одиннадцатая и последняя (Наоя/ОЖП)|В|

      Принято полагать, что этот клан высечен из монолита мужской спеси, подножием которому служат женщины — существа столь же кроткие, сколь и безликие.       За исключением некоторых экземпляров, естественно.       Принято считать, что жены клана Зенин ловят каждое слово своего благоверного и считают, что нет милости большей, чем прислуживание своему мужу.       И Химэмико согласна, ведь со стороны действительно могло так показаться, но мало кто знал, что молитвы, возносимые в тишине клановых стен, обращены не к богам процветания, а к богам распада.       Большинство женщин клана Зенин жили одной лишь надеждой на тот благословенный час, когда тяжесть вдовьего шёлка наконец сменит невыносимое бремя брака.       — Ты ведь меня уже ненавидишь, правда? — его губы растянулись в больной улыбке, пока большой палец с силой, оставляющей синяки, оглаживал её нижнюю губу. — Никто другой больше никогда не посмеет на тебя смотреть. Если кто-то попытается — я вырву им глаза. А если ты попытаешься отвернуться или не дай Ками сбежать… я переломаю тебе ноги, Химэмико.       Хорошие слова для первой встречи, не так ли?       Она до скрежета сжимала зубы, когда он целовал ее.       — Скажи это, — потребовал он, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Скажи, что ты моя.       — Я твоя, Наоя-сан, — выдохнула она, поборов в себе желание плюнуть в красивое лицо напротив.       Она чистила зубы до тех пор, пока десны не начинали кровоточить от столь интенсивного процесса чистки. Потому что после того, как он заставил ее сказать то, что можно увидеть, как правило, только в бульварных романах он полез целоваться. Химэмико с трудом сдержала рвотный позыв.       Химэмико не знает с каких пор ее жизнь начала напоминать какой-то кошмар в антураже Японии. В тот момент, когда она умерла или в тот момент, когда несносный мальчишка при всех заявил, что «Это мое.»       Это… Чёрт возьми. Это.       Она плакала, когда он приносил ей подарки.        Весьма приличные, честно говоря. Плакала, растягивая губы в улыбке. На вид, искренней. Однако плакала она скорее от невозможности сказать, чтобы он засунул эти подарки себе куда-нибудь поглубже.       Чертов ублюдок.       Со стороны это выглядело как высшее проявление благодарности женщины чей дух окончательно сломлен щедростью господина, плачущая от избытка чувств.       Наоя замер, разглядывая её лицо с жадным, болезненным интересом и коснулся пальцем её влажной щеки.       — Нравится? — выдохнул он, и в его глазах вспыхнуло торжество. — Видишь, как я о тебе забочусь? Ни у одной женщины в этом клане нет и не будет того, что есть у тебя.       Химэмико кивнула, прижимая к груди какие-то заколки и гребни. И зачем ей столько?       Ей хотелось не благодарить его, а схватить эти проклятые гребни и с силой загнать ему в глазницу.       Она до боли прикусывала нижнюю губу и оттягивала волосы, которые каким-то образом оставались густыми и здоровыми, несмотря на каждодневный стресс, когда девушка ожидала его возвращения после миссии… или о новостей о том, что больше он не вернётся никогда.       Она представляла, как посыльный падает на колени и сообщает, что господин Наоя пал в бою, что его тело растерзано проклятием и стерто с лица земли. В эти моменты сердце Химэмико билось часто-часто, предвкушая свободу.       И каждый раз ей хотелось рыдать, когда он приходил целым и невредимым.       — Я устал, — бросил он с порога, не глядя на неё, и рухнул на татами, бесцеремонно устраивая голову на её коленях.       — Поведайте мне о том что же заставило Вас устать. — она с беспокойством смотрит на дрожайшего мужа, очаровательно сведя брови домиком.       Наоя приоткрыл один глаз.       — Разве такая тупоголовая курица, как ты поймет меня? — Она хотела возразить, шлепнуть его рукой которая сейчас нежно гладила его по волосам по самодовольному лицу, но Химэмико сдержалась.       — Вы правы… — прошептала она, и её ладонь снова мягко, почти с обожанием, скользнула по его волосам.       — Ты поправилась, — Наоя недовольно поерзал, устраиваясь удобнее. Он перевернулся на бок и уткнулся носом в её живот, с силой вминая лицо в тугую ткань пояса оби.       В его голосе проступила радость и его ладонь легла поверх её живота, будто бы пытаясь что-то нащупать       — Ты поправилась, — выдохнул он снова прямо в шелк ее кимоно.       В его внезапном оцепенении, в том, как он жадно, почти плотоядно вжался лицом в её чрево, сквозила такая радость, что Химэмико помутило.       — Хочу дочь, похожую на тебя.       Когда он ушел она блеванула. Тело содрогалось в попытке изгнать из себя всё: и скудный завтрак, и его запах, и саму мысль о том, что он мог оставить внутри нее.       Точно ведь, больной ублюдок, как ни крути.       Но когда он умер, она улыбалась. Наверное впервые за столько лет.       Клан Зенин лишился своего рудимента в виде мужчин.       Это было почти смешно.       Столько лет, столько пафосных речей о чистоте крови и прочая патриархальная херня, а в итоге всё закончилось банальной поножовщиной.       Принято было полагать, что этот клан был высечен из монолита мужской спеси. Нечто величественное, подножием которому служили женщины — существа столь же кроткие, сколь и безликие в своей вечной тени. Но тени выжили, а «свет клана» отправился на корм червям.       И все же жаль, что за всю их семейную жизнь Химэмико не представилось возможности хотя бы слегка сломать ему нос. Очень жаль.