Глава 12.5. Что с тобой стало?

      Дождь моросил с самого вечера – мелкий, противный, превращающий дорожную пыль в жидкую грязь, а воздух – в сырую, липкую пелену, от которой не спасал никакой плащ. Сакура стояла у ворот, обхватив себя руками, и всматриваясь в темноту так напряжённо, что начали болеть глаза. Холод пробирался под одежду, заставляя дрожать, но она не уходила. Не могла уйти. Не сейчас.       Шикамару, Неджи, Чоджи, Киба с Акамару и Ли уже вернулись – потрёпанные, израненные, с пустыми, измученными глазами. Их отправили в больницу, некоторых – прямиком в реанимацию. Они сделали всё, что могли. Задержали пятёрку Звука. Дали Наруто шанс догнать Саске. А что было дальше – никто из них не знал. И вот теперь он стояла здесь одна, глядя в черноту за воротами, и пыталась не думать о том, что никто не возвращается уже четвёртый час.       ‘Они, наверное, оба устали. Наруто вечно отстаёт, а потом орёт на всю округу, какой он крутой...’       Она почти видела это – так ясно, так живо, словно смотрела на сцену из их обычной, повседневной жизни. Вот они бредут по дороге, мокрые, грязные, злые. Саске молчит, как всегда, засунув руки в карманы и наклонив голову, чтобы скрыть свои глаза. А Наруто... Наруто размахивает руками, орёт что-то про «Я же тебе говорил!», спотыкается о корень, матерится, снова догоняет, снова орёт. И Саске терпит. Терпит, хотя наверняка уже сто раз пожалел, что связался с таким придурком.       Сакура улыбнулась – слабо, почти нежно – и поправила сползший капюшон.       ‘Саске... ты просто злишься на нас. На деревню. На Итачи. На весь мир. Но ты не такой. Ты не можешь быть таким. Ты не мог причинить ему боль по-настоящему. Вы же... вы же команда. Вы же друзья. Даже если ты никогда не говорил этого вслух – я знаю. Я видела, как ты смотрел на него в бою. Как прикрывал его спину. Как злился, когда у него что-то не получалось, – потому что хотел, чтобы он стал сильнее. Чтобы он догнал тебя. Чтобы вы снова сражались – не как враги, а как соперники. Как... как братья, наверное. Я не знаю. Я не умею так, как вы. Я просто... я просто хочу, чтобы вы оба вернулись. Оба. Понимаешь?’       Она шмыгнула носом. Дождь усилился. Где-то вдалеке, за пеленой воды, грохотал гром – глухо, тяжело, словно само небо предупреждало о чём-то.       ‘Наруто пообещал мне. Пообещал, что вернёт тебя любой ценой. А он всегда выполняет обещания. Всегда. Даже когда это невозможно. Даже когда никто в него не верит. Он просто прёт вперёд, как... как... ураган. И сметает всё на своём пути. И я... я верю ему. Верю, что он сможет. Потому что иначе... иначе зачем всё это? Зачем он рисковал жизнью? Зачем мы искали Цунаде? Зачем...’       Она оборвала мысль, потому что из пелены дождя показалась фигура.       Одна.       Сакура моргнула, всматриваясь. Нет. Нет, этого не может быть. Должно быть три фигуры. Три. Она же ждала ещё двоих. Она же стояла здесь, под дождём, целую вечность, потому что ждала двоих. Где двое? Где...       Какаши шёл медленно. Слишком медленно для шиноби его уровня. Его обычная расхлябанная походка – руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд где-то в облаках – исчезла. Он шёл так, словно каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Плечи были опущены, голова низко, волосы прилипли ко лбу, и он не смотрел вперёд. Он смотрел вниз. На то, что нёс в руках.       - Какаши-сенсей! – Сакура сорвалась с места, даже не заметив, как ноги понесли её вперёд. Вода хлюпала под сандалиями, грязь летела во все стороны, но ей было всё равно. – Вы вернулись! Я так и знала! Я ждала! А где... – Она замерла в нескольких шагах, потому что что-то было не так. – Где Наруто? Он опять отстал, да? И Саске вместе с ним?       Она засмеялась – слишком громко, слишком звонко, и смех этот эхом разнёсся под воротами неестественно, неправильно.       - Я так и знала. Он вечно... он вечно отстаёт. А потом кричит что-то обо мне и улыбается этой своей улыбкой. И... – Она осеклась, потому что Какаши поднял голову.       Он увидела его глаз. Единственный видимый глаз – покрасневший, воспалённый окружённый тёмными кругами. И в нём не было ничего. Ни привычной ленивой насмешки. Ни усталости после миссии. Ни радости от возвращения домой. Только пустота. Только боль – глубокая, невыносимая, выжигающая всё изнутри.       - Сакура, – сказал он, и голос его прозвучал хрипло, надломленно. Так не говорят, когда всё хорошо. Так говорят, когда... когда...       - Что это? – Она указала на свёрток в его руках, и её собственный голос стал каким-то чужим, слишком высоким, слишком тонким. – Что вы несёте? Это что, шутка? Очень смешно. Очень. Опять он решил притвориться, да? Спрятался где-то, а вы несёте... что вы несёте? Какой-то... какой-то свёрток. Это не он. Это точно не он.        Она шагнула ближе. Ещё ближе. Какаши опустился на колено прямо в грязь – медленно, почти торжественно, словно выполнял какой-то страшный, невыносимый ритуал. Он положил свою ношу на мокрую траву и осторожно, едва касаясь дрожащими пальцами, откинул край плаща.       Светлые волосы. Мокрые, слипшиеся, но всё ещё торчащие в разные стороны – потому что даже дождь не мог их пригладить. Три отметины на каждой щеке – те самые, которые она видела тысячу раз. Закрытые глаза. Бледные, почти синие губы.       ‘Странно,’ – подумала Сакура отстранённо, и мысль эта была какой-то чужой, словно принадлежала не ей, а кому-то другому, кто стоял рядом и наблюдал со стороны. ‘У него всегда были такие губы? Нет. Нет, он всегда был солнечным. Даже в дождь. Даже когда злился. Он всегда...’       - Наруто, – позвала она и легонько толкнула его в плечо. Пальца упёрлись в мокрую ткань куртки – холодную, слишком холодную. – Эй. Вставай. Хватит притворяться. Это не смешно. Это совсем не смешно.       Он не двигался.       - Наруто! – Он потрясла его сильнее, и голова качнулась из стороны в сторону. Никакой реакции. Никакого «Сакура-а-а, ты чего? Я просто поспать решил, а ты уже паникуешь!». Никакой дурацкой ухмылки. Никакого подвимигивания. Ничего.       Внутри что-то надломилось.       ‘Теневой клон. Точно теневой клон. Он ведь всегда так делает. И на экзамене тоже. Против Неджи. А сам спрятался и ждал. И я злилась. А он смеялся. Потому что ему было весело. Ему всегда была весело, когла он всех обманывал. И сейчас... сейчас тоже.’       - Это теневой клон, – сказала она, и голос её стал твёрже. – Точно. Я уверена. Наруто, хватит уже. Это не работает. Выходи. Мы все устали. Мы все хотим домой. Саске тоже, наверное, хочет как можно скорее. Или... уже дома... Или... или где-то рядом. Просто выходи. Пожалуйста.        Тишина.       Дождь стучал по листьям. По грязи. По лицу Наруто. Капли скатывались по его щекам, как слёзы, которых он не мог пролить.       - Он устал, – сказала Сакура, и её голос вдруг стал каким-то очень спокойным, очень рассудительным, как у врача, который ставит диагноз. – Просто устал. Спит. Тяжёлый бой был. С Саске... Саске же сильный. Очень сильный. Они, наверное, дрались. Долго. И Наруто вымотался. Его надо отнести в больницу. Какаши-сенсей, вы же можете его отнести? У вас есть ещё силы? Вы же сильный. Вы же... вы же копирующий ниндзя. Вы можете. Он просто спит, а когда спит, он тяжёлый. Вот и всё. Ничего страшного. Ничего...       - Сакура, – снова начал Какаши, но она не слушала.       - Саске ушёл, да? Наруто не догнал его. Или догнал, но тот всё равно ушёл. Саске просто... он просто злится на нас. Он бы не стал... Он не мог... Это, наверное, Гендзюцу. Саске же Учиха. У него Шаринган. Он мог наложить на Наруто Гендзюцу, чтобы тот заснул. Чтобы не мешал. Чтобы... чтобы просто отдохнул. Да. Точно! Это Гендзюцу! Сейчас мы его разбудим. Сейчас я...       Она подняла руку – ту самую, с которой тренировала точность чакры, – и занесла её над грудью Наруто, готовясь одним точным воздействием развеять иллюзию, прервать технику, разрушить...       Какаши перехватил её запястье. Мягко, но непреклонно.       - Сакура.       Его голос прозвучал так глухо, так обречённо, что она замерла.       - Посмотри, – сказал он. – Пожалуйста. Просто посмотри.       Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, отодвинул край разорванной куртки на груди Наруто. Ткань была пропитана чем-то тёмным. Чем-то, что ещё не успело до конца смыться дождём. Чем-то, что пахло железом.       Дыра. Ровная, аккуратная, словно прожжённая навылет. Края были обуглены – Чидори, никаких сомнений, – а внутри, там, где должно было биться сердце, зияла пустота. Чёрная, глубокая, абсолютная.       Сакура смотрела. Смотрела и не понимада.       Её разум – тот самый, который госпожа Цунаде хвалила за остроту и скорость, – отказывался складывать картинку в единое целое. Дыра. В груди. У Наруто. Чидори. Саске. Это не укладывалось. Это было неправильно. Это было невозможно. Пазл не собирался. Уравнение не решалось. Потому что если сложить все части вместе – получался ответ. А ответ этот был... ответ был...       - Нет, – прошептала она.       А потом громче:       - Нет. Нет-нет-нет. Это не... это не то, что ты думаешь. Это не может быть...       Она упала на колени рядом с ним – прямо в грязь, прямо в лужу, даже не заметив этого. Схватила его за плечи, потянула на себя. Голова Наруто запрокинулась, и с его губ сорвалось что-то похожее на выдох – просто воздух, просто последний воздух, застрявший в лёгких.       - Саске... – выдохнула она, и это имя прозвучало как проклятие. Как молитва. Как вопрос, на который нет ответа. – Саске не мог так. Он не... он же... он же смотрел на него. Тогда, в больнице. Когда Наруто пришёл его навещать. Я видела. Он смотрел на него. Не как на врага. Не как на помеху. Как на... как на что-то важное. Что-то, что он боялся потерять. Он не мог. Он не мог сделать это. Это... это кто-то другой. Это Акацуки. Это Орочимару. Это... это не Саске. Саске не убийца. Саске не...       Она замолчала. Слёзы потекли по щекам – горячие, обжигающие, совсем не похожие на холодный дождь. Они смешались с каплями на лице Наруто, и она всё прижимала его к себе, раскачиваясь взад-вперёд, как ребёнок, который пытается убаюкать сломанную куклу.       ‘Почему ты не убежал?! Почему ты не использовал клона?! Ты же всегда... ты же всегда находил выход. Ты же всегда вставал. Сколько бы раз тебя ни били, сколько бы раз ты ни падал – ты всегда вставал. С окровавленным носом. С подбитым глазом. Со сломанными пальцами.