Установить свои правила, прежде чем она поставит свои. — Ну да, повёл себя, конечно, не как джентльмен, — голос Хэндли возвращает меня к реальности. Я лишь криво усмехаюсь на его оправдание. Конечно, привык играть крутого пирата, вот и решил передо мной напыжиться, как когда-то на острове. Только теперь всё иначе. Я уже не та девчонка, которую можно было впечатлить грозным взглядом и бравадой.— Здесь вообще всё такое странное, что хоть в петлю лезь, — с горечью добавляет он, тяжело вздыхая. В этом вздохе слишком много боли и усталости — кто-то из них уже действительно пытался свернуть с этого пути навсегда.— А ты как? — вдруг спрашивает он, уже без прежней бравады, словно по-человечески, по-товарищески. — Значит, у тебя тут семья? Я только усмехнулась уголком губ. Семья... Да, есть. Но в этом слове теперь столько двойного смысла, что даже не знаю, радоваться этому вопросу или горько посмеяться. Теперь моя очередь угрюмо вздохнуть, невольно соглашаясь с мрачными мыслями, что роились в голове Хэндли. Этот мир... Для меня он такой же чужой, как и для пиратов. Серый, холодный, пропитанный правилами и лицемерием. Здесь всё словно затянуто туманом обыденности, где каждый шаг будто связан невидимыми нитями долга и приличий. Не то что остров... Нетландия дышала жизнью — дикой, непредсказуемой, полной опасностей, но в этом и была её прелесть. Там я была свободна. — А толку-то от этой семьи? — горько усмехаюсь, даже не задумываясь, как это прозвучит. Пусть. После нашего первого разговора Хэндли вряд ли решится снова играть в дешёвый шантаж. — Мы здесь все как чужие. Просто загнанные в клетки с табличкой "семья". На деле же... — Я замолкаю, потому что продолжать нет смысла. Он и так всё понял.Слова сами срываются с губ — честные, будто вырванные из души.— Честно? Я бы никогда не покидала остров, если бы могла выбирать. В Нетландии было... правильно. Свобода, приключения, ветер в волосах и никакого этого липкого ощущения, что ты — узник собственных стен. А здесь... — Тяжёлый, полный тоски вздох подводит черту под этим признанием. Хватит об этом.— Скажи, как там Мэрилайн и Нарцисса? — спрашиваю уже тише, но сердце сжимается, стоит только произнести их имена. Картины прошлого сами всплывают перед глазами — их смех, колкие шутки, поддержка в трудную минуту. Они были моей настоящей семьёй, если уж на то пошло. Только вот сейчас, мысль о том, что они могли наткнуться на Ариэль или её "дружную" семейку, заставляет холод пробежать по спине. Русалочки... Они были мне как сёстры. И если что-то случилось... Нет, лучше не думать об этом. Слово "семья" теперь звучит как насмешка. Не тепло и поддержка, а скрытая угроза — те, кто знает, куда бить, чтобы больно, кто умеет ломать под видом заботы. Не защита, а клетка с позолоченными прутьями. — Всё ещё не могут прийти в себя, — голос Хэндли возвращает меня к реальности. В его словах та же тоска, что поселилась и во мне. — Тяжело, как ни крути, привыкнуть к этому миру. Смешно признавать, но в Нетландии действительно было лучше... А здесь — как ты и сказала, мучение. -Он усмехается, но в этой улыбке нет ни капли веселья. Только горькое осознание.И тут он задаёт вопрос, который я ожидала, но к которому не была готова.— Как ты вообще очутилась здесь? Почему покинула остров? Домой захотела? "Покинула остров" — это слово режет слух, оставляя после себя горький привкус. На губах невольно проступает усмешка — та самая, что появляется, когда смех уже давно уступил место боли. Я не покидала остров. Меня вырвали оттуда, словно сорвали лепесток с цветка, не спросив, готов ли он увянуть вдали от своего корня. Мой дом... Нет, не эти серые стены и улицы Сторибрука, пропахшие тоской и чужими тайнами. Мой настоящий дом — это ковёр из цветов, сотканный из лепестков забытых снов и несбывшихся желаний. Там, где по утрам ветер приносил не запах выхлопов, а аромат росы и свободы. Где вместо стен — могучие сосны, обвивающие небо своими вершинами, а крыша — бескрайний купол лазури с плывущими облаками в форме драконов, кораблей и детских фантазий. Это было место, где я наконец дышала полной грудью, где каждый шорох листьев рассказывал новую сказку, а звёзды шептали мне, что всё возможно. Там я была частью магии, частью чего-то большего... живой. И это нельзя заменить. Но у меня отняли всё. Не просто остров. Они вырвали из меня саму суть — мечты, друзей, первую любовь, ту хрупкую свободу, за которую я держалась всеми силами. Мне обломали крылья, оставив лишь обрывки перьев, и на моих глазах растоптали сердце, превратив его в пыль. Я не прощу. Никого. Ни этому миру, ни тем, кто стоял в стороне, пока меня ломали. Я заставлю их вспомнить, кто такая Эмма. Заставлю трястись от одного моего взгляда, молиться, чтобы моя тень их не коснулась. Я поднимусь. Я стану тем ветром, который не удержать в ладонях. И когда придёт время, они сами будут умолять о пощаде перед той, кого когда-то посмели сделать пленницей их убогого мира. -Ничего подобного и близко не было. — честно бросаю, опуская взгляд, едва сдерживая ту бурю, что поднимается внутри. Голос звучит спокойно, но только я знаю, сколько яда прячется за этой выдержкой. — Пэн с Феликсом наплели мне сказочку о новой Нетландии. Мол, "Эмма, ты нам нужна, но сейчас давай-ка покинь остров... всего на время". А по факту — швырнул меня в портал, как надоевшую игрушку. Оставил гнить в этом сером аду. - Губы снова скривились в знакомую горькую усмешку. Смешно. Питер даже шанса не дал спокойно сдохнуть. Мало ему было предательства — он решил довести дело до конца— Этот гнида Пэн, мало того что выгнал, так ещё и убить пытался. — Срываюсь на нервный смех, который тут же прикрываю ладонью, чтобы не разлетелся эхом по этому призрачному сну. — Знал ведь, что магия во мне дремлет, и что я буду искать к ней ключ. Потому и сунул артефакт — ловушку, что высасывала мои силы до капли. - Вдох, выдох — но легче не становится. — И когда вы увидели город... Это должен был быть мой день смерти. Артефакт треснул, и моя собственная магия едва не разорвала меня на куски. Пока вы бродили по бурным водам, я лежала в коме. А теперь вот... очнулась. Живу, как могу, делая вид, что всё нормально. Вижу, как лицо Хэндли омрачилось. Тяжесть наших судеб давит на обоих. Нетландия обошлась нам слишком высокой ценой. Нас всех изнасиловала эта жизнь, по-другому и не скажешь. — В стиле Питера... — усмехается он, с той же горечью, что и я. В этой короткой фразе — вся суть нашего бывшего короля.— Может, давай на корабль? — вдруг предлагает, будто протягивая руку сквозь прошлое. — Под ром будет самое то жаловаться на жизнь. Русалки тоже обрадуются, увидев тебя. Я лишь молча отвечаю ему слабой, почти незаметной улыбкой. Улыбкой человека, который уже знает ответ. Жаль, Хэндли, но сказки кончились. Даже ром не поможет, когда душа капитана закована в цепи сделки. Наши приключения теперь под замком, и ключ, похоже, выбросили в тот же океан, что нас всех сюда и прибил. Прежде чем успеваю что-либо сказать, лишь молча качаю головой, понимая — нет больше той свободы, что была когда-то. Теперь каждое движение словно по минному полю — шаг влево, шаг вправо, и все рухнет. — Не выйдет. Пока что. — честно признаюсь, голос звучит твердо, без надежды на компромисс. — В Сторибруке нельзя верить никому. Если Киллиан продал свою душу ведьме, он первым делом сдаст меня. А это последнее, что мне нужно. Хэндли сдвигает брови, нахмурившись, видно, как в его голове крутятся мысли, ищет выход из ситуации, словно в этой партии у него еще остались карты. — Тогда... давай встречаться так, как сейчас? — вдруг предлагает он, иронично скосив глаза в сторону. — Меня, конечно, немного напрягает твой новый цвет глаз... но что ж поделать, что ж поделать. Он театрально разводит руками, пожимая плечами, словно смирился с тем, что жизнь пошла под откос, но хоть компания осталась. Я не удержалась и тихо хохотнула — в этот момент он напомнил мне Кэла своей простотой и этим беззлобным юмором. — Я что-нибудь придумаю. — отвечаю почти с тоской, осознавая, что на мои плечи легло ещё одно бремя. Ещё один узел, который надо развязать. — Может, смогу помочь вернуть душу Киллиана... Но сперва нужно выяснить, кто именно эта ведьма. Пауза. В голове проносится ещё один важный вопрос — тот, что давно свербит где-то на задворках сознания. — Но сначала, Хэндли... Что ты знаешь о феях с острова? Почему пираты на них охотились? Парень на мгновение замолкает, словно перебирая в памяти старые байки у костра. — Про фей много ходит легенд... — наконец начинает он, и я чувствую, как в груди замирает ожидание. -Меня интересуют те, что заинтересовали пиратов. — холодно обрываю поток пустых легенд, всматриваясь в лицо Хэндли. Он задумчиво чешет затылок, хмурит брови, словно откапывая в памяти древние байки, что когда-то пересказывались шёпотом на корабле. — Хм... Тогда это про Танец Лунной Росы. — наконец поднимает взгляд, его голос становится тише, будто рассказывает тайну, которую не стоит произносить вслух. — Считается, что каждое полнолуние феи Нетландии устраивают Тайный Танец Лунной Росы. Только чистое сердце может случайно попасть на него. Говорят, если увидеть этот танец, можно загадать желание — и оно сбудется. Но... если попытаться украсть пыльцу феи во время танца, человек навсегда потеряет путь домой. Я нахмурилась. Это было красиво, но... не то. Пираты и «чистое сердце»? Смешно. Они бы не пошли по такому пути — это точно. — А ещё? — с нажимом бросаю, не давая ему замолчать. Хэндли скосил глаза в сторону, морщась, словно вкус проглоченной мысли был неприятен. Но вдруг лицо его прояснилось. — Легенда о Золотой Фее. — отчеканил он почти с гордостью, будто достал из рукава самый ценный козырь. — Иногда феи рождаются не из смеха младенца, а из слезы. Таких фей — единицы. И одна из них — Золотая Фея. По легенде, она способна исцелять любые раны, возвращать забытое и даже останавливать время. Но появляется она раз в сто лет, только тогда, когда феям грозит великая опасность. "Что? Золотая?" — удивление, словно вспышка молнии, отразилось на моём лице, предательски выдав поток мыслей, что закрутился в голове. Воспоминания о прочитанной когда-то истории из книги о Нетландии всплыли сами собой. "Первая фея" — та самая, что родилась из цветка, напитанного эмоциями. Она сияла золотом... Неужели легенда о Золотой Фее и есть та самая история? Если это так, то я только сейчас начинаю понимать истинный смысл её появления. И тут внутри будто что-то щёлкнуло. Озноб пробежал по коже, когда догадка медленно, но уверенно сформировалась в голове. А что, если феи в Нетландии — не новорождённые? Что если это вовсе не рождение, а перерождение? Не смех младенца даёт им жизнь, а эмоции — сильнейшие, чистые, первобытные. Рождённые однажды в мире людей, но утратившие себя... и вот на острове они находят второе дыхание. Потому-то они и появляются уже со знаниями, словно вспоминая свою суть, а не постигая её с нуля. Если это правда, тогда Золотая Фея — не просто редкость. Она могла стать щитом для всех остальных. Если в момент пожара она успела их укрыть... Может ли такое быть? Спасти всех фей? Или хотя бы часть? В голове разросся вихрь вопросов. Сердце забилось чаще, а по спине побежали мурашки — ощущение было такое, словно почва под ногами стала зыбкой. Вся картина мира, которую я знала, переворачивалась с ног на голову. Всё, что казалось мифами и сказками, вдруг обрело пугающе реальное значение. — Я читала о том, как феи "рождались" на острове. — медленно заговорила, словно проговаривая свои мысли вслух. — Не из смеха они появились. Первая фея родилась из цветка, напитанного сильнейшими эмоциями ребёнка. Их пыльца рождала новых фей, и они появлялись уже со знаниями о мире... Хэндли сдвинул брови, видно было, как он перебирает в голове обрывки слухов. — Впервые слышу такое. — пожал плечами. — Слышал про рождение из слезы, но это редкость... И вот снова тупик. Я чувствовала, как стены сжимаются вокруг. Без феи из Нетландии я словно хожу по кругу, скользя пальцами по гладким камням, за которые не зацепиться. А время поджимает. Хранительница ждёт действий. А я всё ещё буксую в догадках и мифах. Я устало выдыхаю, чувствуя, как мысли путаются в голове, но всё же хватаюсь за хоть какую-то зацепку — рождение фей из слёз. — Есть хоть какая-то разница между феями, что рождаются из слёз, и теми, что из смеха?  задаю вопрос, словно бросая последний спасательный круг в океан догадок. Если дети плачут не просто так, может, те самые злые феи, что сейчас терроризируют наш мир, — именно порождение слёз? Родившиеся из детской боли и слёз не могут же быть добрыми? У всего ведь должен быть балнс добра и зла.  Вот только зло выходит каким-то более зловещим. Хэндли лениво прищурился, явно не горя желанием углубляться в эту тему. Но мой хмурый взгляд быстро дал понять — отмахнуться от меня у него не выйдет. — Ну да... — нехотя начал он, почесав затылок. — Те, кто рождаются от смеха, находятся под покровительством Золотой Феи. А вот те, что из детских слёз... их ведёт Тёмная Фея по имени Морай. Вот оно! Сердце мгновенно подскочило от нахлынувшего интереса. Глаза округлились, ловя каждое его слово, будто он рассказывает мне рецепт спасения мира. Внутри уже пульсировало чувство: Это может быть ответом! — Эти феи... они не такие, как те, к которым ты привыкла, — продолжил Хэндли, заметив мой живой интерес. — Они не танцуют на лепестках и не распыляют радужную пыльцу. Они прячутся в тенях. Питаются страхами, кошмарами детей, собирают их словно драгоценности. - Я чувствую, как по коже пробегает холодок. Всё начинает складываться в жуткую, но логичную картину.— Никто их толком не видел, — хмыкнул Хэндли. — Пэн любил пугать ими новеньких. Говорил, что если обидишь таких фей — они напустят на тебя кошмары, от которых не проснёшься. Тёмные феи... Морай... Возможно, именно они стояли за теми ужасами, что обрушились на нас. Теперь я знала, где искать корень зла.  