Часть 1

— Сииилкооо, — стонет Джинкс, ее бедра хаотично дёргаются в руках, которые их удерживают. Он сидит в своем кресле, она раскинулась на его столе. Его позвоночник опускается вниз, ее — выгибается вверх в нужде. Из ее рта вырываются стоны, придыхание и скулеж, его рот и язык всецело сосредоточены на доставлении удовольствия. Они занимаются этим, вещами вроде таких, уже несколько месяцев, когда Силко свободен, иногда, когда он не свободен. Желание уходит корнями дальше самого акта, болезнь, которая грызла остатки совести Силко, измученный (но он может сказать, что сопротивлялся, сопротивлялся слишком долго) собственным неприкрытым желанием Джинкс. Ее затяжные прикосновения, томные взгляды, виляние бедрами, которыми она двигала из стороны в сторону, когда знала, что он смотрит, посиделки на его коленях при любой возможности, забываясь, действуя дьявольски неосознанно, когда ее промежность или ее задница тёрлись о его полутвердый член. В ту самую ночь она пришла к нему в кабинет, голая и умоляла Силко взять ее, трахнуть, потому что в мире не было никого, с кем она когда-либо хотела сделать это, какой у него был выбор, кроме как подхватить ее, повалить на стол и осквернить. Наглостью было думать, что он может быть хорошим приемным отцом для нее. Это почти шутка, определенно жестокая. Вандеру точно не показалась бы смешной. Но все эти терзания уже едва ли приходят в его голову, особенно сейчас, когда он сосет ее клитор именно так, как ей нравится, впиваясь пальцами в ее подрагивающие бедра, пока она стонет, словно Силко знал что она сделает дальше. Проходит немного времени, прежде чем Джинкс взрывается оргазмом, и Силко ослабляет хватку, чтобы позволить ей тереться о его язык в хаотичном ритме, пока нахлынувший оргазм (такой мощный!) манипулирует переполненным удовольствием юным телом. Затем она ложится с довольным вздохом, ее ноги, которые были так напряжены всего лишь мгновение назад, превращаются в желе–мертвый груз. Силко устраивает ее ноги по обе стороны от своих, позволяя маленьким ступням расположиться на подлокотниках его кресла. Пока Джинкс наслаждается послевкусием, Силко хватает сигару и зажигалку. Он кладет сигару между своими влажными губами и поджигает противоположный конец, делая длинную, медленную затяжку. Мягкая горчинка дыма смешивается с терпким вкусом киски, которой он любуется перед собой, вся мокрая и блестящая, покрасневшая плоть идеально обрамлена неряшливыми завитками влажных голубых волос. Идеально... Думает Силко, открывая рот, чтобы выпустить дым, наслаждаясь редким моментом тишины вместе с такой взрывной девушкой. Редким и недолговечным. — Эй, у меня не было месячных уже целую вечность, — говорит она, рассеянно ковыряя ногти. — Это странно? Горло Силко сжимается, заставляя его закашляться во время курения впервые за десятилетия. — Когда? — нервный голос требует ответа. Силко, хватая ее за запястье, тянет вверх, вынуждая сесть. — Когда они были в последний раз? Джинкс хмурится, надувает свои мягкие маленькие губки, его хватка ослабевает, большой палец скользит по ее запястью, поглаживая, успокаивая. — Не знаю, — говорит Джинкс, пожимая плечами. — Полтора месяца, может быть, два назад? Мозг Силко лихорадочно пытается вспомнить, когда она последний раз истекала кровью на его простынях — она никогда не прекращала эти грязные свидания из-за небольшой крови, и Силко уже давно, очень давно не может отказать ей в чем-либо. Например, кончить в нее, потому что Джинкс говорит, что хочет чувствовать это снова, снова, снова и снова ~ И все же, это не точно, он не может вспомнить, когда. Определенно кажется, что их давно не было. Джинкс права? Она не истекала кровью уже несколько месяцев? Черт. — Что-то не так? — спрашивает Джинкс, ее голос начинает дрожать. — Что я опять сделала не так? Я всё испортила? — Ты ничего не