Ты вставал и кричал, что не сдашься... Что добьёшься своей цели... Что ты станешь Хокаге! Ты кричал это так громко, что даже я начинала верить. Даже я. А теперь... теперь ты просто лежишь. И не встаёшь. И не кричишь. И не улыбаешься. И это... это неправильно. Пожалуйста, встань. Пожалуйста закричи. Пожалуйста, позови меня по имени... С той дурацкой интонацией. Я даже не ударю тебя. Обещаю. Я вообще никогда больше не буду тебя бить. Только встань.’       Воспоминания нахлынули – незваные, неконтролируемые, обжигающие. Вот он стоит перед неё в Академии, весь в оранжевом, и кричит на весь класс, что когда-нибудь станет Хокаге. Вот он висит на дереве, привязанный за ногу, и орёт на Какаши-сенсея. Вот он закрывает её собой от атаки Гаары, потому что у неё закончилась чакра, а у него – нет. Вот он обещает её, глядя прямо в глаза, с этой своей непоколебимой, невозможной, раздражающей уверенностью: «Сакура, я верну Саске. Обещаю.»       Обещание ценой в жизнь.       Она сжалась в комок, прижимаясь лбом к его груди – к тому месту, где больше ничего не билось. Плечи тряслись. Слёзы капали на его куртку, на дыру, на бледную кожу. Она не кричала – не было сил. Только тихое, сдавленное рыдание, которое рвалось откуда-то из самой глубины, из того места, где ещё несколько часов назад жила надежда.       - Он просто устал, – прошептала она, и слова эти были уже бессмысленны – просто заклинание, просто мантра, которую она повторяла, лишь бы сохранить всё оставшееся светлое внутри себя. – Ему надо поспать. Просто поспать. Выспится – и встанет. Обязательно встанет. А потом... потом я свожу его в «Ичираку», так и быть. Куплю рамен. Самый лучший. Нет... не куплю. Сама сварю. Я научусь. Обещаю. Я сама сварю ему рамен. Самый вкусный. С тройной... нет, с пятерной порцией свинины. Как он любит. И яйцо всмятку... И побольше нори. И лапшу... лапшу я сама замешу. Он проснётся и съест всё. Это будет лучшим раменом в его жизни... И тогда... тогда я ударю его. Обязательно. За то, что заставил волноваться. Но сначала... сначала пусть поест. Он же голодный. Он всегда голодный после боёв. Всегда...       Какаши молчал. Он стоял над ней, опустив голову, и даже не пытался скрыть дрожь в руках. Дождь стекал по его маске, по волосам, по подбородку. Он смотрел на своего ученика – на того самого, кого обещал защищать, кого должен был тренировать, но вместо этого тренировал другого, – и не мог произнести ни слова. Потому что слов не было. Не было слов, которые могли бы это исправить.       - Сакура, – произнёс он наконец, и его голос был тихим, сломанным. – Мне нужно... мне нужно отнести его. Нужно подготовить... всё подготовить.       Она вцепилась в Наруто сильнее.       - Нет.       - Сакура, прошу тебя...       - Нет! – Она подняла на Какаши глаза, и в них – полных слёз, покрасневших, опухших – на мгновение вспыхнуло что-то отчаянное, почти безумное. – Он просто спит! Он устал! Он всегда устаёт после боёв! Вы же знаете! Вы же должны знать! Вы его учитель! Вы же... вы же...       Какаши опустился рядом с ней на колени – в ту же грязь, в ту же лужу – и осторожно, мягко, но непреклонно начал разжимать её пальцы. Один за другим. Она сопротивлялась – не телом, нет, сил уже не было, – а каким-то внутренним звериным упрямством, которое отказывалось отпускать, отказывалось признавать, отказывалось принимать реальность.       - Я сам, – прошептал Какаши. – должен. Это мой долг.       Он поднял Наруто на руки – такого лёгкого, каким он никогда не был при жизни, – и медленно, шаркая ногами по грязи, пошёл к воротам. Сакура осталась на коленях, глядя ему в след. Дождь усилился. Где-то вдалеке, за чёрными кронами, полыхнула молния, и на мгновение всё вокруг стало белым – ворота, стена, сгорбленная фигура Какаши с ношей в руках, – а потом снова погрузилось во тьму.       Она хотела крикнуть что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что заставило был Наруто открыть глаза и рассмеяться своим дурацким смехом. Что-то, что отмотало бы время назад – на час, на день, на годы, куда угодно, лишь бы всё было иначе. Лишь бы всё было как раньше – команда 7, миссии, ссоры, примирения, дурацкие шутки и обещания, которые всегда сбывались.       Из горла вырвался только шёпот. Тихий, сдавленный, почти неслышный. Последнее, что она могла ему дать. Последнее, что она могла ему пообещать:       - ...просто устал... надо поспать... куплю... самый лучший... с десятью порциями свинины... как ты любишь... ты проснёшься... обязательно проснёшься...       Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что ещё удерживало её на этом свете. Слова постепенно теряли смысл, превращаясь в бессвязный шёпот, в тихое бормотание под стук дождя. Слёзы всё текли, но она уже их не замечала. Просто сидела на коленях в грязи, обхватив себя руками, и смотрела в темноту, где исчез Какаши.       А потом она замолчала.       Дождь продолжал идти. Где-то в деревне зажглись огни – жёлтые, тёплые, живые. Люди возвращались домой. Люди заваривали чай. Люди ложились спать. А она всё сидела у ворот, не в силах пошевелиться, и впервые в жизни не знала, что делать дальше.       ‘Ты обещал. Ты обещал мне. Ты сказал, что вернёшь его любой ценой... Даже ценой своей жизни... Ты же это не имел ввиду буквально? Ты же не...’       Она закрыла лицо руками и разрыдалась – уже не тихо, не сдавленно, а в голос, захлёбываясь слезами, вздрагивая всем телом. Этот звук – одинокий, отчаянный, полный невыносимой боли – растворился в шуме дождя, и никто его не услышал.              

Дневник Сакуры.