Вроде бы описание похоже на тех фей, о которых я спрашиваю, но что-то внутри меня упорно шепчет — это не тот след. Ложный. Хэндли ведь сам сказал: если их обидеть, они насылают кошмары, а не убивают. Кошмары — это страх, игра разума, но не смерть. А те, с кем мы столкнулись, не просто пугали... они убивали. А что если... Тёмные феи действительно выжили после гибели Нетландии и нашли путь в Сторибрук? Если так, то, потеряв свою главную фею — Морай, — они могли примкнуть к Евру ради выживания... Но нет, что-то здесь не сходится. Всё это звучит слишком шатко, словно я пытаюсь собрать пазл, где половина деталей вовсе не отсюда. — А что ты знаешь про огоньки, из которых появлялись феи? — спрашиваю, уже цепляясь за новую нить. — О женщине, которая помогала им принять телесную форму? Хэндли тут же прищурился, его взгляд наполнился подозрением, словно я невзначай раскрыла перед ним лишнюю карту. — А с чего это ты вдруг так феями заинтересовалась? — голос его стал насмешливым, но за этой бравадой я уловила искру истинного любопытства. — Пэн тоже был помешан на этих крылатых мошках. Неужели именно в них кроется секрет всемогущества? Он смеётся, как будто сказал нечто остроумное, но мне совсем не до улыбок. Если Хранительница направила меня именно к феям, если в её словах скрыт ключ к разгадке — значит, в этом точно есть смысл. И чем дальше я копаюсь в этой теме, тем сильнее чувствую: на кону стоит куда больше, чем просто очередная легенда. — Нет. — серьёзно, без тени улыбки, отвечаю я, встречаясь с его взглядом. — Совсем недавно всю нашу семью пытались убить феи. Ворвались в дом и подожгли его. Сказать честно, ощущение не из приятных.Веселье, что ещё миг назад играло в глазах Хэндли, тут же исчезло, словно его и не было. Лицо его стало жёстким, вмиг посерьезневшим. Он смотрит на меня уже иначе — без насмешек, с долей тревоги.— Это точно не Нетландские феи. — с твёрдой уверенностью в голосе заявляет он, будто защищает честь старого друга.  Его тон такой, словно он готов броситься в бой за тех, кого только что высмеивал. Я невольно приподнимаю бровь, задаваясь вопросом: с чего такая преданность крылатым существам? Он будто считывает мой немой вопрос и, чуть выпрямившись, продолжает, голос его становится тверже, почти благоговейным: — Они не способны на это. Даже тёмные феи могут лишь пугать, насылая кошмары, но не убивать. Феи созданы, чтобы нести гармонию, а не разрушать её. Его слова отдаются в голове эхом. Гармония? Те, что пришли за нами, несли только смерть и хаос. — Тогда расскажи мне, кто сотворил фей? — мой голос звучит почти с отчаянной настойчивостью. — Как они появились? Как обрели свою форму? Словно ребёнок, который тянет взрослого за рукав, требуя ответов на волнующие вопросы, я жадно вцепляюсь в эту тему, даже зная, что, скорее всего, всё напрасно. Но надежда цепляется за каждую возможность, даже самую призрачную. Хэндли лишь молча смотрит на меня, и по его глазам сразу становится ясно — он так же потерян в этих тайнах, как и я. Ответов у него нет. И, возможно, никогда не было. — Нет. — уверенно отрезает Хэндли, и на моём лице не дрогнул ни один мускул. Разочарования нет, я предвидела такой ответ. — Я мало что знаю о них, — продолжает он, будто пытаясь оправдать собственное невежество. — Никто, кроме Пэна, не владел тайнами фей лучше, чем он сам. Всё, что мне известно, — лишь обрывки его рассказов. Я только фыркнула, с усмешкой перехватывая этот намёк. Что ж, звучало это почти как совет — «обратись к Пэну». Но уж нет. Если судьба снова сведёт меня с этим ублюдком, то только ради одного — чтобы стереть его с лица земли. Неосознанно скрещиваю руки на груди, словно защищаясь от самого упоминания Питера. Даже мысль о том, чтобы хоть в чём-то рассчитывать на него, вызывает во мне волну ярости и отвращения. Нет, к нему я не пойду. К счастью, есть и другие пути — Кроха. Старый великан, проживший века, хранящий больше тайн, чем половина магов вместе взятых. Если уж кто и знает правду о феях, так это он. Но лучше всего — выйти на след настоящей Нетландской феи. Это будет ключом ко всему. — И на том спасибо. — бросаю рассеянно, мысленно уже уходя в свои планы и размышления. Моя голова вот-вот готова лопнуть от переизбытка мыслей и хаотичных обрывков информации. Всё, что я узнала, теперь будто тяжёлым камнем давит на сознание, запутывая меня ещё больше. Эти легенды, рассказы — красивый, но бесполезный шум, ведь фей на острове больше нет... Как всё это поможет мне в будущем? Да никак. Лабиринт без выхода. — Эй... -Тёплая ладонь опустилась на моё плечо, и я вздрогнула, будто очнувшись ото сна. Простое, человеческое прикосновение, к которому я, как оказалось, почти отвыкла. По коже прошёлся рой мурашек — не от страха, нет, а от внезапного осознания, как давно меня не касались просто так, по-доброму. Руки матери давно стали холодными, словно её забота больше обжигала, чем согревала. А Нэд... Нэд всё ещё остается для меня кем-то посторонним, пусть и старался казаться близким. Я, наверное, и сама не заметила, как взгляд наполнился удивлением и растерянностью, когда подняла глаза на Хэндли, стоявшего так близко.— Я рад хоть кого-то увидеть с Нетландии, помимо команды. — сказал он с лёгкой, искренней улыбкой. Такой простой жест, такие простые слова — но от них внутри что-то дрогнуло. Сердце предательски застучало быстрее, а в уголках глаз вдруг запеклось — словно слёзы вот-вот сорвутся, но я не дам им этого шанса.— Приходи к нам на корабль, — продолжал он, всё так же тепло смотря на меня, — нас всех это обрадует. Хоть один из нас будет штурманом, указывающим путь. Эти слова больно отозвались в душе. Штурманом... Если бы он только знал, как я сама ищу путь в этом тумане, где нет ни карты, ни компаса... Я только и смогла — беззвучно раскрыть рот, словно рыба, выброшенная на берег. Все слова, что копились где-то внутри, вдруг разлетелись в клочья, оставив меня немой и беспомощной. Ком подступил к горлу, перекрыв дыхание и любые попытки что-то вымолвить. Я пыталась... пыталась найти хоть одну фразу, хоть звук — но всё тщетно. И в этот момент, когда я была полностью обезоружена собственными чувствами, Хэндли без предупреждения сделал то, чего я никак не ожидала — просто подошёл и заключил меня в объятия. Мир застыл. Я больше не слышу ни шорохов, ни дыхания... только гул собственного сердца, оглушающий, бешеный, будто он бьется в груди, в отчаянной попытке вырваться наружу. Эти объятия, тёплые и крепкие, разрушили последнюю стену, которую я так упорно строила вокруг себя. Запах... Бог ты мой, ну конечно, пахнет он как настоящий пират — смесь соли, ветра и небрежности, будто в жизни нет места для банального мыла. Но вместо отвращения я ощущала лишь странное, забытое чувство уюта. Воспоминания о потеряшках всплыли сами собой — наши неловкие объятия, смех сквозь слёзы, когда казалось, что весь мир против нас, но мы держимся вместе. И я сломалась. Слёзы хлынули внезапно, обжигая щеки предательскими ручьями. Я даже не поняла, когда начала плакать. Всё тело вздрагивало от рыданий, которых я так долго в себе держала. Не было нужды объяснять, почему я плачу — я плакала за всё сразу. За украденную свободу. За разбитые мечты. За друзей, которых больше нет рядом. За ту девочку с острова, которая верила, что обрела дом. Я вцепилась в Хэндли сильнее, как будто от этого могла вернуть себе прошлое. Как будто его объятия — это дверь обратно в тот мир, где всё было проще. Где я не была ни жертвой, ни охотником, ни пленницей собственных страхов. Но я знаю правду. Нетландия осталась только в памяти. И никакая магия больше не вернёт её. Только призрачные миражи, которые будут раз за разом рвать душу. Хэндли молчит. Он просто держит меня, прижимая крепко, будто тоже боится отпустить. Лбом он уткнулся в мои волосы, и, может быть, в этот момент мы оба сожалеем об одном и том же. Как бы я ни старалась обмануть себя, в голове всё равно звучит горькое осознание — того, кого я действительно хотела бы видеть рядом... здесь не было. И не будет. От этой мысли становится только больнее. -Потом. — тихо шепчу сквозь слёзы, выдавливая из себя это простое слово, будто оно весит целую вечность. Я судорожно пытаюсь собрать себя по кусочкам, унять дрожащие эмоции, но они, словно вышедшие из-под контроля волны, продолжают захлёстывать меня с головой. Горячие слёзы текут ручьями, с каждым мгновением делая дыхание тяжелее, а голос — слабее. Но, сжав зубы, я всё же нахожу в себе силы проглотить этот предательский ком в горле, заставляя себя продолжить. — Я потом ещё приду... Только это секрет. Если хоть кому-то скажешь... Я стараюсь вложить в голос угрозу, ту самую стальную нотку, к которой привыкли все, кто знал меня здесь, в Сторибруке. Но, видимо, звучит это жалко — слишком надломленно, слишком по-человечески. Потому что Хэндли вдруг перебивает меня с лёгким смешком, и я понимаю, что моё "страшное предупреждение" звучит не страшнее шёпота котёнка. — То выплюну кишки раньше, чем слово успею сказать. — Парень повторяет мои же слова с таким насмешливым пренебрежением, что я не выдерживаю и, заразившись его настроением, сама невольно усмехаюсь сквозь слёзы. Смешок вырывается сдавленно, почти истерически, но он всё же легче той тяжести, что давила на грудь. Пальцы крепче вцепляются в его одежду, будто этот миг — единственная моя опора в этом хрупком сне. Хэндли выдыхает — долго, с облегчением, как будто и сам только сейчас позволил себе отпустить груз на душе.— Я рад, что после острова ты не расклеилась, как мы... а только стала сильнее. И вот эти слова ранят меня сильнее любого ножа. Слёзы с новой силой скатываются по щекам, потому что к чёрту эту силу! Какая от неё польза, если внутри — пустота? Если всё, чего я хочу — просто вернуть те дни, где я была счастлива, пусть и обманутая своими мечтами. Я чувствую, как становлюсь всё более хрупкой в этих объятиях, ещё чуть-чуть — и рассыплюсь, как стекло под ударом. Нельзя. Если я останусь здесь дольше, то окончательно сломаюсь. Я не могу себе этого позволить. Если только и дальше продолжу оставаться здесь с Хэндли, то расклеюсь, словно плаксивая ива, от чего понимаю, что пора сон завершать. Неожиданный гудок парома, и надвигающийся на нас железный нос корабля сделал своё дело. -Эмма! Эмма! Всё в порядке? Как ты? — Дрожащий, полный тревоги голос Дэвида прорезает пелену сна, возвращая меня в суровую реальность. Его ладони, грубые и тёплые, настойчиво похлопывают меня по щекам, словно пытаясь вытрясти из моего подсознания всё то, что я только что пережила. Я резко, с судорожным вдохом, глотаю воздух, будто едва не захлебнулась собственными слезами. Перед глазами — мутное пятно, очертания которого постепенно складываются в силуэт моего дедушки, склонившегося надо мной с безмерной тревогой в глазах.— Что случилось? Почему ты плачешь?... — Его вопросы сыплются один за другим, как дождь по крыше. Он ищет причину, хочет понять, как помочь, но разве можно рассказать правду? Что я только что, пусть и во сне, держалась за остатки утраченного мира, за привидение той семьи, которую у меня отняли? Что душат меня не слёзы страха, а горечь, обида и тоска по тому, чего никогда не вернуть? Грудь сдавливает сильнее, но я знаю, что должна сказать хоть что-то. Ложь даётся тяжело, когда на сердце столько правды, которую не крикнешь вслух. — ...Я просто... — всхлип срывается сам собой, пряча истину за маской слабости. — Мне приснилось, что пришли злые люди... Они хотели нас всех убить. Дедушка, я так боюсь... Мои слова дрожат, как осенний лист на ветру, а всхлипы становятся громче, словно подтверждая этот выдуманный страх. Я чувствую, как фальшь режет по живому, но это единственный выход. И Дэвид... Он верит. Безоговорочно, как только могут верить те, кто привык защищать. Его руки тут же крепче сжимают мои плечи, он что-то бормочет успокаивающее, прижимая меня к себе, забыв обо всём на свете — даже о заключённом, находясь с которым в одной комнате отказывался пить чай. И это больно. Больно понимать, что даже ложь приносит больше тепла, чем правда, которую я вынуждена держать взаперти. И вот, несмотря ни на что, Дэвид продолжает обнимать меня, подбирая самые тёплые, ласковые слова, словно его обещания способны укрыть меня от всего зла мира. Он твердит, что никому не позволит меня обидеть, что всегда будет рядом и защитит нас. Но чем крепче его объятия, тем сильнее сдавливает сердце. Они не греют — они душат. Я знаю, что ждёт меня на самом деле: не защита, а золотая клетка из запретов, недоверия и вечной опеки. Им не нужна я — им нужна послушная, слабая девочка, которую можно спрятать за спинами героев. Я уже доверилась однажды... Отдала веру тем, кто обещал защиту и дружбу. Ну и где я теперь? Где та Эмма, что смеялась под ветром Нетландии? Осталась где-то между предательством и смертью, едва уцепившись за жизнь. Один шаг — и я бы растворилась, став лишь воспоминанием. А они бы и не заметили. Как же я мечтаю сейчас, чтобы существовало заклинание, способное выжечь из меня все чувства до тла. Чтобы не было этой боли, раздирающей изнутри, чтобы не было тоски по тому, что никогда не вернуть. Но нет. Это лишь слабые мечты той самой девчонки, которую я так стараюсь похоронить в себе. Я плачу. Горько, захлёбываясь в собственных рыданиях, как будто этот мир рушится прямо у меня под ногами. Ни объятия Дэвида, ни его добрые слова не могут склеить разбитое. И он это понимает. Поэтому, осознав бессилие своих обещаний, дедушка начинает рассказы. Он говорит о прошлом — своём, не моём. Как встретил бабушку, как Белоснежка спасала его снова и снова. О гномах, что бурчали на него, за то что он совсем не пара, для их Белоснежки. Мол пастух не ровня принцессе. О короле Джордже, чьё проклятье лишило их надежды на детей. Истории сменяют одна другую, словно старые песни у камина. Они не лечат душу — слишком глубока рана. Но, по крайней мере, помогают заткнуть тот отчаянный вой, что рвётся изнутри. И я цепляюсь за это. За чужие воспоминания, чтобы заглушить свои. За настоящее, чтобы не утонуть в прошлом, которое опалило меня до костей. Осадок останется, я это знаю. Но сейчас главное — заставить себя дышать. Наполнить голову другими мыслями, чтобы не слышать, как где-то глубоко внутри сердце продолжает кричать о