Глава 7. Эпилог

Возвращение в поместье было похоже на восхождение на эшафот. Алиса знала, что ее ждет тяжелый разговор с Герхардом, и не представляла, как объяснить свое внезапное появление. Но вид счастливого Анжелико, беззаботно болтающего о снежинках и белках, дарил ей призрачную надежду и хрупкое мужество. Лорд Фра ждал их в кабинете. Он казался воплощением мрачной неприступности, стражем, охраняющим врата преисподней. В глубине его взгляда клубился темный водоворот, в котором осколками разбитых надежд отблескивали и облегчение, и ярость. Алиса опустила голову, инстинктивно прижимая к себе мальчика. Прощальное письмо, написанное в порыве отчаяния, теперь казалось ей жестоким и несправедливым. Но в тот миг побег казался единственным выходом. Теперь же, стоя под этим тяжелым взором, она чувствовала лишь обжигающий стыд. — Я прочитал ваше письмо, — произнес лорд Герхард Фра голосом, тяжелым, как гранитная плита. Затем он перевел взгляд на ребенка: — Анжелико, ступай в свою комнату и… обдумай свое поведение. Герхард молча, с леденящим спокойствием наблюдал, как сын, понурив голову, покидает кабинет, оставляя их наедине. Нахлынувшая тишина давила, звенела в ушах. — Я поступила опрометчиво, Герхард, — тихо произнесла Алиса, ощущая, как слова застревают в горле, словно песок. Она изо всех сил старалась удержать привычную маску строгой сдержанности. — Я не подумала о последствиях… Герхард медленно обошел стол. Он приближался к ней с каждым шагом, словно хищник, выслеживающий добычу, и остановился совсем рядом. Лорд возвышался над ней, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем упреков. — Последствия? — в его голосе прорезался опасный, леденящий шепот. — Ты хоть на мгновение задумалась, какие последствия могло повлечь твое бегство? Не для тебя, Алиса, а для моего сына! Подумала ли ты о том, какие поползли бы грязные слухи и ядовитые сплетни? Анжелико — мой наследник. Будущий глава рода Фра! Он резко схватил ее за плечи, заставляя поднять голову. В рубиновых глазах лорда бушевала свирепая буря, но сквозь пелену гнева пробивались отголоски затаенной боли и глубокого разочарования. — Я доверял тебе, Алиса! Я…любил тебя по-своему! — Простите меня, — выдохнула она, не находя в себе сил выдержать этот пронзительный взор. — Я думала, так будет лучше для всех. Я не достойна ни вас, ни Анжелико. Герхард, словно обжегшись, отпустил ее. Он отвернулся к окну, за которым кружились первые снежинки, повторяя хаотичный танец, в который были вовлечены его собственные чувства. — Не достойна? — эхом повторил он, резко повернувшись к девушке. В его взгляде снова вспыхнул неконтролируемый гнев, пылающий, как факел. — Ты думаешь, нам станет лучше без тебя? Он сделал несколько шагов назад, испепеляя ее тяжелым взглядом. — У тебя была возможность остаться. Были все шансы стать полноправной хозяйкой этого особняка, матерью для моего сына, моей женой! Но ты предпочла сбежать, оставив после себя лишь зияющую дыру в моем сердце. И что теперь? Ты вернулась, чтобы сказать, что недостойна? А что тогда достойно, Алиса? Бежать, едва становится тяжело? Предавать тех, кто любит тебя всем сердцем? Алиса не знала, что ответить. Слова Герхарда разили больнее любого удара. Она чувствовала себя виноватой во всех бедах, обрушившихся на этот старый дом. Ее побег, задуманный как акт самопожертвования, теперь казался лишь эгоистичной попыткой уйти от ответственности. — Я знаю, что поступила неправильно, — сказала она, с трудом сдерживая слезы и упрямо вздернув подбородок. — Я понимаю, что причинила вам боль. Но я… я не знала, как поступить иначе. Я боялась, что не смогу оправдать ваши ожидания, не смогу заменить мальчику мать. Герхард подошел ближе и, бережно приподняв ее подбородок кончиками пальцев, заставил посмотреть себе в глаза. В его взоре уже не было прежней ярости — лишь бесконечная усталость и разочарование. — Ты уже стала матерью для Анжелико, Алиса. И для меня… ты была больше, чем просто хозяйка дома. Ты была светом в моей жизни, надеждой на будущее, долгожданным теплом после долгой зимы. И ты просто взяла и погасила этот свет, вырвав его из моей груди и оставив лишь непроглядную тоску. Алиса почувствовала, как слезы, словно прорвав плотину, хлынули из глаз. Она уткнулась лицом ему в грудь, и Герхард, словно смирившись с неизбежным, обнял её в ответ. В этом жесте было столько боли и нежности, что девушка поняла: она не просто совершила ошибку — она смертельно ранила их обоих. Ей оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь её смогут простить. — Я тоже хочу любить вас, — тихо произнесла Алиса, вкладывая в эти слова всю глубину своего раскаяния и зарождающегося чувства. Она крепче обняла Герхарда и робко коснулась его губ своими, словно вкладывая в этот поцелуй безмолвную мольбу о прощении. Поцелуй вышел мимолетным, хрупким, как прикосновение крыла бабочки. Но в нем заключалось столько невысказанного, столько надежды на искупление, что время вокруг словно замерло. Герхард не ответил на него, лишь крепче прижал её к себе, будто боялся, что она снова исчезнет, растворившись в зимней ночи. — Я готова бороться за наше будущее, — прошептала она, отстранившись. — Дайте мне один шанс. Прошу вас. Герхард молчал, словно взвешивая каждое её слово и жест. Он смотрел на нее так, будто видел впервые, и в багровых глазах постепенно появлялось тяжелое, выстраданное понимание. — Хорошо, я дам тебе шанс, — наконец ответил лорд, и его властный голос прозвучал ровно. — Но помни, Алиса. Доверие подобно хрусталю. Разбить его легко, а вот склеить… практически невозможно. Если ты снова предашь меня, второго шанса не будет. Алиса вздрогнула, словно почувствовала ледяное дыхание самой смерти. Она понимала — Герхард прав. Доверие — хрупкая вещь, и она сама безжалостно разбила его на осколки. Теперь ей предстояло собирать их по одному, рискуя пораниться. — Алиса… — его голос, обычно твердый и непреклонный, вдруг сорвался, прозвучав тихо и надломанно. — Прости меня. Мое поведение здесь, в этом кабинете… Моя жестокость по отношению к тебе не имеет оправданий. Он повернулся к ней спиной, не в силах выносить чистый, испытующий взор голубых глаз. Аристократическая гордость, бывшая его щитом веками, теперь казалась жалкой маской. Древний вампир, обязанный быть образцом самообладания для своего рода, поддался первобытной ярости и грубо подчинил себе беззащитную человеческую девушку.