             Запись 1.       Не понимаю, зачем я этим должна заниматься. Ино говорит, что это помогает. Высказать свои мысли хоть куда-то... Бред.       Сегодня была на тренировке. Отрабатывала точность удара на манекене. Час. Два. Три. Пальцы. Стёрты в кровь. Забавно. Даже не заметила. Просто била и била, пока дерево не треснуло. Наверное, надо было остановиться раньше. Наверное, надо было перевязать. Но боль в костяшках – это хоть что-то. Хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что я могу почувствовать.       Он бы сказал, что слишком усердствую и потянул бы меня есть рамен. А я бы обозвала его идиотом. А потом всё равно пошла бы.       Чуть не забыла его голос.              Запись 5.       Похороны. Я не хочу писать это слово. Оно неправильное. Оно не подходит. Такие, как он, не умирают. Такие, как он, должны орать, смеяться, размахивать руками, бесить всех вокруг и никогда, никогда не замолкать.       Гроб был закрыт. Какаши-сенсей настоял. Сказал, так надо. Сказал, не нужно на это смотреть. А я хотела. Я хотела убедиться, что это правда он, что это не ошибка, что его лицо спокойно, что он не мучился. Хотя нет. Не хочу. Не хочу.Люди говорили слова. Хорошие слова. Хината плакала. Ирука-сенсей тоже. Даже Шикамару не спал. Я не слушала. Я смотрела на гроб и думала: «Он сейчас вскочит. Сейчас точно вскочит. И заорёт, что это всё шутка. И что мы снова повелись.»       Не вскочил.       На обратном пути Ино держала меня за руку. Я не вырывалась.       Саске. Саске. Саске.       Почему.       Ты же смотрел на него. Ты же дрался с ним. Ты же знал его. Ты же знал, что он... что он тебя... Он ведь ради тебя всё это... Ради тебя. А ты...       НЕНАВИЖУ.              Запись 6.       Я хочу его убить. Я хочу найти его и убить своими руками. Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я, когда увидела эту дыру. Я хочу, чтобы он понял. Чтобы ему было так же больно. Чтобы ему было в сто раз больнее.       Я представляю это. Каждый вечер. Каждую ночь. Я подхожу к нему – о не ждёт. Он смотрит на меня своим Шаринганом, но я уже не та, что раньше. Я быстрее. Я бью. Я бью туда, где сердце. Как он. Пусть почувствует. Пусть он сдохнет!       Я не должна такое писать. Это неправильно. Это пугает меня саму. Я не знаю, кто я теперь.              Запись 10.       Киба сказал, что Саске – «конченый ублюдок». Чоджи кивал. Шикамару опять про свою мороку. Тентен попыталась как-то унять их, Неджи её остановил. Ли сказал, что Наруто бы не хотел, чтобы мы ненавидели. Ли хороший. Ли плакал, когда говорил это.        Саске – предатель. Саске – убийца. Трус, который не смог стать сильным сам и побежал к Орочимару. Саске – слабак. Тряпка. Ублюдок. Саске – тот, кого я любила. Тот, ради кого я хотела стать лучше. Тот, кто улыбнулся мне тогда, на скамейке. Тот, кто сказал «спасибо».       Кто ты, Саске? Кто ты настоящий? Был ли тот мальчик на скамейке правдой? Или правда – вот это? Дыра в груди. Чидори навылет. Были ли ты нашим другом хоть когда-нибудь? Или я всё это придумала? Я не знаю. Не знаю. Я НЕНАВИЖУ ТО, ЧТО НЕ ЗНАЮ.              Запись 11.       Сегодня ночью я пошла на кладбище. Тихо. Никто не видел. Там было холодно, земля ещё не до конца замёрзла, но уже твердая. Я стояла над могилой и думала: «Он там. Под этой землёй. В темноте. Один.» Вдруг они закопали его заживо? И что-то сломалось. Я начала копать. Руками. Без техник, без чакры – просто пальцами, ногтями, раздирая землю, пока ногти не треснули и не пошла кровь. Я должна была его увидеть. Я должна была убедиться, что это правда. Что он там. Что он... Я не знаю. Я не знаю, что бы я сделала, если бы докопала.       Меня нашли. Госпожа Цунаде лично. Оттащила меня. Я кричала, хотела вырваться, но упала. Она ничего не сказала. Просто держала меня за плечи, пока не перестала плакать.       Я не понимала, почему они все так на меня смотрят. Почему возмущаются. Почему говорят «это неправильно». Я просто хотела его увидеть. Что неправильного? Может быть я тоже хотела речь рядом с ним.       (Приписка в самом низу страницы: Сейчас я думаю об этом – и меня трясёт. Со мной что-то не так. Со мной очень давно что-то не так.)              Запись 13.       Узнала, кто такой Джинчуурики.       Госпожа Цунаде собрала нас – меня, Шикамару, Хинату, всех, кто был близок к нему – и рассказала. Про Девятихвостого. Про атаку на деревню. Про то, что Наруто с самого рождения носил в себе монстра, которого все боялись.       Всю жизнь. Всю жизнь он носил это в себе. Всю жизнь на него смотрели как на чудовище. И он улыбался. Шутил. Орал про Хокаге. Жил. Он жил так, словно это ничего не значило. А я смотрела и бесилась от этого. Видела только «того, кто мешает нам с Саске».       Я дура. Слепая, глупая. И эгоистка. Он носил в себе чудовище – и всё равно тянулся к людям. А я, у которой не было ничего такого, ничего, ни единой причины жаловаться, – я только и делала, что ныла. Про Саске. Про себя. Про свои дурацкие чувства.       