помощи, которую никто не в силах дать. Мои слёзы так сильно тронули дедушку, что он, забыв о своих прежних принципах и даже без малейшего намёка на магическое внушение, остался со мной в кабинете пить чай, даже при присудствии заключенного. Будто бы и не было минутной неловкости, когда он ещё планировал увести меня подальше от Хэндли. Теперь, не произнеся ни слова, он сам — без упрёков и без лишних взглядов — поставил на стол пластиковый стаканчик с чаем и для заключённого, добавив к нему немного сладостей. Этот тихий жест растопил что-то внутри меня, и на губах невольно появилась тёплая, благодарная улыбка. Было приятно видеть, как дедушка проявляет заботу не только обо мне, но и о том, кого ещё недавно готов был прожечь взглядом. Я ошибалась, полагая, что он останется непреклонен и холоден к Хэндли после той сцены, когда пират пялился на меня. Но, как оказалось, люди куда сложнее, чем маски, что они носят. Не все, кто хмурится, полны злобы. И уж тем более не все, кто улыбается, чисты сердцем. Однако времени предаваться мыслям о старых ранах и неожиданных проявлениях доброты не было. Впереди меня ждал диалог с Дэвидом — не как с шерифом, не как с героем из старых сказаний, а просто... как с дедушкой. Простая, почти забытая беседа, как будто бы не было всей этой пропасти в более десятки лет, что разделяла нас. Будто бы я и правда была той самой внучкой, с которой он делит чаепитие, а не девчонкой с душой, израненной магией, предательством и чужими тайнами. И пусть этот разговор будет всего лишь иллюзией нормальности — я готова ухватиться за него, хотя бы на время. «Как себя чувствуешь? Нет, я не спрашиваю, что говорит доктор, я спрашиваю, как именно ты себя чувствуешь» «Мама говорит, что ты всё время в своей комнате, может, давай вместе с нами как-нибудь на день в лес? Я вот местечко одно знаю с лесным каналом. Вода там кристально чистая! Особо не поплаваешь, но окунуться или ноги помочить — в самый раз!» «Ты всё время такая грустная с тех пор, как проснулась... У тебя точно всё хорошо? А то бабушка очень беспокоится, да и я тоже. Уверен, что тебя никто не обижает? А этот, Нэд, как он тебе? Как к тебе с Малкольном относится? Маму не обижает?» Всё это — заботливые слова дедушки, искренние и тёплые. Его беспокойство окутывало, как старый, тёплый плед, и, к своему удивлению, мне даже не пришлось натягивать вежливую, искусственную улыбку. Она появлялась сама собой, стоило только взглянуть на его лицо, полное тревоги и доброты. Но стоило мыслям скользнуть к словам Хэндли из сна — к тем, что застряли в сердце занозой — как в глазах тут же заблестела предательская влага. Очки, снятые Дэвидом ещё в тот момент, когда я превратила кабинет в озеро слёз, теперь уже не могли скрыть этого. Я сжала ладони в кулаки так сильно, что костяшки побелели, пытаясь удержать свои эмоции под замком. Пытаясь зацепиться за настоящее, за эти уютные слова дедушки... но прошлое тянет меня вниз, как камень на шее. Как бы я хотела быть, как ангел... Не те, что воспеты в сказках о милосердии и свете, нет. Те настоящие, беспристрастные создания, что не знают ни жалости, ни сострадания. Что действуют лишь по велению холодной справедливости, не ведая ни сожаления, ни боли. Когда придёт мой час, я заставлю всех заплатить по счетам. Но для этого мне нужно время. Нужно научиться хоронить свои чувства глубоко внутри, в самый тёмный угол сознания, туда, где и я сама их не найду. И день за днём, без жалости к себе, изнурять себя тренировками, выжимая последние капли слабости, пока не останется только сталь. Пока не останусь только я — такая, какой мне суждено стать. Но, несмотря на свой суровый план — хоронить чувства и идти вперёд с холодной головой — я, к собственному удивлению, позволила себе отвлечься. В разговоре с дедушкой, среди его добродушных вопросов и тёплого участия, я ненароком забыла о расколе внутри нашей семьи. И, словно невзначай, выпалила всё, что давно сидело у меня на душе — о том, как мне невыносимо наблюдать за поведением Малкольна, которое мама не просто игнорирует, а порой даже поощряет. Вспоминая своё детство, горечь поднималась где-то из глубины груди. Меня, конечно, не пытались убить, как случилось недавно с братиком... Но и травм хватило с лихвой. Кто-то жалел меня тогда? Кто-то давал мне выдохнуть, выплеснуть свои эмоции? Нет. Всем было плевать. Мама... она выбрала самый простой путь — закрыть глаза, сделать вид, что проблем нет. Вместо того чтобы стать для меня опорой, она стала стеной, большой и непроходимой. Стоило мне выговориться Дэвиду, как я почувствовала — даже не видя его лица — как оно нахмурилось. Этот едва уловимый холодок в воздухе выдал его неодобрение методов мамы. И вдруг в груди зародилось странное, тёплое чувство: я не одна. Здесь, рядом с дедушкой, возможно, я действительно нашла единомышленника. Того, кто не станет закрывать глаза и отмахиваться. Он и бабушка... Они принимают меня со всеми моими колючками, с угрюмым характером и вечной тенью на лице. И чем чаще я вспоминаю дни, проведённые с ними, тем яснее становится — там мне было лучше. Там я могу быть собой, не опасаясь, что каждое слово обернётся в новый повод для ссоры или упрёка. Иногда я ловила себя на мысли: лучше бы я осталась с ними. Видела бы маму лишь мимолетом, пару часов в день. Вместо истерик Малкольна — крикливый, но добродушный Ноа. Вместо вечного напряжения — домашний уют, запах свежей выпечки и чувство безопасности. Да, их идиллия порой кажется мне приторной, словно застрявший в зубах кусочек карамели. Но, если честно, это была та самая сладость, к которой, оказывается, душа всё-таки тянулась. Это было полное противоречие Нетландии, моему внутреннему хаосу и любви к свободе... Но сердце упрямо трепетало, признаваясь в том, чего разум никак не хотел принять. Возможно, я бы и позволила себе на время забыть обо всех этих терзающих мыслях, если бы не одно "но" — пришло время возвращаться туда, что с натяжкой можно назвать домом. Лёгкий, но уверенный стук костяшками пальцев в дверь прервал наш разговор с дедушкой, как нож по натянутой струне. Я тут же насторожилась, словно зверёк, учуявший хищника. И прежде чем услышать голос, я уже знала — мамин парфюм, этот терпкий, до боли знакомый аромат, наполнил комнату быстрее слов. — Туки-туки, можно? — раздался её игривый голосок, как всегда легкомысленный и слишком неуместный в этом мрачном мире, полном моих страхов и подозрений. Мама выглянула из-за двери с той самой улыбкой, что когда-то казалась мне тёплой, а теперь лишь напоминает о холодных стенах нашего "дома". Я не могу сказать, что видеть её мне неприятно... Но и радости в груди не вспыхнуло. Возвращаться в этот ледяной особняк, где каждое слово эхом отдается подозрением и недосказанностью, совсем не хочется. Там нет уюта, нет тепла — только вечная тень, нависающая надо мной. Моя улыбка получилась натянутой, словно маска, к которой я давно привыкла. Я слишком хорошо знаю, как играть роль "дочери, которая рада видеть маму". Не хватало ещё, чтобы она заподозрила что-то неладное. Пусть думает, что всё хорошо. Пусть верит в эту иллюзию. Но сердце стучит всё громче. Вот он — момент истины. Сейчас я увижу. Услышу. Пойму: та ли мама ведьма, что купила душу Киллиана? Или мои худшие страхи — лишь плод воспалённого воображения? Хотя... Может ли быть что-то хуже, чем осознание того, что твоя мать учится у тёмного мага? Что она, возможно, уже давно переступила ту черту, за которой не бывает света? На этом рубеже можно смело хоронить все воспоминания о той женщине, которая когда-то держала меня за руку и пела колыбельные. -О-о-о, Анника... — протянул Дэвид, и по его интонации я сразу уловила фальшивую доброжелательность. За внешней улыбкой явно скрывались холодные, почти стальные нотки серьёзности. Что ж, возможно, всё дело в тех самых документах, о которых он думал последние полчаса. — А мы вот как раз с Эммой обсуждали, как было бы прекрасно нам вчетвером выбраться в лес, к местному каналу. Слышу, как дедушка поднимается на ноги, и по лёгкому шороху бумаги понимаю —ищет что-то на столе. Видимо, именно сейчас он решил извлечь те самые злополучные документы. Шуршание страниц звучит для меня, как набат, подчеркивая, что время неумолимо движется к решающему моменту. Сердце бешено колотится в груди, отбивая нестройную чечётку, будто предупреждая: сейчас или никогда. Мне предстоит привести свой план в действие — хотя бы мельком увидеть содержимое этих бумаг. Если не получится сделать это здесь и сейчас, придётся идти на крайние меры — проникнуть в мамин кабинет, за ту самую дверь, за которой она так любит от нас скрываться, погружаясь в свои тайны. Но, как бы ни хотелось сосредоточиться на одной проблеме, сердце моё сжимается совсем по другой причине. Хэндли. Его присутствие словно занозой сидит в мыслях. Я ощущаю его взгляд, даже не видя его. Чувствую, как между нами по-прежнему натянута невидимая нить — воспоминания о разговоре,  с трепетом в сердце страшась, что вот-вот услышу голос парня. Я слышу, как он начинает двигаться, шум его шагов становится ближе — наверняка Хэндли подошёл, чтобы получше рассмотреть маму. В этот момент всё внутри болезненно сжалось в тугой узел, сердце замерло в ожидании. Я напряжённо ловлю каждый звук, опасаясь, что он вот-вот заговорит, нарушив хрупкое равновесие момента. Всё идёт именно так, как мы и планировали, как тщательно обговаривали заранее... Но это не делает ситуацию менее тревожной. -Четвером? — с лёгким удивлением переспросила мама, осторожно цокая каблуками, приближаясь к нам. В её голосе слышится настороженность, словно она пытается понять, где именно кроется подвох в этом невинном предложении. — Да, мама, — мягко вмешиваюсь в разговор, ловко перехватывая внимание на себя. Одновременно этот ответ был не просто для неё — он был и для Хэндли. Пусть слышит, кто стоит перед ним. Пусть понимает, насколько мне важен любой его сигнал, если вдруг подтвердится моя худшая догадка, если именно мама заключила ту самую сделку с Киллианом. Но её молчание только сильнее сжимает моё сердце ледяной рукой тревоги.— Свежий воздух леса пойдёт мне на пользу. Там не так солнечно, значит и для моих глаз это будет безопаснее, — продолжаю спокойно, стараясь не выдать внутреннего напряжения. — Только я, дедушка, бабушка и Ноа. Пальцами нащупываю на столе свои солнцезащитные очки и, надев их, позволяю себе короткий взгляд сквозь призму магии. Всего мгновение — и я вижу, как мамино лицо искажается от недовольства, которое она так старательно пытается скрыть, бросая косой взгляд в сторону Дэвида. Конечно, ей явно не по душе эта идея, и по напряжённым линиям её лица это читается куда лучше любых слов. — Ну что ж... — сдержанно произносит она, явно подавляя раздражение, но я слишком хорошо знаю её интонации, чтобы не услышать скрытую сталь за этой внешней мягкостью. — Идея хорошая... Но как насчёт Малкольна? Он ведь может расстроиться, если его не возьмёте. Я невольно сжимаю губы. Конечно, мама найдёт повод, чтобы всё усложнить. -Пусть сначала научится вести себя в общ... — Эмма, пожалуйста, — мягко, но с лёгкой настойчивостью перебивает меня дедушка. Его тон — не упрёк, скорее напоминание о том, что сейчас не время для колкостей. Я лишь фыркаю, прекрасно понимая, что очередное язвительное замечание ничего не изменит. Лучше уж предоставить слово Дэвиду, он умеет доносить истину куда деликатнее, чем я.— Идёмте, я вас проведу до машины и заодно обсудим это, — продолжает он уже спокойнее, протягивая мне руку. Я принимаю её, позволяя себе опереться на него, чувствуя, как мама сдержанно вздыхает позади нас. Явно ждёт момента, когда сможет поговорить с Дэвидом наедине, без моих ушей. Крепче сжав дедушкину ладонь, я медленно поднимаюсь и, делая шаг за шагом к выходу, стараюсь отвлечься от мыслей... Но мир буквально взрывается от неожиданного крика: — Шеф! Я вспомнил! - Голос Хэндли звучит, как гром среди ясного неба. Моё сердце на секунду замирает, а ноги предательски подкашиваются. Я едва удерживаюсь на ногах, вцепляясь в руку Дэвида так, будто от этого зависит моя жизнь. Всё вокруг будто меркнет, звук стука моего сердца перекрывает реальность.