сделала, девочка, — автоматически уверяет он ее, затем задумчиво замолкает. — Джинкс... ты не знаешь, что это значит, так ведь? Она качает головой, уверенность мужчины мало помогает облегчить беспокойство, ясно выраженное в ее больших голубых глазах. Какой же он больной ублюдок, использовать девушку, которая даже не знает, как работает ее собственное тело. Силко медленно выдыхает, зная, какое откровение должен произнести, когда его легкие опустеют. — Ты можешь быть беременна. Джинкс хмурится, она накручивает выбившуюся прядь волос на свой палец, словно обдумывает эту мысль. — Ребёнок? — Возможно. — Твой ребенок? Силко вздыхает себе под нос. — Да. А чьим еще он может быть? —конечно он задал риторический вопрос, оставляя позади собственническую необоснованную ревность. Ее пальцы блуждают от волосков внизу к животу, нащупывая то немногое, что там можно почувствовать. Тощие мышцы, мельчайшая полоска жира, защищающая местообитание ребенка, доказательство того, какие границы перешёл Силко. Наступает тишина, которая превращает все тихие, незаметные звуки в какофонию. Где-то скрипит металлическая труба, тикают часы, бьётся стекло, крики на улице одного мужчины и жестокий смех другого. Весь этот шумный плотный вакуум разрушает хихиканье. — И всё? — щебечет Джинкс, спрыгивая со стола. Она хватает его изнурённое лицо, стискивает щеки или то немногое, за что можно ухватиться, и улыбается ему так, словно покровительствует над ним. — О, глупый Силли. Джинкс, остаётся Джинкс, вне зависимости от ситуации. — Джинкс, — прорычал он. — Силко, — насмехается она, понижая голос. Мужчина отталкивает одну из ее рук, с достаточной силой, чтобы убрать ее с лица. — Тебе нужно отнестись к этому серьезно, — строго говорит он. — Фу, почему? — хнычет Джинкс, влезая в штаны и натягивая их на ноги, ее движения неуместно легкие и упругие. — Потому что ты беременна, — Силко почти кричит. Отметает все возможные варианты вроде «может быть», «возможно» и «потенциально», которые он использовал, чтобы успокоить молодую девушку, и заявляет об этом как о прямом факте, надеясь, что это заставит Джинкс осознать всю серьезность обстоятельств. Но этого не происходит, потому что, какого черта это вообще должно было сработать? — Взбодрись. Джинкс наклонилась к нему, чтобы быстро чмокнуть его в покрытую шрамами щеку, а затем подмигнула, покачиваясь на каблуках своих огромных ботинок. — Это всего лишь маленький ребенок, в чём проблема? — Джинкс... — Ладно, мне пора возвращаться к своим опасным взрывчатым веществам, пока! И затем, как это часто бывает, Джинкс исчезает в вихре, так, что возникает вопрос, была ли она здесь на самом деле. Ну, определенно не воображение Силко оставило влажное пятно там, где она сидела на его столе. Мужчина вновь зажёг сигару, пренебрегая рабочими обязанностями, ради более насущных дел. Он решил не преследовать Джинкс. Может быть, если у нее будет минутка прийти в себя, чтобы все обдумать, или вообще всё осознать, то потом она, возможно, запаникует. Силко ненавидел даже думать о ней в таком состоянии, но, по крайней мере, в панике Джинкс придет к нему за помощью и можно будет решить, что делать с этой неразберихой, в которой он виноват на все сто процентов. Если бы с его подопечной так поступил любой другой мужчина, Силко лично вырвал бы ублюдку кишки и задушил его ими. То, что заслужил сам Силко, должно быть еще хуже, бесконечно хуже. Но дерзкие слова Джинкс не дают ему покоя. В чём проблема? Возможно, в каком-то смысле она права. Силко считает, то, что он обрюхатил свою фактическую дочь, - это скорее моральный провал, мерзкая идея, этический казус, чем неразрешимая проблема. В конце концов, с этим можно справиться с помощью того, что хранится в подсобных помещениях в каждом борделе города. Именно туда Силко и направляется, затушив едва выкуренную сигару в игриво разрисованной пепельнице.