Он улыбался. Всем. Даже тем, кто его ненавидел. Даже мне.       Я не знаю, заслуживаю ли я теперь плакать по нему. Наверное, нет.              Запись 15.       День рождения Наруто. 10 октября. Три недели почти после...       Ино принесла цветы к могиле. Хината положила записку – я не читала, это не моё. Чоджи принёс пачку чипсов. Киба стоял молча, и Акамару скулил. Шикамару сказал: «Наруто бы не хотел, чтобы мы тут торчали как на похоронах. Это же его день. Он бы орал, чтобы мы шли есть рамен.»       Ну... примерно.       И мы пошли. Все вместе. Господин Теучи приготовил его любимый – мисо-рамен со свининой, двойная порция. Поставил перед пустым местом. Никто не притронулся. Почему он не пришёл? Ино попыталась шутить, не вышло. Я сидела и смотрела на эту тарелку. На пар, который поднимался над ней. На то, как он медленно остывает.       И я ела. Через силу. Он бы хотел так. Потому что он терпеть не мог, когда еда пропадает зря. Потому что это всё, что я могла для него сделать.       Рамен был вкусным. Самым вкусным в моей жизни. Не нравился он мне раньше.              Запись 18.       Мне кажется, Внутренняя Сакура умерла. Я больше не слышу её. Раньше она всегда была рядом – кричала, подбадривала, злилась вместе со мной. А теперь тихо. Я зову – она молчит. Может быть, она тоже не пережила этот месяц. Может быть, она ушла вместе с ним.       Я стала тише. Ино говорит, что я «повзрослела». Хината смотрит с пониманием — она сама такая же тихая, мы теперь часто сидим вдвоём и молчим, и это молчание не тяготит. Иногда она берёт меня за руку, и я не вырываюсь.       Мы как сёстры. Сёстры по сердцу, которое разбито об одного и того же человека. Она понимает. Она единственная, кто понимает по-настоящему. Не пытается развеселить, не уговаривает «жить дальше». Просто сидит рядом. Иногда мы вместе ходим на кладбище. Иногда – просто гуляем.       Я больше никогда не буду прежней. Наверное, это нормально.              Запись 22.       Госпожа Цунаде взяла меня в ученицы. Я теперь учусь у неё – настоящая медицины, не те жалкие основы, что были в Академии. Она говорит, у меня талант. Говорит, я могу стать лучшим медиком деревни. Может быть, даже превзойти её когда-нибудь.       Я не знаю, радоваться или нет. Я больше не умею радоваться так, как раньше.       Можно ли восстановить сердце?       Но когда я лечу – когда вижу, как рана закрывается по моими руками, как восстанавливается ткань, как возвращается цвет к лицу пациента, – внутри что-то теплеет. Совсем чуть-чуть.       Я не смогла спасти его. Но, может быть, смогу спасти кого-то ещё. Может быть, это и есть мой путь. Если я ничего не буду делать, то буду думать. А если буду думать, то буду вспоминать... Не хочу вспоминать. Слишком больно. Лучше загрузить себя до основания.              Запись 27.       Я снова улыбаюсь. По-настоящему. Это случилось сегодня – Ино ляпнула какую-то глупость про Чоджи и его чипсы, и я засмеялась. Просто засмеялась, не думая, не заставляя себя. Ино замолчала на полуслове и уставилась на меня. А потом обняла. Крепко-крепок. Я почувствовала, как она дрожит.       Она ждала этого. Целый год. Моя соперница. Моя подруга.              Запись 31.       Год без него. Я больше не плачу каждый день. Только иногда. По вечерам. Когда никто не видит. Или когда видит Хината – ей можно. Она не спрашивает. Просто наливает чай.       Мне всё ещё снятся сны. Не так часто, как раньше. Но иногда – та ночь. Дождь. Какаши-сенсей. Свёрток в его руках. Я просыпаюсь от собственного крика и долго сижу в темноте, считая удары сердца.       Один. Два. Три       Сто. Двести. Тысяча. Его сердце больше не бьётся. А моё – да. И я не знаю, заслуживаю ли я этого.              Запись 36.       Я думала о Саске. Долго. Всю ночь. Проклятая метка. Орочимару. Итачи. Я читала отчёты, которые дала госпожа Цунаде. Мальчик, который видел смерть всего клана. Которому брат сказал: «Ты недостаточно силён». Которого мучили и ломали. Он тоже был сломан. Как и я теперь. Только его ломали дольше. С детства. Метка затуманила разум. Старший брат подстрекал. Он менялся уже во время экзаменов – становился темнее, злее. Я видела это. Я не хотела замечать.       Я больше не хочу его убивать. Я больше не хочу ему мстить. Я просто хочу... Я не знаю. Спросить. Понять. Посмотреть в глаза и спросить: ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, кого ты у меня отнял?       Я всё ещё люблю тебя, Саске. И это убивает меня. Это делает меня дрянью. Потому что любить человека, который убил Наруто – это предательство. Худшее предательство. Я чувствую себя грязной. Я чувствую, что у меня нет права. Нет права называться его другом. Нет права приходить на его могилу. Нет права.       Какая же я тварь...       