— Я... Я боялся говорить, но я обычный сирота! — Хэндли выпаливает всё на одном дыхании, голос дрожит, но звучит уверенно. — Почти ничего не помню о своей жизни до нашествия чудовищ. Потерял память... Поэтому и молчал, не знал, что сказать! Каюсь, да, я действительно пошёл в магазин с не самыми чистыми намерениями... Голод заставляет делать глупости... Тишина, тяжёлая и вязкая, накрывает нас всех, как плотное одеяло. Я стою, не в силах вымолвить ни слова, боясь даже дышать. Мама, я уверена, не понимает, к чему этот внезапный монолог — ведь ей известно, кто он на самом деле. А Дэвид... Он явно сбит с толку, пытаясь осмыслить, что же подтолкнуло парня на такую откровенность после столь долгого молчания. Проходит, наверное, минута, прежде чем дедушка негромко кашляет, разрывая повисшее напряжение. — Отлично, — неловко произносит Дэвид, явно не зная, какие слова подобрать. — Мы тогда поговорим, как только я вернусь. - Обращаясь к заключённому. Я чувствую, как моё сердце постепенно возвращается к привычному ритму, но в голове по-прежнему гулко отдается голос Хэндли. Отвечая это, Дэвид, заботливо поддерживая меня, уверенно направил нас к выходу. Я слышу, как он передал маме папку с документами — жест молчаливый, но красноречивый: сейчас у него важнее задача — быть моей опорой. Мы молча идём по коридору до парковки, каждый утонув в собственных мыслях. Тишина между нами не была неловкой — она была тяжёлой, наполненной размышлениями и тревогами. Я же и вовсе будто выпала из реальности, как призрак, безвольно плывущий рядом с дедом. Я давно подозревала, но когда догадки обретают форму реальности — это бьёт куда больнее, чем ожидала. Осознание того, что мне придётся выступить против матери, словно холодный нож вошло в грудь. Я уже чувствую, как пламя её гнева вспыхнет, стоит мне только сделать первый неверный шаг. И что самое страшное — я знаю, она поймёт сразу. Мама всегда была проницательной, а теперь, когда магия стала её оружием, шансов скрыться у меня почти нет. Я попыталась заглушить боль в сердце, будто закутав его в ледяной кокон, и сосредоточиться на стратегии. Мельтешащие в голове мысли складываются в хаотичные планы, но каждый из них рушился, как карточный домик. Помочь Киллиану освободиться — слишком рискованно. В ситуации, когда Аврора уже полгорода успела убедить, что я — источник всех бед, появление некой "неизвестной ведьмы", избавляющей капитана от контракта, будет слишком явным намёком. Мама сложит два и два быстрее, чем я успею что-либо предпринять. Особенность моего сердца — не секрет для неё. Она знает, как отличить мой след. И если я сделаю ошибку, маски сброшены, и тогда мне уже не скрыться... Если всё именно так, как я думаю, действовать придётся предельно осторожно и только через Хэндли. Корабль — табу. Киллиан в ловушке контракта, и стоит маме лишь захотеть — капитан выдаст все мои секреты, даже если сам этого не захочет. Лгать ей бессмысленно — магия вытянет из него правду, как кровь из открытой раны. Оставался единственный разумный выход — организовать случайную встречу. Всё должно выглядеть так, будто Хэндли сам меня нашёл. Лучше даже не одного его, а с русалочками. Пусть он "вспомнит" меня, подслушает случайный разговор с дедушкой и «догадается», что я часто бываю в "Сахарном мороженом". А туда уже, по доброте душевной, порекомендует русалкам заглянуть, прихватив тот самый подарок от Пэна. Если Антон случайно окажется там же, то его открытое сердце само подскажет великану, как найти общий язык с девочками с острова. Он поведает им о здешних правилах, может обмолвится обо мне. Всё должно выглядеть, как череда совпадений, будто сама судьба расставила фигуры на шахматной доске. А по факту — это я аккуратно двинула первую пешку. План пока сырой, набросок на клочке сознания, но в нём есть потенциал. Главное — не спешить. Плавно подтолкнуть события, спрятав руку за спиной, чтобы никто не заподозрил, кто именно дергает за ниточки. Когда мы наконец добрались до машины, меня, как хрупкую фарфоровую куклу, усадили на переднее сиденье. Ремень безопасности защёлкнулся с характерным щелчком, словно запечатывая меня в этой коробке реальности. Мама молча захлопнула дверь, не оставляя мне даже призрачной надежды заглянуть в папку с документами — она держит её крепко при себе, будто это нечто куда более ценное, чем просто бумажки. Вопросы откладываются. Теперь у меня есть план, а значит и цель. Осталось только дождаться нужного момента, чтобы снова тихо подвинуть судьбу в нужную мне сторону. Но теперь мне уже совсем не до этих документов. За закрытой дверью я отчётливо слышу, как разгорается ссора между мамой и Дэвидом. Голоса приглушённые, но я без труда улавливаю интонации — больше говорит мама, и её голос полон ярости. Она буквально сверкает гневом, обвиняя Дэвида в том, что он слишком резко реагирует на мои жалобы, что он делает из мухи слона и слишком явно выделяет меня среди детей. Её слова звучат как обвинительный приговор — мол, нельзя так различать детей, это несправедливо. Мама едва сдерживается, чтобы не сорваться в рычание, в то время как Дэвид, напротив, старается сохранять спокойствие, хотя я слышу, как в его голосе проступает усталость. Он спокойно напоминает ей, что уже давно говорил обратить внимание на поведение Малкольна, что это не просто детские шалости, а нечто большее. Но в ответ он получает ледяной укол: чтобы он не смел лезть в её семью и лучше бы смотрел за своей. Разговор заканчивается резко, словно удар плетью, когда мама бросает фразу о том, чтобы Дэвид лучше сосредоточился на грядущем совете. И всё — я слышу, как каблуки агрессивно застучали по асфальту, обходя машину. Я лишь успеваю поднять голову, чувствуя, как внутри кольнуло сожаление о том, что не попрощалась с дедушкой. Сквозь мутное зрение, темносолнечных очков, различаю его силуэт дедушки по ту сторону окна. Хотелось бы сказать ему спасибо за это простое, но тёплое чаепитие — редкий островок спокойствия среди бушующего моря проблем. Мысленно усмехаюсь: "Ну, до чая Антона, конечно, далеко", — и эта ироничная мысль рождает на моём лице едва заметную, мимолётную улыбку. Пусть и на мгновение, но сердце согревается воспоминанием о тех редких моментах уюта, которые мне довелось испытать. Мама угрюмо усаживается на водительское сиденье, громко хлопнув дверью, словно в этом жесте можно выразить всё её раздражение. Она молча наклоняется в мою сторону, и, не глядя, швыряет папку с документами на заднее сиденье, словно сбрасывая с себя лишний груз. Двигатель авто тут же взрывается гулом, и, не дав машине и секунды разогрева, мама резко жмёт на газ. Шины визжат в знак протеста, а меня буквально вдавливает в кресло от такого старта. В салоне воцаряется тяжёлое, почти осязаемое молчание. Напряжение витает в воздухе, словно гроза, готовая разразиться в любую секунду. Я прекрасно понимаю, что мама кипит от злости — разговор с Дэвидом её задел. Она всегда ненавидела, когда кто-то пытался указывать ей, как воспитывать детей. Особенно, если это касается Малкольна. Поэтому её гнев сейчас — не просто раздражение, это гордость, уязвлённая до глубины души. А я... я витаю где-то далеко отсюда, мыслями возвращаясь к Хэндли. Казалось бы, чего мне удивляться? Я ведь уже давно подозревала, что мама замешана в этом. Но когда догадки стали реальностью — это всё равно ударило сильнее, чем я могла ожидать. Сделка на душу. Мама... словно из сказок о демонах, что торгуют человеческими судьбами. Я не знаю, зачем она это сделала и что ей понадобилось взамен. Но ясно одно — теперь за ней нужен глаз да глаз. Мне нужен способ быть в курсе её планов, слышать и видеть то, что она так тщательно скрывает. Тень... Да, как у Питера. Тень, что всегда рядом. Незримый шпион, которого невозможно заметить. Это должно стать моей целью. Но пока я строю эти планы, в голове вдруг всплывает одна мысль. Мама знает, кто такие пираты. Она знает, что Хэндли из Нетландии. Значит, мои вопросы не вызовут подозрений. Это будет выглядеть естественно — обычное любопытство. Но для меня это не просто вопросы. Это проверка. Скажет ли мама правду? Или снова выберет ложь, как тогда... в её сне. Я делаю вид, что просто хочу завести безобидный разговор, но внутри всё сжимается от ожидания её ответа. — Я слышала, тот голос за решёткой у дедушки... он ведь совсем молодой? Это мальчик? - произношу спокойно, почти равнодушно, хотя сердце уже стучит в висках, сливаясь с ритмом мотора. — Какая тебе разница? — зло спрашивает она, словно мой вопрос был не невинным любопытством, а попыткой ткнуть её в самое больное место. Любой другой давно бы замолк, сжавшись в кресле, дав дороге поглотить остатки разговора. Но не я. Я вижу перед собой льва — если и есть шанс что-то узнать, то он именно в том, чтобы лезть прямо в пасть этого зверя.  И я это сделаю — В Нетландии, ещё очень давно... я дружила с мальчиком, — продолжаю я, будто не заметив её тона, выдерживая ровный голос, — Он был потеряшкой. Поверил одной девчонке, попал в беду и... Пэн его изгнал. В ту ночь он поседел. У него не осталось выбора, как примкнуть к пиратам. - Я ощущаю, как каждое моё слово натягивает струну между нами до предела.— А теперь, — делаю вид, что задумчиво смотрю в окно, — я слышала, что в городе появился пиратский корабль... и голос за решёткой слишком уж знаком. Но ответ мамы обрушивается, как ледяной водопад, мгновенно обрывая мои мысли: — Нет, Эмма. Это точно не твой знакомый. — Она чеканит каждое слово с холодной уверенностью, будто остриём кинжала прорезает воздух между нами.Её голос, стальной, непреклонный. И я чувствую, как невидимые ледяные стрелы вонзаются в грудь, одну за другой. Ложь. Я слышу её в каждой ноте, я вижу её между строк. Но мама, не дрогнув, продолжает:— Этот парень совсем не похож на пирата. А волосы у него каштановые. Сдавленный ком в горле становится тяжёлым грузом. Вот так просто — ложь, поданная с таким хладнокровием, что любому другому этого было бы достаточно. Но не мне. Я знаю правду. И оттого ещё больнее. Словно каждый наш разговор теперь — это поле битвы, где мама уже не пытается подбирать слова. Видно, что нервы у неё натянуты до предела, и каждая мелочь способна взорвать эту пороховую бочку. Но хуже всего — это не грубость. Хуже — ложь, которая льётся так легко и привычно, будто стала частью её дыхания. С каждым новым словом я чувствую, как между нами возводится стена — высокая, ледяная, не поддающаяся разрушению ни словом, ни доверием. Всё, что когда-то связывало нас, теперь трещит по швам, и я понимаю — назад дороги нет. Моё сердце сжимается от неприятного предчувствия. Мурашки пробегают по коже, оставляя после себя холод, не связанный с температурой воздуха. Я всё яснее осознаю: день, когда моя тайна всплывёт наружу — неизбежен. И тогда мне придётся сделать выбор. Встать против собственной матери. Горькая ирония судьбы — даже обладая силой, я не уверена, что смогу её использовать, если передо мной окажется она. Как поднять руку на ту, чьё лицо — первое, что ты запомнила в жизни? Но вот она... Я не уверена, что мама задастся тем же вопросом. Её принципы давно смешались с амбициями и страхом потерять контроль. И это знание холодит кровь сильнее любого заклинания — Так значит, я никуда не поеду с дедушкой и бабушкой? Нарушаю напряжённую тишину, бросая очередной вопрос, чувствуя, как мама буквально не кипит от злости после разговора с Дэвидом. — Ты подслушивала разговор? — её голос  как натянутый канат, готовый лопнуть в любую секунду. — Преимущество слепоты, — чеканю в ответ, и слышу в ответ только усталый, тяжёлый вздох. — Мне жаль, но это неправильно-брать кого-то одного, — мама старается звучать мягче, пытаясь скрыть бушующую внутри бурю. — Мы все вместе поедем в лес на выходных. Отдохнём от суеты. Семьёй. — Но я не хочу так! — срываюсь я, чувствуя, как внутри загорается пожар. — Ты же сама видишь, как мерзко ведёт себя Малкольн! Я не хочу с ним никуда ехать! Мы уже договорились с дедушкой и бабушкой! Ты же видишь, что не только я недовольна его поведением! — Эмма, — голос матери окрашен в терпеливое раздражение, словно она объясняет очевидное глупому ребёнку. — Мы все многое пережили. Сейчас тяжёлый период. Нам, взрослым, проще справляться, а Малкольн, он... Он маленький, он так самовыражается. Со временем это пройдёт. Её слова режут слух. Я демонстративно фыркаю, скрещивая руки на груди, отворачиваясь к окну. — Когда я самовыражалась, ты мне сломала нос, — тихо бурчу, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Что, прости? — моментально вспыхивает мама. Я резко оборачиваюсь, зло глядя на неё: — Говорю, когда я самовыражалась, ты мне сломала нос! Ты даже не пыталась мне помочь! Тебя не было рядом! Даже к психологу не записала, пока я была мячиком между тобой и папой! -Не повышай на меня тон! - Туту же воскрикнула мама на меня. - Ты сама виновата, что довела меня до этого! Ты знаешь ли тоже была не самой послушной! Тебе что не скажи ты сразу фыркала убегая с дома! Я всего-то пытаюсь тебя защитить! Вас всех! - Всё больше повышая на меня голос на меня кричит она. Я чувствую как машина сбавляет ход, она паркуется к обочине и судя по всему, для того, чтобы завелась другая машина - мама, которая теперь в своем монологе не собирается сбавлять обороты. - Ты должна мне быть более благодарной! С момента, как я выписала я делаю ВСЁ! Всё! Только для тебя и Малольна! Да я чуть душу Голду не продала ради того, чтобы тебя спаси с этого острова! -Окончательнно припарковав машину у обочины, она тыкнула меня пальцем в плечо, от чего я едва не впечатываюсь в дверь позади меня. -Всё что у тебя сейчас есть это благодаря мне! Все твои вещи! -Перечисливые всё, что она мне "дала", тыкает в меня пальцем едва только не оставляя синяк на том месте. - Лекарства! Терапия! Едва! Это всё только благодаря мне! Как мячь пинали? Да я старалась вам быть за отца и мать! Скажи ещё жизнь всю тебе полом... -Не от хорошей же жизни я попала в Нетландию! - Тут же в ответ вякаю ей я, от чего мама ошалев на минуту замолкла. Но я то теперь тоже не хочу молчать, эти все годовые обиды, которые я как думала забылись, спрятавшись под семью замками вырываются наружу. Внутри всё бурлит, кипит. Уверенна, что когда я остыну пожалею, но после всех её сказанных мне слов, я не могу промолчать. - Лучше остров с дикарями чем такая семья! Мои слова звучат словно сильная пощёчина, от чего мама на мгновение замолкает. В машине повисла напряжённая тишина. Кажется что если я только протяну руку, смогу его ощутить. -Остров с дикарями говоришь?! Да лучше бы ты и правда осталась с этим подонком если так хотела хорошей жизни! Её слова ранят не меньше, но сквозь тёмные линзы очков, я вижу странное движение. Словно в змедленной сьемке, я понимаю, что она поднимает руку в вверх, словно как для удара. И в этот момент внутри меня словно что-то щелкает, понимая, что я могла бы не просто защититься, а и дать сдачу, но только не против мамы. Я никогда не смогу ничего плохого сделать маме. ДАже если это в целях самооборонны. Удар не заставляет себя долго ждать. ПОщёчина резкая, звонкая, обжигающая тут же ставила мою голову провернуться в сторону, от чего с тела даже слетели очки, упав на пол. Щека тут же вспыхнула жаром, в глазах защипало, но всё это - ничто по сравнению с тем, что произошло через долю секунды. По телу прошёлся разряд - будто внутри меня разом вспыхнула сеть из раскалённых нитей. Жгучая, неземная боль пронесла от шеи до кончиков пальцев, сковав дыхание. Я инстинктивно дернулась, пытаясь сбросить этот чужой огонь с себя, но он не исчез - он пренадлежал ей. От бессилия, что либо сделать я закричала не жалея связок, дёргаясь от боли. Мир начал плыть. Звуки растворились в звоне. Голова как у сломанной куклы пала на плечо, и я почвствовала, как мир блекнет. Последнее что я увидела - как мама крича моё имя, хватает меня за плечи тормоша, с какой-то просьбой чтобы я не закрывала глаза. А потом- темнота.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾ 