Я больше не знаю, что такое любовь. Наверное, я никогда не знала. Хината понимает это куда лучше... Надеюсь.              Запись 42.       Два года. Два года, а я всё ещё...       Я записалась в кружок астрономии. Тайно. Никто не знает, даже Ино, даже Хината, даже сама госпожа Цунаде. Это на окраине деревни, в научном центре. Там собираются учёные – настоящие, с горящими глазами. У них нет бюджета, нет поддержки Совета, но у них есть телескоп. Один. Старый. Но он работает.       Я смотрю на звёзды. На созвездия. На планеты. Они говорят, что есть миры за пределами нашего. Что там – другие небесные тела. Что вселенная бесконечна. Там, наверное, есть куда больше. Они просто смотрят. Просто удивляются.       Там я не Харуно Сакура. Не ученица Цунаде. Не девочка, которая потеряла друга. Там я просто человек, который смотрит на звёзды. Там тихо. Там хорошо. Может быть, он сейчас где-то там. Может быть, он стал звездой. Самой яркой. Самой шумной. Самой дурацкой звездой на небе.       Запись 48.       Я лечила сегодня тяжёлого пациента. Множественные осколочные ранения, внутреннее кровотечение. Почти безнадёжный. Госпожа сказал: «Если ты справишься с этим, ты превзойдёшь меня.» Я справилась. Пять часов непрерывной работы. Когда он открыл глаза, я заплакала. Прямо там. При всех. Про «превзойти» было громко сказано, но она меня подтолкнула.       Я не смогла спасти Наруто. Но я спасла его. Может быть, это что-то значит.       Чувствую несправедливость.       Нет. Нельзя так думать.              Запись 53.       Я забываю. Я забываю его голос. Я пытаюсь вспомнить – и не могу. Я помню слова. Помню интонации. Помню этот дурацкий смех и его крики. Но самого голоса – тембра, глубины, теплоты – уже нет. Я пробовала воспроизвести его в памяти – и не вышло. Я пробовала вспомнить, как он звал меня «Сакура-а-а». Не помню. Я слушала старые записи – ничего. Я спросила Ируку-сенсея, и он сказал, что это нормально. Что память так работает. Что голос уходит первым. Но это неправильно. Это ужасно неправильно. Я не хочу забывать. Я не имею права.       Я не могу это принять. Не могу. Не сейчас.              Запись 58.       Сидели с Хинатой. Пригласила на чай. Сказала: «Я всё ещё чувствую его. Иногда. В солнечные дни. Когда ветер дует с юга. Когда пахнет раменом. Он как будто рядом. Как будто не ушёл до конца. Как будто ждёт чего-то.» Я не нашлась, что ответить. Но я поняла. Я тоже чувствую. Иногда. В операционной, когда сложный случай и нет права на ошибку. В астрономическом кружке, когда смотрю на самую яркую звезду. На тренировке, когда кулак врезается в манекен и дерево трещит.       Он рядом. Странно. Но я знаю – он рядом.              Запись 63.       Совет снова поднимал вопрос о нукенине Саске. Данзо настаивает на объявлении в розыск. Госпожа Цунаде отказала. Я слышала их спор через дверь. Она сказала: «Наруто верил в него. И я не предам эту веру».       Я вышла в коридор и долго стояла, прижавшись спиной к стене. Она верит. В него. В Наруто. В его обещание. Я тоже хочу верить. Но с каждым годом всё труднее. Саске не возвращается. Саске не подаёт вестей. Саске... Я больше не знаю, кто он мне. Товарищ? Да. Я всё ещё считаю его товарищем. Но любовь... та любовь, которая была, – её нет. Она ушла. Медленно, по капле, как вода сквозь пальцы. Я не заметила, когда. Я просто однажды поняла, что больше не хочу быть с ним. Что он – часть прошлого, а я... я живу в настоящем. Может, это и есть взросление.              Запись 71.       Миссия в Песке. Гаара похищен. Я иду как медик. Мы спасли его. Наруто помог. Наруто. Живой. Я до сих пор не могу в это поверить, хотя прошло уже несколько часов после возвращения. Он изменился. Он стал другим. И в то же время – он тот же. Та же дурацкая улыбка. Те же светлые волосы. Та же манера чесать затылок, когда смущается. Но взгляд другой. Старше. Глубже. Я смотрела на него и не могла отвести глаз.       Он жив.       Эти два слова – они перевернули всё. Всё, что я строила три года. Всю мою скорбь. Всю мою боль. Все мои попытки жить дальше. Он жив. И я... Я не знаю, что мне теперь делать. Плакать? Смеяться? Ударить его? Обнять? Я сделала всё сразу. Мне тогда не было важно всё остальное. Абсолютно. Он вернулся.       ОН ЖИВ. ОН ЖИВ. ОН ЖИВ.       Я НЕНАВИЖУ ЕГО ЗА ЭТИ ТРИ ГОДА. Я ЛЮБЛЮ ЕГО ЗА ЭТО ВОЗВРАЩЕНИЕ. Я УБЬЮ ЕГО, ЕСЛИ ОН ЕЩЁ РАЗ ПОСМЕЕТ ИСЧЕЗНУТЬ. Я НЕ ОТПУЩУ ЕГО БОЛЬШЕ НИКОГДА. НИКОГДА.       Теперь его жизнь принадлежит мне. Я не отдам её никому. Ни Саске. Ни Акацуки. Ни смерти. Если надо – я сама стану его тенью, его стражем, его личным медиком, кем угодно. Он больше не умрёт. Я не позволю. Я пережила 3 года ада и я отказываюсь проходить через это снова. И если для этого нужно будет разбить ещё сотню манекенов и вылечить ещё тысячу пациентов – я сделаю это. Я стану сильнее. Я уже стала. И я буду ещё сильнее. Ради него. Ради себя. Ради нас.       Он жив. И я жива. Впервые за три года.       