Осознание приходит слишком поздно. Ледяная дрожь медленно охватывает руки, проникая в самое сердце, пока дыхание становится тяжелым, неровным. Анника, застыв, с ужасом смотрит на безжизненное тело собственной дочери, не в силах поверить в то, что только что произошло. В ушах всё ещё эхом звучит крик Эммы — пронзительный, полный боли и страха. Лицо девочки, искажённое в последний момент, перед тем как тьма накрыла её сознание, навсегда отпечатывается в памяти матери. Горячие слёзы стремительно скатываются по щекам, обжигая кожу, но Анника не чувствует ничего, кроме сковывающего ужаса. Тело Эммы лежит неподвижно. Ни единого движения. Ни звука. Время, казалось, застыло, и теперь весь мир сжался до одного-единственного взгляда на дочь, чьё сердце может уже не биться. Анника боится дышать, боится сделать хоть шаг — словно любое движение разрушит хрупкую надежду на то, что всё это ошибка, что сейчас Эмма откроет глаза, скажет что-то колкое, как всегда... Но нет. Всё, что ещё секунду назад было наполнено яростью и обидами, рассыпалось в прах. Магия... Проклятая магия, что таилась внутри, вырвалась наружу, воспользовавшись её гневом, её болью. Она всегда знала, что эмоции — худший спутник для волшебства, но не смогла удержать этот бурлящий поток. Теперь же, стоя перед страшной правдой, Анника понимает: никакие слова, никакие оправдания не вернут назад то, что отняла неконтролируемая вспышка силы. -Эмма, прости... — голос Анники дрожит, срывается на шёпот, будто каждое слово даётся ей через тернии боли. — Доченька моя, пожалуйста, прости меня... — Слёзы катятся по щекам, не спрашивая разрешения, обжигая кожу горячими дорожками. Дрожащими руками она осторожно прижимает безвольно склонённую голову Эммы к своей груди, будто надеется согреть её своим сердцем, своим дыханием, своей любовью, которой всегда было так много, но которую она не умела показывать иначе, кроме как через страх и контроль.— Прости меня... Я не хотела... Я никогда не хотела этого... — шепчет она, потерянно глядя в пустоту, словно ожидая, что ответ придёт из ниоткуда, что время повернётся вспять. — Прости меня, девочка моя... Я люблю тебя... Прости... Прости... Слова срываются с губ снова и снова, становясь мантрой, бессмысленным лепетом матери, потерявшей себя в этом кошмаре. Голова отказывается работать, мысли путаются, и единственное, за что она цепляется — это едва заметное движение. Да, она дышит. Анника вцепляется в эту мысль, как утопающий в спасательный круг. Она просто спит... Да, это всё — просто сон. Эмма откроет глаза, посмотрит на неё с той самой своей упрямой искрой в глазах, бросит колкое слово, как всегда. Они посмеются, поговорят... Всё будет как прежде. Должно быть как прежде... Но где-то глубоко внутри уже поселился холодок — понимание, что после этого ничего прежнего уже не будет. Но как бы Анника ни пыталась себя убедить, что это всего лишь сон, что Эмма просто устала и скоро откроет глаза — разум предательски подсовывает ей воспоминания, от которых внутри всё сжимается в холодный комок. Перед её мысленным взором снова и снова вспыхивают образы больничной палаты: бледное, безжизненное лицо дочери, холод рук, которые не сжимают в ответ... Голоса врачей, беспощадно ровные и отрешённые, когда даже родный отец говорил: «Она больше не проснётся...» Анника резко прикусывает губу до крови, стараясь заглушить подступающий крик. Веки сжимаются, словно это способ удержать боль внутри, но трепетная дрожь выдаёт её с головой. Нет... не сейчас... Не снова... Она отчаянно вцепляется пальцами в плечи дочери, будто сила её любви может вытянуть Эмму обратно, в реальность. Сердце разрывается между паникой и тем наигранным оптимизмом, за который она цепляется, как за последнюю соломинку. Как бы только она не отрицала свою причастность к тому, что сейчас происходит с дочерью, ладонь безжалостно жжет, являясь беспощадным напоминанием. "Я обещала..." — эта мысль звучит громче всего. Обещание, которое она дала себе, когда впервые увидела свою девочку в коме: «Я сделаю всё, чтобы защитить вас. Любой ценой.» И теперь Анника знает — отступать некуда. Даже если бы она захотела сбежать с детьми, сорваться с места и скрыться от этого проклятого города, её бы не отпустили. Эти твари уже вцепились в них мёртвой хваткой. А за стенами Сторибрука — ещё большая неизвестность и опасность. Страшно признаться самой себе, но она понимает: магия стала их якорем и их клеткой одновременно. Без неё — смерть, с ней — вечная игра на грани. Эмма держится только потому, что Сторибрук насыщен чарами. Её сердце, её дар — это не спасение, это зависимость, проклятое лекарство, без которого дочь завянет, стоит им только сделать шаг за пределы этой ловушки. И Анника впервые осознаёт до конца: их свобода теперь измеряется силой их магии. Только магия может защитить, исцелить, удержать от гибели. Но в этой же магии — их слабость. «Бороться... до последнего. Ради Эммы. Ради Малкольна. Ради обещания.» — сжимая в объятиях безжизненное тело дочери, Анника делает свой выбор вновь. Слёзы текут по щекам, но в глазах женщины вспыхивает холодное, решительное пламя. Если судьба решила сыграть с ней в эту игру — она не проиграет. — Прости меня, пожалуйста... Я не хотела... Я больше никогда не буду, прости меня, драгоценная моя девочка... — шепчет Анника, не замечая, как горячие слёзы беспрерывно скользят по щекам. Дрожащей ладонью она гладит мягкие волосы дочери, утыкаясь губами в её макушку, словно пытаясь вдохнуть хоть крупицу жизни, тепла. — Просыпайся, прошу тебя... Поговори со мной... Не молчи... Эмма... Эмма! Имя, сорвавшееся с губ, звучит как заклинание, но чуда не происходит. Анника, срываясь на крик, трясёт дочь за плечи, а та остаётся безжизненно-послушной куклой — как тогда, в больнице. Холод медленно разливается по венам, цепенея в костях, стирая границы между прошлым и настоящим. В памяти всплывают те проклятые дни — нескончаемые слёзы у больничной койки, бессонные ночи, когда она укачивала плачущего Малкольна, сама задыхаясь от безысходности. И вот снова... Снова это мёртвое безмолвие, где каждое движение дочери — лишь слабое покачивание головы в такт её судорожным попыткам встряхнуть её, вернуть к жизни. В голову врывается страшная мысль: Эмма вновь погружена в смертельный сон. Паника сковывает грудь, дыхание становится рваным, но Анника лихорадочно пытается себя переубедить — она дышит, значит, она жива. Она просто спит... Но чтобы развеять этот обманчивый мираж надежды, дрожащими руками Анника осторожно укладывает голову дочери себе на плечо и другой рукой приподнимает её веко. Золотые зрачки. Как ножом по сердцу. Тот самый холод впивается в сердце ледяными иглами. Магия. Проклятая магия, что спасает, но одновременно пугает до дрожи. Вместо благодарности — ужас, парализующий сознание. Реджина предупреждала: магия Эммы срабатывает как последний страж её жизни. В прошлый раз это запустило сердце... Но сейчас? Неужели опять? И, что страшнее всего, — из-за неё самой. — Нет... — еле слышно вырывается из её губ. — Я же мама... Я не могла... Но времени на сожаления нет. Если магия вновь встала на защиту, значит, угроза реальна. Значит, нужно действовать. Выхватывая сумку, зажатую между собой и дверцей машины, Анника судорожно листает контакты. Пальцы дрожат, сердце гремит в ушах, заглушая здравый смысл. Палец замирает на имени Реджины. Но страх одерживает верх. Последний раз это стоило ей почти всего. Рисковать больше нельзя. Стиснув зубы, она пролистывает список ниже и, не давая себе времени на раздумья, нажимает на нужное имя. Телефон, дрожащий в её ладони, подносится к уху. Гудки. Один... второй... каждый из них — словно вечность, в которой она утопает, поглядывая на бездвижное лицо дочери. Почему она не просыпается? Почему снова эти зрачки? Что я наделала?.. Когда кажется, что надежда вот-вот оборвётся вместе с последним гудком, в трубке раздаётся холодное, отстранённое: — Слушаю. Один этот голос, полный равнодушия, вгоняет в дрожь, но именно он — её последняя надежда. — Мистер Голд... — голос Анники срывается, застревая в горле комом. Только теперь она осознаёт, что истерика накрыла её с головой.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾ 

С момента моей последней встречи с мамой прошло — и не передать, сколько — дней, а может, уже и недель. Мы больше не виделись с того самого дня: она просто взяла и покинула город. Но вот-вот ей предстоит вернуться, ведь накануне должен состояться тот самый совет, к которому она так стремится. Пытались ли мы хоть как-то обсудить то, что произошло в машине? Нет. Мама даже не позвонила — просто взяла и оставила нас на Нэда. Без объяснений, без какой-либо причины. И сколько бы мы с Малкольном ни пытались выспросить у Нэда, в чём дело — он не раскрывает тайны. Не то чтобы я как-либо скучала по маме... Меня волнует — что происходило спустя сутки? После того, как мама меня ударила, я никогда не забуду ту боль, что пронзила меня в тот момент. Нет, не от магии — от осознания того, что даже от мамы мне теперь придётся защищаться. Вот только вся беда в том, что я не смогу. Рука у меня не поднимается, не то что мысли бы пробежались. От этого мной овладевает страх, а сердце лишь громче вопит от боли, не желая принимать ту болезненную реальность, в которой мы оказались. Моментами оно меня так бесит — это сердце — со всеми теми чувствами, которые оно заставляет меня испытывать, что я всё чаще ловлю себя на мысли: мне было бы в разы легче, если бы я лишилась его, выбросив куда-то далеко и надолго. Прислушиваясь только к словам холодного разума и твёрдого плана. Но, несмотря на эти травмирующие события, я отчётливо помню: как только провалилась в темноту, сразу осознала — это не просто сон. Это был кошмар, искусно сотканный из моих самых жутких воспоминаний. Пылающая комната, в которой стены будто сжимались, заставляя меня снова и снова проживать те проклятые дни под гнётом Аделль... и, что было хуже всего, под взглядом Роберта. Того самого, кого я уже давно похоронила в своей памяти, считая мёртвым. По телу пробежали мурашки, стоит лишь на миг позволить себе вернуться в ту атмосферу удушающего страха и беспомощности. Я помню, как огонь лизал воздух вокруг меня, как жар сдавливал грудь, и каждое мгновение могло стать последним. Если бы не моя магия — я бы сгорела там дотла, без шанса на спасение. Только инстинкт самосохранения и вспыхнувшая защита удержали меня на грани. И нет никаких сомнений — это была она. Мама. Этот кошмар не родился сам по себе. Она тогда что-то сказала мне... что-то ядовитое, словно нашёптанное сквозь треск пламени. Слова о том, что мне стоит остаться с папой, держаться его стороны. Ну что ж... Я осталась. Как и велено. Вот только самое странное — этот кошмар закончился. По ощущениям, ему не было ни конца ни края, но потом я всё-таки проснулась. В своей комнате. В постели, словно ничего и не было. Только позже я поняла, что пока я была в том кошмаре, прошли сутки. Я буквально спала день. А что было после этого дня — не знаю. Нэд, как и ожидалось, защищает маму, присматривая за нами. Нет, действительно присматривая за нами. Амелия приходит только затем, чтобы побыть с Малкольмом, пока он сам возит меня на все эти терапии, обращаясь со мной, словно я хрустальная. Стоит ли говорить о том, что никакая поездка на лесной канал так и не состоялась? С того момента я даже ничего не слышала о дедушке с бабушкой, и несложно догадаться, чьих это рук дело. Так даже лучше — не буду пудрить себе голову глупыми мыслями о семье и гармонии. Главное — сосредоточиться на моем плане: Малефисента.Найти фею с Острова.Встреча с Хэндли.мама И вот к этому плану добавился ещё один, теперь уже пятый пункт — узнать, что же произошло, пока я мучилась в кошмаре. Спрашивать смысла нет — правду от меня скроют. Поэтому я решаюсь на отчаянный шаг — проникнуть в мамины воспоминания и увидеть всё своими глазами. Я хочу знать, что случилось. Узнала ли она о моих способностях? Стоит ли воспринимать это её затишье как тишину перед бурей? К слову, про документы я так ничего и не узнала, а мамин кабинет едва ли не под семью замками закрыт. Я уже как-то пыталась туда проникнуть, телепортировавшись, но он был пуст. Мама, скорее всего, забрала все бумаги с собой. Разочаровываться не стоит — моё тело уже почти окрепло. Наконец-то могу передвигаться сама, пусть и не на большие расстояния. Всё ещё слаба. А зрение... оно стало только хуже. Нетрудно понять, какие события к этому привели. Но мамы сейчас нет, и я собираюсь использовать это по максимуму. Тёплый вечерний ветер окутывает меня, пытаясь пробраться под мой плед, чтобы заставить продрогнуть. А я, несмотря на стремительно ухудшающуюся погоду, продолжаю сидеть в садовом кресле, слушая оставленный рядом телефон, где открыто видео на YouTube — криминалистические истории или те самые айсберги Диснея. Интересно, конечно, слушать, но мысли всё равно уносят меня далеко. Взгляд рассеивается, шум видео уходит на второй план, и куда приятнее становится ловить отдалённое щебетание диких птиц из леса. В Нетландии я едва не повесилась от отчаяния, потеряв зрение, а здесь это стало почти наградой. Не видеть этот город. И пусть я ненавижу сам дом, мне нравится, что мы далеко от цивилизации, где можно слушать звуки природы, словно вновь оказавшись в Нетландии. Это приятно. Вот только это уже не та Нетландия. Это моя Нетландия — где я одна. В своём мире. Но в любом мире найдутся нарушители. Здесь — тоже. Я давно слышала, как к нашему дому подъехала машина — Элла привезла Томаса в гости. Как и полагается, Томас спросил разрешение у Нэда, тот спросил у меня, а я ответила безразличным согласием. Теперь жду, когда он появится на горизонте. А пока я продолжаю думать о подарке от Пэна. Даже не допускаю мысли, что это может быть что-то приятное, или что он попытался объясниться этим подарком. Оправдаться? Нет. Даже думать об этом не собираюсь. Этот последний кусок дерьма ещё до того, как сослать меня с Острова, уже всё спланировал — знал, куда отправлюсь я, пираты, и был уверен, что мы встретимся. Значит, его послание — часть плана. Думаю, Пэн предполагал, что я могла выжить после его заподни, и дал пиратам это послание, чтобы оно добило меня. Но в этот раз всё будет так, как скажу я. Мне плевать на судьбу и на то, как «лягут карты». Эти грёбаные карты лягут так, как я их положу! И когда я доберусь до Питера, ему останется только молиться о том, чтобы выжить. Мысли о мести пришлось тут же отложить, стоило лишь услышать, как кто-то вышел на задний двор и направился ко мне. Я даже не пошевелилась. Как сидела, уставившись на размытое пятно пасмурного неба с темной полосой леса внизу, так и осталась, продолжая слушать видео. — Привет. — Весёлый голос, который я узнаю из тысячи. Томас. Я не ответила, продолжая упрямо смотреть в одну точку где-то вдали, словно надеялась, что если достаточно сосредоточиться, то смогу оказаться вновь в прошлом.