***

      Ночь опустилась на лес мягко, почти незаметно – сначала удлинились тени, потом небо из серого стало тёмно-синим, а потом и вовсе чёрным, усыпанным звёздами. Ямато уже спал, завернувшись в плащ у догорающего костра. Команда остановилась на привал в нескольких часах пути от Конохи – завтра к полудню они уже будут у ворот. Но сейчас, в этой тишине, нарушаемой только треском веток в огне и далёким уханьем совы, время словно застыло.       Сакура проснулась от холода. Она села, кутаясь в одеяло, и огляделась. Ямато – спит. Наруто... нет. Его место у костра пустовало. Она нахмурилась, встала и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, пошла искать. Долго искать не пришлось. Он сидел на краю небольшого обрыва, метрах в пятидесяти от лагеря, свесив ноги в темноту. Шляпа лежала рядом. Трость – тоже. Он просто смотрел вперёд, туда, где деревья расступались и открывался вид на долину, залитую лунным светом. Ветер трепал его светлые волосы, и в профиле, в том, как он сидел – чуть ссутулившись, опершись руками о колени, – было что-то непривычно уязвимое. Что-то, что она редко видела.       - Не спится? – спросила она, подходя. Он не вздрогнул – значит, слышал её шаги с самого начала.       - Размышляю о преимуществах ночной тишины для мыслительного процесса, – ответил он, и голос его прозвучал легко, почти беззаботно. Но Сакура уже научилась различать эту беззаботность. Она была фальшивой. Как веер, которым он прикрывал лицо. Как шляпа, которой он прятал глаза. Она села рядом – не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча.       - И до чего додумался?       Он помолчал. Потом издал смешок – короткий, невесёлый.       - Знаешь... я ведь думал, что это что-то значит. Моя смерть. Думал, что она... ну, не знаю. Что она что-то изменит. Что Саске посмотрит на моё тело и поймёт. Что-нибудь. Что угодно. Что он хотя бы... задумается.       Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь – ту самую, которой сегодня поймал Чидори.       - А он даже Мангекё не пробудил.       Тишина. Ветер шелестел листьями. Где-то внизу, в долине, блестела река – тонкая серебряная нить в лунном свете. Сакура молчала. Она чувствовала: сейчас нельзя перебивать. Сейчас ему нужно выговориться. И она слушала.       - Он меня убил, Сакура. Своими руками. Пробил сердце. Я умер у него на глазах. И это ничего не изменило. – Он горько усмехнулся. – Получается, моя смерть была... дешёвой. Бесполезной. Как просроченная конфета, которую даже даром никто не берёт. Я думал... я вспомнил этот момент, вспомнил его лицо, вспомнил дождь, вспомнил боль – и думал: «Это было не зря. Это не могло быть зря. Он поймёт. Он обязательно поймёт.» А он... ничего. Даже Мангекё не пробудил.       Сакура почувствовала, как внутри что-то закипает. Не злость – нет. Что-то другое. Что-то, что поднималось из самой глубины, из того места, где она три года хранила свою боль и свою память о нём.       - Значит, ты поэтому такой? – спросила она, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. – Сидишь тут, смотришь в темноту и жалеешь себя? Думаешь, твоя смерть была дешёвой?       Он не ответил. Она продолжила — и теперь в её голосе зазвенела сталь:       - Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? Твоя смерть... она была дешёвой? Да как ты смеешь! Ты хоть знаешь, что было после? Ты знаешь, как Какаши-сенсей нёс тебя на руках? Как у него дрожали руки? Как он не мог говорить? Как Ирука-сенсей стоял над твоей... – она запнулась, но продолжила, – над твоей могилой и плакал? Как Конохамару каждый день приносил туда цветы? Как Хината... как она смотрела на твоё лицо и не могла отойти? Как я...       Она замолчала, переводя дыхание. Наруто медленно повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете его глаза казались почти чёрными.       - Я три года, – сказала Сакура, и голос её дрогнул, но не сорвался, – три года жила с этим. С мыслью, что ты умер из-за меня. Из-за моего обещания. Что я послала тебя на смерть – и ты пошёл. Потому что ты всегда выполняешь свои обещания. Всегда. Даже ценой жизни. И теперь ты сидишь тут и говоришь, что твоя смерть была дешёвой? – Она покачала головой. – Нет, Наруто. Твоя смерть была самой дорогой вещью в моей жизни. Она стоила мне трёх лет. Трёх лет, которые я провела, пытаясь понять, как жить дальше. Так что не смей. Не смей говорить, что это было бесполезно. Потому что для меня... для всех нас... это было не так.       Повисла тишина. Долгая. Глубокая. Наруто смотрел на неё – и в его взгляде что-то менялось. Что-то, чего она не могла понять. А потом он медленно выдохнул и отвёл глаза.       - Прости, – сказал он. – Я не хотел...       - Знаю. – Она шмыгнула носом и утёрла глаза рукавом. – Ты никогда не хочешь. Ты просто делаешь – и всё. А потом сидишь тут и думаешь, что твоя смерть ничего не значит. Идиот.       - Я идиот, – согласился он, и на его губах мелькнула слабая, почти настоящая улыбка.       Они помолчали. Ночной ветер холодил кожу, но Сакура не мёрзла – то ли от разговора, то ли от его близости. А потом она спросила – тихо, осторожно, словно боясь спугнуть:       - Ты ведь... эти три года... ты где-то тренировался, да? Где-то далеко? Потому и стал таким сильным?       Он помолчал. Потом покачал головой:       - Не совсем. Не тренировался. Вернее, тренировался, но... это сложно. – Он вздохнул и запрокинул голову, глядя на звёзды. – Скажем так. Мою душу унесло течением. Очень далеко. Так далеко, что ты даже представить не можешь. Дальше, чем что-либо. А тело... тело осталось здесь.       Сакура нахмурилась. Это звучало как бессмыслица, как сказка, как бред – но она слушала. Потому что это говорил Наруто. И потому что после всего, что она видела – его техники, его духовное давление, – она уже не могла просто отмахнуться и сказать «этого не бывает».       - Душу... унесло? – переспросила она.       - Ага. Как лист в реке. Течение подхватило и унесло далеко-далеко. В место, которого нет ни на одной карте. В место, куда не добраться ни пешком, ни на корабле, ни даже с помощью техники. И там... – он замолчал, подбирая слова. – Там мне пришлось жить. Долго. Очень долго. И искать путь обратно.       Он не сказал целиком. Он дал ей образ – простой, поэтичный, почти детский. И она приняла его.       - Значит, ты... ты был там всё это время? Пытался вернуться?       - Пытался, – он улыбнулся. – И, как видишь, получилось. Точнее... я вообще мало что помнил... и только недавно всё начало приходить в порядок.       Сакура медленно кивнула. Она не до конца понимала, но это было не важно. Важно было другое: он был там. Он не бросал их. Он не уходил по своей воле. Его унесло – как лист в реке. И он вернулся. Вернулся к ней.       - Это... наверное, того стоило, – сказала она тихо. – Такое долгое отсутствие. Такая сила. Ты стал... другим. Сильным. Очень сильным. Наверное, оно того стоило.       - Не знаю, – ответил он. – Иногда мне кажется, что я потерял больше, чем приобрёл.       И в этом «не знаю» было столько грусти, столько старой, застарелой боли, что Сакура не нашлась, что ответить. Она просто сидела рядом – и этого было достаточно.       Потом Наруто заговорил снова. И голос его изменился – стал осторожнее, тише, словно он ступал по тонкому льду.       - Сакура... я хотел спросить. Насчёт Саске.       Она напряглась.       - Если бы... – он замялся. – Если бы мне пришлось. По-настоящему. Если бы он... если бы не было другого выхода. Если бы он угрожал тебе, или деревне, или кому-то ещё, и единственным способом остановить его было бы... – он не договорил, но Сакура поняла.       - Убить? – закончила она за него.       Он кивнул.       - Я не собираюсь этого делать. Правда, не собираюсь. Но я должен знать. Просто... проверить. Как бы ты отреагировала? Если бы это произошло? Если бы я убил Саске?       Сакура долго молчала. Вопрос повис между ними, тяжёлый, как камень. Она смотрела на луну, на звёзды, на серебряную нить реки внизу – и думала. Не о том, что сказать. А о том, что она чувствует. Правда ли то, что она чувствует?       - Ты ведь не спрашиваешь просто так, – сказала она наконец. – Ты... ты заметил, да?       - Заметил что?       - Что со мной что-то не так. Насчёт Саске.       Он кивнул – медленно, почти незаметно.       - Ты изменилась, Сакура. Раньше ты бы... раньше ты бы ударила меня за один только намёк. А теперь... я не знаю. Ты какая-то другая.       - Другая, – повторила она и усмехнулась – невесело, горько. – Наверное. Три года – большой срок. Я много думала. О нём. О тебе. О себе. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Ты не способен на убийство, Наруто. Я знаю это. Ты можешь ранить, можешь избить, можешь уничтожить – но убить... нет. Не ты.       - Ты так думаешь? – спросил он, и в его голосе прозвучало что-то странное. Что-то, похожее на... предупреждение?       Она посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня – твёрдым, холодным, чужим. И всё же она покачала головой:       - Не верю. Ты не такой.       - Ты меня совсем не знаешь.       - Знаю, – сказала она твёрдо. – Может быть, не всего. Может быть, не до конца. Но я знаю тебя, Наруто. Ты – тот, кто всегда ищет другой путь. Тот, кто не сдаётся. Тот, кто верит в людей, даже когда они сами в себя не верят. Ты мог убить Саске сегодня. У тебя была возможность. Ты смотрел на него сверху вниз, ты был сильнее – намного, чудовищно сильнее. Но ты этого не сделал. Потому что ты не убийца. Ты – тот, кто спасает.       Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд и тихо произнёс:       - А если бы сделал? Если бы всё-таки... ты бы возненавидела меня?       - Если бы ты сделал это... – она запнулась. – Если бы ты убил его по-настоящему... из неизбежности... не потому, что хотел, а потому, что по-другому было нельзя... – Она покачала головой. – Я не знаю. Не знаю, что бы я чувствовала. Может быть, боль. Может быть, гнев. Может быть, пустоту. Но не ненависть. Не к тебе. Никогда не к тебе.       Он молчал. Она продолжила:       - Знаешь... я хочу, чтобы ты знал. То обещание. То, что ты дал мне тогда... про Саске. Я распускаю его.       Он резко повернулся к ней:       - Что?       - Я больше не прошу тебя возвращать его. Ты уже сделал это. Ты вернулся сам – и это было в тысячу раз важнее. А Саске... – она вздохнула. – Саске – твоя связь. Твой друг. Твой... кто бы он ни был для тебя. Не мой. Я больше не... я больше не хочу, чтобы ты рисковал жизнью ради моего обещания. Ради меня. Если ты хочешь вернуть его – возвращай. Но делай это для себя. Не для меня.       - Сакура...       - Ты меня слышал, – отрезала она. – Обещание распущено. Ты свободен. И если ты ещё раз посмеешь умереть у меня на глазах – я тебя воскрешу и убью снова. Это уже моё обещание. Понял?       Он смотрел на неё несколько секунд. А потом – улыбнулся. Той самой улыбкой. Настоящей. Тёплой. Той, ради которой она когда-то...       - Понял, Сакура. – Он надел шляпу обратно, поднялся и протянул ей руку. – Идём? А то Капитан проснётся, а нас нет. Подумает ещё, что мы сбежали.       Она приняла его руку – тёплую, крепкую, живую – и поднялась.       - С тобой не сбежишь, – буркнула она. – Ты слишком громкий. Даже когда молчишь.       - Это комплимент?       - Это диагноз.       Они пошли обратно к костру, и ночной лес провожал их тихим шелестом листьев. Сакура смотрела на его спину, на дурацкую полосатую шляпу, на трость, которой он постукивал по корням деревьев, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё три года назад она бы всё отдала, чтобы быть рядом с Саске. Чтобы он посмотрел на неё. Чтобы сказал хоть слово. А теперь... теперь Саске где-то там, в своём убежище, поглощённый местью и тьмой, а она идёт по ночному лесу с человеком, который умер за обещание... и за себя тоже. И это кажется ей... правильным.       - Наруто, – позвала она.       - М?       - Ничего. Просто... спасибо.       Он не обернулся, но она видела, как уголок его губ дрогнул в улыбке.       - Всегда пожалуйста, Сакура.       Кострище уже почти догорело, когда они вернулись. Ямато спал, завернувшись в плащ, и даже не пошевелился. Сакура легла на своё место, укрылась одеялом и долго смотрела на звёзды.       ‘Ты тот, кто всегда ищет другой путь. Тот, кто верит в людей, даже когда они сами в себя не верят. Ты не убийца. Ты — тот, кто спасает.’       Она улыбнулась своим мыслям и закрыла глаза.       ‘Мой личный герой. Мой спаситель. Моя самая дорогая потеря. Моё невозможное возвращение... Я люблю тебя. И я ещё не знаю, как тебе об этом сказать.’