— Я принёс нам чай. — Он, будто не замечая моего молчаливого игнора, спокойно ставит две чашки на плетёный садовый столик. Лёгкий аромат наполняет воздух, а сам Томас бесцеремонно опускается в кресло рядом, словно мы просто наслаждаемся обычным вечерком безмятежной беседы. Только когда он выключает телефон, с которого доносилось тихое видео, я нехотя, с какой-то ленивой обречённостью, поворачиваю голову в его сторону. Молчание повисает между нами, но Томас его нарушает, уже более серьёзным тоном, от которого в голосе исчезла привычная беззаботность:— Мне нужно с тобой поговорить... о нашей последней встрече.Без слов медленно протягиваю руку через стол, давая понять, чего хочу. — Дай руку. О таком просто так не треплются. Мой голос звучит ровно, почти безжизненно — ни капли интереса или эмоций. Всё так и есть. Мне не нужны союзники, я привыкла полагаться только на себя. Но если кто-то сам напрашивается — что ж, почему бы не позволить ему влезть в этот омут? Найдём, о чём поговорить. Томас даже не думает дважды — его ладонь тут же накрывает мою. В тот же миг лёгкая, едва ощутимая волна пробегает по коже, словно тёплый ветерок в холодный день. Он тоже это почувствовал — вижу по короткому взгляду и лёгкой улыбке краем губ. Я ощущаю тепло его руки, но для меня это всего лишь активация щита — купола тишины. Здесь, под этой невидимой завесой, ни одно ухо не услышит ни слова. Объяснять ему не нужно — он и так всё понял. Не ради нежности я взяла его за руку. И уж точно не ради доверия. — Сейчас погода холодная, может, выпьешь чаю? — с беспокойством спрашивает Томас, и я едва не скривила лицо от этой заботы. Нет. Мне не нужна эта забота. Я не хочу её принимать. Моё сердце... чёртово, проклятое сердце... реагирует на это слишком живо, поддаётся этому мнимому теплу, от которого я только сильнее размягчаюсь и забываю о своём плане. Если бы могла — вырвала бы его к черту. Оно только путает карты своей жалостью и обидами на прошлое. Холодный расчёт — вот что должно вести меня. Только он. Эмоции — это цепь на шее, поводок в руках тех, кто умеет дёргать за правильные ниточки. К чёрту всё это. — Ты пришёл со мной чаи гонять или, может, сразу к делу перейдём? Резко, возможно, даже чересчур грубо. Но мне нисколько не жаль — время не резиновое. Пора приводить мысли в порядок и собирать предметы для ритуала, а не торчать здесь без толку, словно заблудшая душа, цепляясь за мнимую заботу и пустые разговоры. Я возвращаю себе зрение с помощью магии — лёгкий холодок пробегает по глазам, и мир снова обретает чёткость. Скользнув взглядом по лицу Томаса, с неким удовлетворением замечаю: ни капли разочарования в его взгляде, несмотря на мой холодный тон. Спокоен, уравновешен, будто бы и не рассчитывал на что-то большее. Лицо у него всё такое же безмятежное, но усталость легко читается в чуть опущенных веках и тяжёлом дыхании. Похоже, не только мне достались трудные дни. Удивительно даже, что его мать позволила ему появиться здесь, учитывая весь недавний семейный цирк... да и нашу с ним не самую тёплую историю, которая больше напоминает тонкую грань между союзом и враждой. Но он здесь. А значит, ему что-то нужно. И мне уже любопытно — сколько он готов поставить на кон ради этого разговора. — Не то чтобы чай. Всего лишь беспокоюсь о тебе. — Будто не слыша моего тона, Томас спокойно берёт чашку и делает глоток, словно мы и правда устроили чаепитие. — Ханс, к слову, тоже. Я фыркаю. Лучше бы обиделся, чем разбрасывался этой вежливостью. — К сути, Бойд, к сути. — Эх, никакой романтики с тобой, Эмма... — с притворной тоской вздыхает он, склонив голову набок, словно обиженный ребёнок, и снова ставит чашку на столик, отчего фарфор тихо звякает в тишине заднего двора. — Но чай всё же попробуй, сам заваривал, как мама учила. -Я скользнула взглядом на чашку, от которой поднимается тонкий ароматный пар. Лёгкая ухмылка мелькнула на губах — ну хоть кто-то ещё верит в эти милые жесты, когда мир вокруг трещит по швам.Но я молчу, не спешу браться за чай. Ведь даже в таких мелочах, как чашка чая, я давно ищу подвох.Он усмехнулся, явно развеселившись воспоминанием.— Мы, кстати, все запомнили твои слова. Лилит — особенно. Это было эффектно. Твоя сила впечатляет, но... есть ли у тебя чёткий план? Не пойми неправильно, но мы уже видели, на что способен Евр. И сомневаюсь, что просто так получится остановить мага вуду, какими-то фокусами со снами. С учётом того, что он тоже в этом деле не новичок. Я лишь хмыкнула в ответ, и Томас вопросительно изогнул бровь. — Евр — не моя главная цель. — Произношу спокойно, почти равнодушно, наблюдая, как Томас тут же хмурится, а его бровь вопросительно взлетает вверх. Недоверие читается без слов, но мне нет до этого дела. — В этом городе водится рыба и покрупнее — именно на неё я и охочусь. -Делаю паузу, позволяя словам осесть в воздухе между нами. Томас внимательно всматривается в меня, будто пытается понять, насколько далеко я готова зайти. Но я не отвожу взгляда.— Но да, мои планы пересекаются с Евром. — Продолжаю с тем же холодным спокойствием. — Этот безумный ублюдок жаждет заполучить мою силу, так что мне придётся его остановить. Только не лоб в лоб, сначала я заберу его источник силы. Малефисента. -В голосе ни капли колебания — всё давно решено. Томас чуть наклоняется вперёд, но я уже заканчиваю:— Ну и, разумеется... — тихо добавляю, в уголках губ мелькает еле заметная тень улыбки, — я не забуду о тех ублюдках, что той ночью ворвались в мой дом... Последние слова повисают в воздухе, будто предвкушение грядущей расплаты. "Уничтожив его... и мою семью" — хотелось бы добавить, но вместо слов по губам скользит горькая ухмылка. Она всё сказала за меня. — То есть роль героя — не для тебя? -В ответ лишь уверенный кивок.— С чего планируешь начать? — С ритуала. Нужно собрать оставшиеся предметы и провести его там, где, предположительно, сгорела Малефисента. Я должна узнать, что тогда произошло, и уже от этого отталкиваться. Томас хмурит брови, явно обдумывая, насколько эта идея вообще разумна. А у меня в голове в этот момент что-то щёлкает. Н-да... Похоже, я погорячилась, когда подумала, что помощники мне не нужны. Сейчас они, как никогда, могут оказаться полезными. — Тебе не кажется, что ты слишком беспечна? Так открыто показываешь нам свои способности, ещё и план рассказываешь, как на духу. А если я — предатель? В его голосе звучит искреннее беспокойство, и это предательское тепло сразу отзывается в груди неприятным покалыванием. Моё чёртово сердце, словно забыв все уроки, снова пытается найти опору — как будто я та самая наивная девчонка, что ищет защиты и плеча, на которое можно опереться. Но я больше не та. Мне не нужна жалость, не нужны добрые слова и утешения. Я сама себе опора и щит. Я слишком хорошо знаю цену чужой заботы — сегодня ты опираешься на кого-то, а завтра этот кто-то держит в руках нож, готовый воткнуть тебе в спину. Я не позволю себе снова стать зависимой. Ни от чьих улыбок, ни от чьего участия. Хорошее отношение — это просто маска. И я больше не играю в эти игры. — Я бы на твоём месте лучше задумалась, почему я так беспечна. Очевидно же — потому что вы ничего не успеете предпринять, как я вам шеи сверну. В этот раз — не во сне. Мои слова вызывают у Томаса насмешливую улыбку. Почему — не ясно. Не верит, что я способна на это? Или думает, что шучу? — Если Евр для тебя всего лишь пересечение путей... то кто же тебя действительно интересует? — Пэн. — твёрдо произношу я, и, как и ожидала, брови Томаса тут же взмывают вверх в немом удивлении. Он явно пытается осознать, как это имя вплетается в реальность Сторибрука и при чём тут Евр. Его взгляд становится настороженным, полным вопросов, но я не даю ему времени открыть рот.— Случай на ферме — это была не случайность, — продолжаю, голос ровный, без тени эмоций. — я должна была закончить свой путь. Но я выжила. И Пэн знает об этом. Всё ещё играет свою партию.Я замечаю, как Томас напрягается, пальцы сжимаются на чашке так, что костяшки белеют. Но мне нужно договорить.—Но это не конец. Этот неизвестный корабль в порту — не просто гости. Это пираты из Нетландии. Они здесь не случайно. Поэтому, хочешь ты того или нет, мне понадобится твоя помощь. Есть один нюанс... Я вижу, как он открывает рот, чтобы вставить хоть слово, но шок слишком силён — он тонет в потоке информации. Я лишь ускоряюсь, ловко вплетая детали в общий узор своего плана. Слова срываются с губ быстро, почти сбивчиво, но каждое из них попадает точно в цель. Судя по тому, как его челюсть вот-вот коснётся пола, я могла бы сейчас поведать ему всю свою биографию вплоть до первого падения с велосипеда — и он бы даже не заметил. Но, несмотря на всю безумность моего предложения, Томас оказался куда более практичным, чем я думала. Он сразу подметил, что не помешал бы хотя бы какой-то защитный артефакт — ведь пиратам из Нетландии точно не составит труда попытаться его "поколотить". А они, без сомнения, захотят. Пришлось его заверить — об этом я позабочусь сама. В участок меня больше явно не пустят. Да и не уверена, что Хэндли всё ещё у дедушки. Его судьба — сплошная неизвестность. Но одно я знаю точно: никакими предлогами мне больше не открыть двери полицейского участка. Сама на корабль я тоже не могу явиться — слишком рискованно. Значит, нужен посредник. Я уже придумала историю: услышав голос Хэндли, я сразу его узнала и обратилась к Томасу за помощью в этом странном деле. Правдоподобно, достаточно запутанно, чтобы никто не полез с лишними вопросами. Не уверена, что Томас до конца согласился с моим пиратским планом — мы довольно быстро переключились на другую тему, обсуждая Еврa. Я детально объяснила ему свои догадки: почему уверена, что Малефисента не мертва, а держится в заложниках у мага вуду. Именно поэтому мне нужно увидеть прошлое. Ответы лежат там, где всё началось. В той ночи. В том огне. Но чтобы добраться до прошлого, мне потребуется провести ритуал. А для этого нужны определённые вещи: Зеркало с трещиной — портал между временами.Часы без стрелок — символ выхода из потока времени.Перо ворона — связь с духами и миром мёртвых.Окуренная трава — шалфей или полынь — чтобы создать завесу между мирами.Нить или серебряная цепочка — чтобы сохранить связь с реальностью и остаться "видимой" как дух.Старинный артефакт из той эпохи — чтобы оборвать нить. И я уверена, что успела бы сделать гораздо больше, если бы нас не прервал Нэд. Нетрудно догадаться, что именно вызвало у него возмущение — тот факт, что мы с Томасом держались за руки. Совсем ненавязчиво он заметил, что этого не стоит делать, и тут же позвал нас в дом, мол, нечего мёрзнуть на улице — ужин почти готов и потому быстро в дом. М-да... В этом я сразу узнала маму. Она так же ревновала Томаса ко мне, хотя повода, по сути, никогда и не было. Нэд пошёл ещё дальше — он даже не позволял Томасу держать меня за руку, чтобы помочь передвигаться по дому. Стоило только Бойду потянуться в мою сторону, как Нэд бросал все дела и мчался ко мне сам. Если не считать того, что Малкольн снова пытался показать свой "характер", всё было... ну, не так уж и плохо. Хотя, какое там "неплохо", если накуне совет.Как я поняла, мама собирается принять в нём участие, чтобы отстоять меня у этих тёмных фей. Это значит, что у меня осталось всего несколько дней на подготовку к ритуалу. Раньше я колдовала по мелочам — это не выматывало. Но ритуал — совсем другое дело. Я даже не уверена, хватит ли мне сил увидеть то, что нужно. Но Томас уверил, что сделает всё возможное и добудет оставшиеся ритуальные вещи. Переписываться мы не сможем, поэтому договорились, что Лилит передаст мне ответ от всей их чудо-четвёрки: кто готов действовать со мной заодно, а кто предпочтёт остаться в стороне. Когда Томас покидал наш дом, он обнял меня на прощание. За это тут же схлопотал от Нэда недовольный взгляд, полный явного раздражения. Но Бойда это нисколько не смутило. И вот так — с недосказанностями, ревностью и планами на ритуал — наша жизнь вернулась в привычное русло. Серебряные нитки, разбитое зеркало и часы без стрелок добыть оказалось проще простого. Настоящая сложность началась потом — спрятать всё это от Амелии и утаить от посторонних глаз. Пришлось действовать осторожно, незаметно заталкивая вещи в сумку, пока наша "нянечка" собирала нам вещи для переезда в дом Реджины после назначенного ужина. Если сложить все факты, несложно понять — мама оставляет нас у мэра ради нашей же безопасности. Совет, похоже, предстоит далеко не мирный, и, раз Реджина — одна из его участниц, нас, детей, передают под присмотр Робина. Самое интересное — даже Румпель возвращается в город ради этого заседания. И это уже говорит о многом. Вес этого события ощущается буквально в воздухе. Мне плевать, каким будет исход. Стоит хоть кому-то дернуться в мою сторону — я не стану сдерживаться. Разнесу их в клочья, раскидаю по кускам, а потом аккуратно расфасую в мусорные пакеты, чтобы их родные собирали обратно, как зловещий пазл. По телу пробегает дрожь — не страха, а предвкушения. Я чувствую, как нарастает буря, поднятая мной же. И от этого волнения не скрыться: я знаю, стоит мне оступиться хоть на шаг — всё, что я так долго выстраивала, рухнет в одно мгновение, словно карточный домик на ветру. И тогда мне останется лишь стоять у разбитого корыта, осознавая, что второго шанса уже не будет.

╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾ 

Как и следовало ожидать, мама даже не соизволила приехать с нами на этот проклятый ужин, в дом Миллс. Дверь нам открыла радушно улыбающаяся Реджина, едва ли не бросившись целовать нас в щёки, так радовалась нашему визиту. Будто мы и правда одна большая счастливая семья, а не... даже не знаю, кем мы друг другу приходимся на самом деле. Просто подруга мамы? Или что-то большее в их странных играх власти и дружбы? Особенно Реджина и Робин сияли при виде меня, не скрывая своей радости от того, что, несмотря на всё, что на нас обрушилось, я всё ещё держусь на ногах. Стою твёрдо, как им казалось. О, и кто же, конечно, не мог стерпеть того, что всё внимание досталось мне? Разумеется, Малкольн. В своей привычной горделивой манере он тут же поспешил напомнить всем, что он вообще-то тоже чуть не умер! Я лишь тихо закатила глаза в ответ на очередной выход Малкольна и, не прощаясь, направилась в свою комнату. Робин, как полагается, проводил меня, по дороге расспрашивая о здоровье и самочувствии. Я коротко рассказала ему о том, что зрение стало хуже... Но вот кто в этом виноват — умолчала. Об этом я никому не собираюсь говорить. Стоит только вспомнить, как мама наслала на меня тот кошмар — по телу тут же пробегает холодный табун мурашек. С её идеальным образом заботливой матери вряд ли кто-то вообще поверил бы мне. А Томасу... или кому-то другому рассказывать? Смысла нет. И что мне это даст? Жалость? Нет уж, спасибо. Обойдусь. Робин предложил помочь разложить вещи, но я отказалась, попросив оставить меня одну. Единственный, кто оказался в выигрыше от всей этой смены обстановки — это Малкольн. Золотая жила для его требований внимания и сочувствия. Плюс к этому — его друг Роланд здесь, так что он явно чувствует себя как в раю. Мне же остаётся только одно — ориентируясь на касания, устраиваться в комнате и вновь с головой уходить в книги, выискивая ответы о феях. Вновь и вновь. Лилит вернулась как раз к началу ужина, и я не могла не порадоваться её появлению. Всё-таки она должна была передать мне решение их "шайки победителей" — кого из них угораздило встать со мной на одну сторону. Но, по правде говоря, разговор о судьбе их маленького альянса меня волновал куда меньше, чем другой вопрос — феи. Её мать была феей. Значит, Лилит должна знать больше, чем написано в старых книгах. Должна была унаследовать хотя бы часть знаний. Ха, да и вообще... Забавно. Как Малефисента, будучи феей, эволюционировала в дракона. Причём она ведь не была драконорождённой, но всё же сумела передать это своей дочери. Странное и весьма интересное явление. После ужина, отказавшись от любой помощи, я сама добралась до своей комнаты и занялась тем, что всегда умела лучше всего — поиском ответов в книгах. Стоило мне лишь дотронуться до одной из них, самой маленькой по размеру, как она тут же засветилась мягким золотистым светом и проявилась в воздухе передо мной. Книга о Нетландии. Я уже давно дошла до главы, где на острове появился Питер. Было почти мило вновь увидеть мистера Голда ребёнком. Но при повторном прочтении взгляд зацепился за то, что раньше ускользало. Феи. В тексте о них не говорилось ни слова, но если внимательно всмотреться в иллюстрации, можно заметить странную деталь — не только Динь-Дилинь была у Питера. У других детей тоже были свои феи. И тут в голове щёлкнуло воспоминание — Хэндли. Как яростно он защищал фей, уверяя, что они не способны на убийства. Он был так уверен... потому что сам имел свою фею. Если верить этим картинкам, феи не были чем-то, что сопровождало каждого потеряшку на виду. Это была их тайна. Потерянные дети тайно общались со своими феями, никому о них не рассказывая. Лишь Питер не стеснялся показывать Динь всему лагерю. Может, я и додумываю слишком много, но если приглядеться к заднему плану иллюстраций, можно заметить, как потеряшки, скрытые капюшонами, что-то прячут за плащами или листьями папоротника. Что-то маленькое и блестящее. Фея. Вот почему Хэндли так и не рассказал мне про фей. Это всегда было тайной, и остаётся ею до сих пор. Секрет, который потеряшки хранили между собой и своими феями. И если всё это учитывать, выходит, что феи действительно сгорели в том лесу... Хотя звучит это настолько неправдоподобно, что я сама с трудом в это верю. О! Фея... Точно. Я снова возвращаюсь взглядом к иллюстрации первой феи, появившейся на острове. Как я сразу не обратила на это внимания? Она вовсе не выглядела так, будто только что родилась. На рисунке её хмурый взгляд будто говорил о том, что она сама не понимает, почему оказалась здесь. И тогда в голову закрадывается мысль — а не та ли это самая Золотая Фея? По легенде она появляется раз в сто лет, возрождаясь и ведя за собой остальных. Так ли это? Кто знает... Всё это лишь мои догадки, основанные на картинках. Может, всё обстоит совсем иначе. В одном я уверена на все сто — Пэн не стал королём острова просто так. Это было не случайностью, не прихотью судьбы. Даже тогда, когда он ещё был зелёным юнцом и впервые ступил в Нетландию как обычный полуночник, Тень выбрала именно его. Она явилась к Малкольму первой, нашёптывая соблазнительные обещания, маня остаться навсегда в мире вечного детства. Но тогда он отказался — не мог представить себе жизнь без брата. Когда настал момент расставания с прошлым, он взял себе имя "Питер Пэн" — имя куклы, которую Румпельштильцхен когда-то так бережно держал в руках. Символ детства, которое он сам решил похоронить. Но Тень не отступала. Она ходила за Малкольмом по пятам, словно напоминая, что магия Нетландии — не бесконечна. Она тихо шептала о том, что время уходит, что есть нечто большее, что он должен успеть завершить, прежде чем всё исчезнет. Он тянул, сколько мог, упрямо и отчаянно, пока не нашёл иной путь сохранить магию. И в тот самый миг, когда его воля победила навязанное Тенью предназначение, она просто исчезла. Будто обиженная, будто отвергнутая. Перестала быть его вечной тенью, оставив короля острова в гордом одиночестве. Мурашки бегут по коже, когда я, затаив дыхание, снова вспоминаю ту странную тень. Раньше она ускользала от взгляда, словно часть узора, фон, на который не обращаешь внимания. Но теперь, стоит лишь прищуриться — и я вижу её повсюду. На каждой картинке, в каждом воспоминании острова. Она не просто была там — она наблюдала. Пряталась в складках реальности, терпеливо ожидая своего часа. В голове тут же вспыхивает догадка: возможно, именно эта тень помогла пыльце осыпаться с древа, дав жизнь первой фее. Но что это за тень? Чья она? Почему с самого рождения острова витает там без объяснений? Почему на всех изображениях? Вопросы разрывают сознание, но времени искать ответы нет — меня прерывает торопливый стук в дверь. Отвлекаясь от книги, я лишь мельком смотрю вниз, как она вспыхивает золотом, сжимаясь в миниатюрную подвеску на моей шее. Рядом поблёскивает вторая — более массивная, тяжелее тайнами. — Да! — отзываюсь на стук, и по звону стеклянных бутылок сразу догадываюсь, кто там. Когда дверь открывается, я не могу скрыть недоверия. Алкоголь? Я хмурюсь, ожидая подвоха или хотя бы объяснений. — Я подумала, раз уж нам предстоит сотрудничать, — без лишних прелюдий начинает Лилит, пересекая комнату с тем самым уверенным видом, словно это её территория, — то не будет лишним примириться. Потому будем пить, пока не начнём хотя бы терпеть друг друга. Я возвращаю зрение одним лёгким касанием магии — золотистый отблеск в глазах даёт мне полную картину. Лицо Лилит удивляет: ни следа ярости, с которой она накинулась на меня в нашу последнюю встречу. В её взгляде — странное спокойствие, почти вызов. Она поднимает две бутылки пива, как знамя перемирия. Я скептически выгибаю бровь: — Думаешь, этого хватит? Мы с тобой не просто не сошлись характерами. — Я протащила сюда целый ящик, в обход Реджины, — отвечает она с той самой самоуверенностью, которая всегда меня раздражала. — Так что у нас два пути: либо мы сегодня напьёмся до чёртиков, либо наконец найдём общий язык. Я удивлённо вскинула брови, не скрывая лёгкого восхищения тем отчаянным героизмом, с которым Лилит решила подойти к нашему "перемирию". Смелость этой девчонки стоило признать — впрочем, как и её здравое стремление наладить контакт, пусть и столь... нестандартным способом. — Давай тогда сразу перетаскивай сюда все свои запасы. — с ухмылкой предлагаю я, прекрасно понимая, что с нашими характерами пяти бутылок точно не хватит, чтобы заглушить весь накопленный яд. То, как Лилит тайком таскала бутылки из гаража в мою комнату, можно было бы снимать отдельным сериалом про шпионов. Словно агент под прикрытием, она вымеряла каждый шаг, ловко избегая внимания взрослых, собравшихся в гостиной. Именно там, где, по иронии судьбы, и находился главный "пост охраны". Пройти по коридору было бы куда легче, чем пробраться сквозь эту зону повышенной бдительности. Я, со своей стороны, мало чем могла ей помочь — слепая, как крот, разве что мысленно за неё молилась, пока она проводила свои вылазки. Если бы меня застукали гуляющей в одиночку по дому, без сопровождения, — взрослые налетели бы, как стервятники, с миллионным потоком заботливых вопросов. Нет уж, спасибо. Лучше пусть Лилит рискует своей шкурой. О себе я и сама позабочусь... Я лениво отпиваю из открытой бутылки, с заметным удовольствием наблюдая, как Лилит бросает на меня исподлобья злые взгляды — явно раздражена тем, что я сижу в тепле и спокойствии, пока она рисковала быть пойманной с поличным. Но, как ни крути, она справилась. Даже немного жаль, что никто её так и не подловил — моей душе сейчас явно не хватает зрелищ. Но что имеем, то имеем. Лилит, не теряя времени на лишние церемонии, открывает свою бутылку и сразу переходит к делу. Мы устраиваемся на полу, в самом центре комнаты, будто это наш личный ринг для "переговоров". Я кутаюсь в одеяло, прислушиваясь к завыванию ветра за окном. Он набирает силу, и кажется, что сама природа отражает моё внутреннее состояние — холодный, беспокойный шторм. Последние дни погода только усугубляет это чувство. Я всегда любила пасмурность, но этот мрак давит, словно предвестник надвигающейся беды. Лилит, в отличие от меня, даже не думает переодеться во что-то удобное. Её куртка служит ей бронёй против холода, и, судя по всему, она чувствует себя в ней комфортнее, чем в домашней одежде. Я же сижу в своём привычном образе — спортивные штаны и оверсайз футболка. Всё просто и практично, чтобы ничто не мешало двигаться или, на крайний случай, быстро ретироваться в ванную, если алкоголь возьмёт своё. В комнате царит странная атмосфера — напряжение, смешанное с лёгким ожиданием. Мы обе понимаем, что это "перемирие" — тонкий лёд. И кто знает, выдержит ли он, когда бутылки опустеют. С учётом того, как завывает за окном ледяной ветер, сложно поверить, что сейчас разгар лета. Скорее, кажется, будто осень уже взяла своё, медленно переходя в зиму. Но, игнорируя эту странность, можно сказать, что мы устроились почти по-домашнему — если, конечно, под "домашней обстановкой" понимать круг из бутылок, больше напоминающий подготовку к какому-то мистическому ритуалу, при приглушенном свете ночника. Я уже без стеснения открываю вторую бутылку пива, в то время как Лилит только начинает расправляться с первой. Голова приятно кружится, мысли становятся лёгкими и плывущими, как облака. В этом полупьяном расслаблении мне даже приходит в голову забавная картинка — со стороны мы точно похожи на ведьмочек, вызывающих какую-нибудь Пиковую даму. — Ну что ж, Эмма, — начинает Лилит с тем тоном, будто поднимает свадебный тост, — наша с тобой первая встреча немного не задалась... Она держит бутылку так торжественно, словно сейчас провозгласит великий мир между двумя враждующими кланами. Я не выдерживаю и хмыкаю, не скрывая ухмылки: — Не задалась? — скептично переспрашиваю, приподняв бровь. — Подруга, ты меня в краже обвинила и, на секундочку, пыталась набить морду. Несколько раз даже получилось. Лилит только пожимает плечами, как будто я напомнила ей о какой-то невинной детской шалости. Воспользовавшись моментом, чтобы наконец-то сделать первый глоток, она откидывается назад, облокотившись на руку, устроившись в позе полу-лотоса. — Всего-то один раз. — С лёгкой усмешкой отвечает она, закатывая глаза, словно это была незначительная вспышка настроения. Глядя на неё, я невольно усмехаюсь шире. Кажется, вечер обещает быть интересным. — Подруга, да ты на меня без повода бросалась. У тебя, как у быка, глаза краснели, стоит только обо мне заговорить, — с ухмылкой напоминаю ей, лениво попивая алкоголь. — Ты едва сдерживалась, чтобы не кинуться с кулаками. А несколько раз и не сдержалась. Говорю это почти как обязательную часть тоста, сопровождая слова легкой усмешкой, но с ноткой назидания. Лилит лишь в ответ хмыкает, скрывая улыбку за глотком пива. Она выглядит так, словно листает в голове фотоальбом с лучшими моментами наших «тёплых» встреч. И ведь не скажешь, что хоть капля сожаления у неё на лице. Наоборот — довольная, будто вспоминает удачные выходные. И от этого я, как ни странно, улыбаюсь в ответ. В этом её честность — вот что цепляет. Лилит никогда бы не стала извиняться ради приличия или разыгрывать раскаяние. Вернись она назад во времени — поступила бы точно так же. Может, даже с большим энтузиазмом залепила бы мне лишнюю оплеуху просто ради смеха. Такая уж она — не из тех, кто ищет дружбы ради выгоды. И уж точно не из тех, кто прогибается. — Ничего не могу с этим поделать. Времена были... беспокойные. — Лилит пожимает плечами, с видом святой невинности. — Если бы мне кто-то сказал, что я буду лазить по вонючим пещерам вместе с Симмонсом, чтобы раскрыть тайны главного ублюдка этого города... — Она на секунду задумалась, усмехнувшись. — Я бы посоветовала тому человеку срочно найти хорошего психолога. Но вот, пожалуйста, — она обвела рукой «пиршественный» круг из бутылок. — Я даже примирительный стол организовала... ну, ковёр. — Не-е-е-т, Лилит, — протягиваю с широкой ухмылкой, покачивая головой. — Давай без иллюзий. Ты здесь только потому, что я хочу перерезать ту самую пуповину, через которую Евр, как паразит, тянет магию из твоей матушки. А так... — делаю вид, что укоризненно качаю пальцем. — Даже на перекус ничего не стащила. Минус сто очков Гриффиндору! Лилит фыркает в ответ, и я уже чувствую, как напряжение между нами медленно тает под действием алкоголя и этих колкостей. Вот так и начинается настоящее перемирие — не с рукопожатий, а с язвительных подколов и пустых бутылок вокруг. Не смотря на то, что я без обиняков озвучила её истинные мотивы, стоило лишь упомянуть её мать, как взгляд Лилит тут же потух. Она прячет свою боль за горькой усмешкой, опуская глаза и делая долгий глоток пива — словно пытается утопить в этом горле всю свою тоску. — Ты сама в этом виновата, — наконец нарушает тишину она, без упрёка, скорее с неким фатализмом. — Постоянно попадалась на глаза... А главное — твои глаза... — Лилит вновь делает глоток, задумчиво водя пальцем по бутылке, будто ищет нужное слово в янтарной глубине стекла. — В них было что-то такое... -Я терпеливо жду, позволяя хмельному туману окутывать разум. Чтобы не выдать цвет своих зрачков, сосредотачиваю взгляд на танце пенного остатка в зелёной бутылке. Лилит морщит лоб, словно вспоминая что-то важное.— Слишком... овечьи. Я не выдерживаю — прыскаю в ладонь, едва сдерживая смех, который всё-таки вырывается наружу. Её "гениальное" определение звучит настолько абсурдно, что невозможно не рассмеяться. — Овечьи, серьёзно? — сквозь смешок переспрашиваю я, качая головой. — Ничего получше придумать не могла? Лилит в ответ только закатывает глаза с тем самым добродушным фырканьем, которое так редко удаётся услышать от неё. — Увы, я никогда не была потеряшкой, чтобы иметь такой богатый словарный запас, — парирует она, делая вид, что смирилась с этим фактом. - Я улыбаюсь шире, вспомнив страницы той самой книги. Да, в текстах её имя не светилось в заголовках историй, но на задних планах иллюстраций я не раз замечала знакомую девочку. А в словах Феликса мелькало упоминание о Лилит, что жила с феями. И всё встало на свои места.— Но твои глаза... — продолжает Лилит, не замечая моих размышлений. — Они были слишком покорными. Слишком добрыми, до дрожи в кулаках хотелось вмазать. Героическая такая вся... Честные, но в них скрывалось нечто гадкое, что-то такое... от чего сразу понятно — ты ещё тот подарочек.-Я лишь хмыкаю в ответ, запивая её наблюдения пивом. Вот значит как, глаза меня выдали... Питер, оказывается, был прав, когда говорил, что именно в них кроется вся моя суть.— А после драки с Марселем ты вообще вела себя мерзко, — Лилит бросает на меня взгляд из-под лба, но уже без злобы, скорее с лёгкой насмешкой. — Нос задрала, вся такая особенная, словно лучше нас. Всем видом показывала. Её слова вызывают у меня новую волну усмешки. Ну что ж, приятно знать, какое впечатление я тогда оставила. Похоже, я всегда умела наживать себе "друзей". — Но ведь как оказалось, не просто нос и задирала, — мягко напоминаю Лилит, играя на губах лёгкой ядовитой улыбкой. Слишком уж по-детски было ненавидеть меня просто за то, кем я являлась... и продолжаю быть. — Я ведь действительно, оказывается, особенная. — Нормально же общались, ну что ты начинаешь? — с ленивым вздохом протянула Лилит, махнув на меня рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Жест этот больше напоминал дружеское предупреждение: мол, не стоит ворошить прошлое, пока всё идет мирно. — Давай лучше к делу. Что там с планом? -Не теряя времени, она резко запрокинула голову назад и несколькими жадными глотками допила остатки пива. Почти не делая паузы, привычным движением выудила из кармана пачку сигарет и щёлкнула зажигалкой, ловко поднося к губам одну из них.— Ты же сможешь прикрыть, чтобы Реджина не спалила? — с заговорщицким видом прищурилась Лилит, указывая на меня пальцами с зажатой сигаретой. — Учти, у неё в последнее время нюх как у охотничьей собаки. Я лишь усмехнулась про себя, прекрасно зная, с чем связано это её обострённое чутьё. Конечно, решить проблему Лилит можно было бы в два счёта — достаточно лёгкого заклинания, чтобы развеять дым и направить его в окно, когда мы его откроем. Но просто так тратить свои силы на такую ерунду? Нет уж. Куда проще — и веселее — воспользоваться ситуацией. — Только если стрельнешь, — мурлыкаю я, лукаво выпятив два пальца. Лилит удивлённо вскинула брови, явно не ожидая, что я запрошу такую "непомерную цену" за своё магическое содействие. — Одной хватит! — тут же рявкнула Лилит, швырнув в меня сигарету, словно я требовала у неё последнее. — Это тебе не кальян, — буркнула она, зажимая другую сигарету между губами и прикуривая её.— Том сказал, что не Евр тебя интересует, а Пэн. -Я молча приняла протянутую зажигалку и, не спеша, зажала сигарету зубами. Несколько ленивых движений пальцев — и лёгкий, маленький, ураган поднялся в комнате, закручивая ментоловый дым в затейливые спирали. Я не обращала внимания на Лилит, погружённая в своё собственное, почти медитативное состояние. Первая затяжка — и прохладный дым приятно обжигает лёгкие, разливаясь по телу томным расслаблением. Жадно осушив остатки пива, я почувствовала, как приятная лёгкость накрывает меня с головой. На губах сама собой расцвела ленивая, чуть пьяная улыбка — в этом моменте, пожалуй, я впервые за долгое время чувствовала себя живой.— Так значит, ты собираешься возвращаться в Нетландию? — Лилит с прищуром смотрит на меня, словно раскусила все мои замыслы. — И все эти бредни про зеркало, исполняющее желания, нужны тебе лишь как предлог, чтобы снова сунуться на остров. Я молчала, делая очередную медленную тягу, словно надеясь, что вместе с выдохом ментоловый дым заберёт с собой и мои проблемы, оставляя только приятную пустоту. Но, как назло, дым улетал вверх, растворяясь в завихрениях воздуха, а тяжесть мыслей никуда не исчезала. — Зеркало желаний нам всё равно нужно найти, — наконец произнесла я, отпуская слова с таким же спокойствием, с каким выпускала дым. — Чтобы узнать, как снять твоё проклятие. Или хотя бы пожелать узнать способ. — В который раз напоминала ей очевидное, но сама с тяжёлым сердцем возвращалась к мыслям об острове. — От Нетландии больше нет смысла ждать чудес. Остров мёртв. Там никого не осталось. — Ну да, мы видели, — с горечью подтвердила Лилит, и её голос прозвучал, как отголосок наших былых надежд, похороненных вместе с исчезнувшей магией острова. Сразу же парирует Лилит, намекая на то, что они видели концовку книги. — Нет. Дым, который окутал всю Нетландию, прогнал всех с острова, оставив её пустой — такой, какой её создала чародейка. — И что тогда? — с любопытством прищурившись, Лилит слегка склоняет голову, выпуская тонкую струйку ментолового дыма. В её взгляде читается скепсис, вперемешку с интересом. — Как ты собираешься добраться до Питера? Уже знаешь, где он? — Нет, — спокойно отвечаю я, чувствуя, как приятное головокружение накрывает с новой силой. Лилит вновь вскидывает брови, не скрывая удивления. — Но я знаю, что он где-то рядом. — Мой голос остаётся уверенным, даже когда я, поддавшись расслаблению, облокачиваюсь на руку и медленно делаю очередную тягу. — У него слабость — наблюдать за своими играми. Он как кукловод, которому нужно видеть, как дергаются нити. Отсюда и вывод — он здесь. В тени, где-то поблизости. Лилит на секунду задумалась, задумчиво поигрывая сигаретой между пальцами. — Думаешь, он один? — её голос звучит настороженно, но уже без прежнего насмешливого тона. Довольно осторожно пытаясь задать этот вопрос, Лилит бросает недокуренную сигарету в пустую банку и тянется к новой бутылке — явно просто чтобы занять руки. Нервничает. — А ты хотела повстречаться с его другом? — не сводя с неё взгляда, спокойно спрашиваю, делая последнюю тягу. Бычок улетает в одну из пустых бутылок с привычной точностью. Лилит замирает. Я вижу, как она переваривает мои слова, словно не веря, что я действительно сказала это вслух. Но спустя пару секунд она вдруг прыскает со смеху, догадавшись, откуда мне это известно. — Ха-ха, подловила. — Всё ещё весело отзывается она, щёлкая пальцами в мою сторону. — Ещё кто-то знает об этом? Я отрицательно качаю головой. — Дай бог, чтобы эти трое оболтусов заметили бы, если мы с тобой волосы зелёнкой покрасим. — Мои слова вызывают у неё ещё более широкую улыбку. Всё-таки, эта стерва умеет не только строить гримасы, но и улыбаться по-настоящему. — Раз уж у нас такой девичник, может, уже пооткровенничаем? Как попала ты попала на остров? Как-никак, обе потеряшки, и обе отхватили себе в друзья двух главных мудаков острова. Обмен опытом, так сказать. Всё равно выбрали не самые лучшие партии для отношений. Лилит только ухмыляется, соглашаясь без слов. — Я тогда была сиротой из детдома. — Без лишних прелюдий начинает она, и мне даже не приходится её уговаривать. — Как знаешь, твоя бабушка с дедушкой постарались, чтобы я осталась без родителей. Однажды просыпаюсь — а мои... сожители развлекаются с феей. Это была Динь-Дилинь. Я единственная, кто её понимала, так что меня быстро приняли в компанию. Вскоре она пригласила нас в Нетландию. Сплошная уловка — Динь часто слетала на землю, чтобы заманивать детей на остров. Девочек там особо не жаловали, Питер больше ценил мальчишек. Меня шпыняли, но я быстро сдружилась с феями и жила больше с ними. - Лилит на мгновение замолкает, её взгляд уходит в воспоминания. Я молчу, не перебиваю.— Феликс... он был единственным, кто нормально ко мне относился. Мы с ним дружили. Он даже предупреждал меня о пиратах, когда те ступили на остров... — В голосе проскальзывает горькая усмешка. — Только от его предупреждения толку было мало. Эти ироды сожгли лес, как раз когда все феи собрались на церемонию...-Она опускает взгляд, и после короткой паузы, почти буднично, добавляет:— В общем, я умерла. Видно, как Лилит даётся этот рассказ. Её дыхание стало тяжелее, взгляд потускнел, будто она снова там — среди пепелища и криков. Она говорит кратко, сухо, словно вырывает из себя каждое слово, лишь бы не позволить воспоминаниям захлестнуть с головой. Это не история — это шрам, который она не позволяет себе тронуть. Наверное, я должна была бы проявить сочувствие... Но вместо этого мои брови хмурятся. Странное чувство свербит где-то глубоко внутри, будто я уже слышала всё это. Не просто слышала — жила этим моментом. И вдруг, словно молния пронзила сознание, приходит осознание: это дежавю. Чёткое, липкое, заставляющее кровь стынуть. Шестерёнки в голове медленно, со скрипом, начинают вращаться. До случая на ферме мои воспоминания будто затянуты туманом. Всё размыто, ускользает, как вода сквозь пальцы. Лишь Нетландия пылает в памяти, как вечный огонь — ясная, до боли чёткая. Я помню страдания по утраченному дому, семейный вечер... А дальше? Обрывки. Тени. Словно вся моя жизнь до конюшни была искусно стёрта. — Умерла, чтобы вернуться... — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Воспоминание обрывается, оставляя после себя только пустоту. — А знаешь, я тоже умирала в Нетландии. По крайней мере, должна была. Но меня вовремя нашли. Голос звучит ровно, почти безразлично, будто я говорю о чём-то обыденном. Но внутри всё ещё гудит это странное чувство — как будто кто-то искусно притупил мои воспоминания, стерев краски, запахи, эмоции. Оставив только блеклые силуэты прошлого. И чем больше я пытаюсь вспомнить, тем сильнее понимаю: кто-то не хотел, чтобы я помнила. — Да, видела в книжке. — Сухо отвечает Лилит, давая понять, что слушать это недонытьё ей совсем не хочется. — И ты простила этому ушлёпку вот такое издевательство над собой? Он же проклял тебя, да? Я лишь пожимаю плечами, не находя в себе ни сил, ни желания оправдываться. Что тут скажешь? Даже сама не знаю, чем тогда руководствовалась. — Дура, что ещё сказать. — Снова пожимаю плечами, признавая очевидное. За этим следует тяжёлый вздох, будто пытаюсь разобраться в себе, хотя знаю, что смысла в этом мало. — На меня тогда напала Лилия, и я заодно потеряла зрение с голосом... Так что, было немного не до разборок. Возможно, потому что со мной тогда носились как с хрустальной вазой — это и подкупило меня. Я хочу верить в эти слова, но понимаю, что память играет со мной злую шутку. Сознание цепляется за редкие светлые моменты, стирая всё то, что ранило. Видимо, именно поэтому я вспоминаю лишь отголоски обиды на Пэна — за его постоянные попытки избавиться от меня, за его тайны... Но все остальное тонет в тумане. — Ну вот, если будешь много выпендриваться, попрошу у доктора Хоппера его далматинца взять на прогулку. Её злая шутка заставляет меня лишь хмыкнуть — не в силах обидеться на подобное. — Я тебя законтрю зажигалкой. Бросаю в ответ, позволяя себе слабую усмешку. И в этом коротком обмене колкостями скрывается больше мира, чем во всех наших прежних перепалках. Тут же выдаю, на что вызываю у Лилит аналогичную ухмылку. — Ну что ж, вкусы в парнях у нас с тобой однозначно отстойные. Давай тогда выпьем за то, чтобы мы смогли пройти эту сложную эволюцию. — Девушка с важностью произносит свой тост, поднимая бутылку, словно это не дешёвое пиво, а бокал элитного вина. — За эволюцию! — Поддерживаю её, чокаясь горлышками наших бутылок, после чего синхронно делаем хороший глоток. Я уже чувствую приятное тепло, разлившееся по телу, но голова ещё достаточно ясная, чтобы понимать — Лилит не из тех, кто просто так предлагает мир и бутылку пива. Она явно что-то задумала. — Ну так, это... Чего ты там хотела, если по делу? Может, я и пьяная сейчас, самую малость, но не настолько, чтобы поверить, что ты решила со мной выпить исключительно из дружеских побуждений. — Кто знает. — Лилит игриво закатывает глаза, на её лице появляется хитрая улыбка, полная озорства. -Я лишь хмыкаю, облокотившись на руку, ожидая, когда она перейдёт к сути. И, как я и думала, долго ждать не пришлось.— У меня к тебе дело, Кингсли. — Голос девушки становится серьёзным, словно одним мгновением сдуло всё её легкомыслие. — Я знаю, о каком ритуале ты говорила Тому. Я хочу тоже переместиться в прошлое. Хочу своими глазами увидеть, что произошло с мамой. — О как... — Только и могу удивлённо вскинуть брови, не скрывая своего интереса к её просьбе. — Интересная затея. Не уверена, что смогу это провернуть — придётся выложить куда больше силы, чем ты думаешь. специально строю из себя недотрогу, уже заведомо зная что именно я собираюсь у нее просить. И самое лучшее в этом, что по краешку улыбающихся губ, понимаю что и Лилит знает это. -Ну так не тяни, сахарная, время не вечное. -Мне нужно больше знать о феях. - Прямо говорю ей. - А еще, мне нужно встреча с выжившей феей с Нетландии. Не Динь. -С чего бы вдруг ты так заинтересовалась феями? Девушка вновь приголубливая бутылку алкоголя, быстро окидывая меня сверху вниз, словно пытаясь разгадать мотив. -Личный вопрос в целях саморазвития. И так. - Поправляя на плечах одеяло, я отставив бутылку в сторону, по деловом переплетаю пальцы в замок, в готовности получить необходимую информацию. - Я в книге видела, что у некоторых потеряшек были феи, как их феи крестные. Это так? У потеряшек были свои феи? -Нет. Не совсем. Встретить фею особое явление. Это было очень редкое явление, что подобные Питеру могли встретить свою фею крестную, то которая родилась от первого смеха. Мальчишки всегда думали, что это просто удача, но на самом деле, когда феи чувствовали, что они на одном острове со своим крестником, всегда подстраивали якобы случайную встречу, чтобы с ними быть вместе. Но они все держали это в строжайшей тайне, сама понимаешь, секрет и все дела.. -А ты об этом знала, потому что жила с феями, да? Девушка молча кивает, вновь делая глоток пива, словно набираясь смелости для разговора. — Мне один пират рассказал, что были и тёмные феи. Знаешь о них хоть что-то? В ответ на её вопрос губы сами собой растягиваются в горькой ухмылке. — Ещё бы не знать... Это ведь они убили мою мать. И на твою тоже покушались... — Нет. — Резко перебиваю её, не давая увлечься ложными мыслями. Мой голос звучит твёрдо, без малейшего сомнения. — Те, кто пытались убить нас с тобой, — это не феи. Это чудовища. - Лилит задумчиво смотрит на меня, а я, сделав паузу, продолжаю:— Знаешь, как феи появились на свет? Она слегка хмурится, но почти сразу отвечает, будто вспоминая давнюю сказку. — Мама как-то рассказывала... Феи родились, когда вселенная впервые испытала радость — от первого света, что пробил тьму. В искристом смехе этого света вспыхнули огоньки — живые искры счастья. Они парили без формы, пока волшебница не услышала их зов и не подарила им тела, чтобы они могли нести свет и чудо по миру. С тех пор феи стали воплощением первозданной радости... Напоминанием, что всё началось с чуда. Я не могу сдержать лёгкой улыбки, слыша этот ответ. Вот он, тот самый смысл, который я пыталась выведать у Хэндли, но нашла его в устах Лилит — пусть и в виде красивой сказки. — Это рождение настоящих фей... Нетландских. — Медленно проговариваю я, позволяя этим словам зазвучать по-особенному. — Но такие, как Голубая... они появились совсем иначе. Думала, что кто-то раскроет мне тайны фей, приоткроет завесу над их загадками... Но, как всегда, всё легло на мои плечи. Пришлось самой становиться тем самым просветителем, тянуть на себя одеяло знаний и делиться тем, что удалось собрать по крупицам. Ночь выдалась долгой, затянувшись куда дальше обычных разговоров. Мы утопали в обсуждениях — ритуал, возвращение в прошлое, риски и цели. Каждое слово было словно шаг по тонкому льду: одно неверное движение — и провалишься в холодную бездну последствий. Пустые бутылки давно уже образовали круг вокруг нас, как молчаливые свидетели нашей странной сделки. За окном темнота постепенно начинала бледнеть, уступая место первому свету рассвета, а мы всё ещё сидели на том же месте — две ведьмы, связанные не дружбой, а необходимостью. И чем ближе мы подходили к деталям ритуала, тем яснее становилось одно — назад пути уже нет.