Часть 2

***

Сознание возвращалось медленно, словно он всплывал из глубины черной воды на поверхность. Сначала пришли ощущения — тесное, влажное тепло, давящее со всех сторон. Потом звуки — глухой ритмичный стук, слишком быстрый, слишком громкий. Сердцебиение. Не то, которое он помнил. Другое. Чуждое и в то же время — его собственное. Генри попытался открыть глаза, но веки не слушались, словно были запечатаны изнутри. Вместо этого он сосредоточился на том, что слышал. Голоса доносились из-за тонкой преграды — приглушенные, взволнованные. — ...необычайно крупный, — произнес женский голос с легкой хрипотцой. — И второй такой же. Двойня, мистер Поттер. Вы счастливый отец. — А Лили? — мужской голос дрожал от напряжения. — С Лили всё в порядке? — Всё хорошо, — успокоила женщина. — Она устала, но это нормально. Ваша жена — настоящий боец. Генри чувствовал, как его тело двигают чьи-то осторожные руки. Потом тепло исчезло — его оторвали от источника жизни, и он инстинктивно дернулся, пытаясь выразить протест единственным доступным способом. Крик новорожденного разорвал тишину. Он слышал этот звук отстраненно, словно со стороны, понимая одновременно и свою беспомощность, и — нелепость своего положения. Только что он стоял на коленях перед Смертью, давая клятву. А теперь — лежал в чьих-то руках, мокрый, беспомощный и кричащий, как любой другой младенец. Леди... что ты со мной сделала? — А второй? — спросил мужчина. — Где второй? — Сейчас, сейчас... — голос акушерки стал сосредоточенным. — Еще немного, миссис Поттер, выдохните... Генри ощутил, как его передают в другие руки. Кожа, к которой его прижали, была тверже, шире, пахла деревом и чем-то сладким. — Здравствуй, — прошептал мужской голос прямо над его головой. — Здравствуй, малыш. А потом раздался второй крик — более резкий, требовательный. И в тот же миг Мелвас почувствовал... это. Связь. Тонкая, вибрирующая нить, протянувшаяся от него к чему-то другому. Нет — к кому-то другому. Она пульсировала в такт его собственному сердцебиению, и в ее глубинах он ощущал чужую жизнь, чужую ярость, чужую волю к существованию. Брат, — понял он. — У меня есть брат. Связь была такой сильной, что на миг он забыл о своем положении. Две жизни, только что разделенные, снова тянулись друг к другу, словно две половинки одного целого. — Мальчики, — произнесла акушерка. — Оба мальчики. Поздравляю, мистер Поттер. У вас два сына. — Лили... — голос отца сорвался. — Лили, ты слышишь? Ответа не последовало — только ровное, тяжелое дыхание матери, погрузившейся в сон после битвы, которая длилась дольше, чем любое сражение. Генри попытался сосредоточиться, несмотря на пульсирующую головную боль и ощущение, что его тело состоит из чужих, непослушных частей. Он должен был запомнить этот момент. Каждую деталь. Потому что Вечная леди не просто дала ему новую жизнь — она дала ему имя. Ты родишься вновь. С именем, которое давно забыто. С кровью, что помнит меня. Его назовут не Гарри. Он это знал с той секунды, как согласился. Судьба, от которой даже Смерть не может увернуться, требовала иного имени. Древнего. Почти что запретного в мире магии, который слишком быстро забывает свои корни. Мелвас. Мелвас Джеймс Певерелл. Рождённый с волей третьего брата – что не боялся Смерти, а принял ее как равную.

***

Дом на Годриковой Лощине встретил первых лучей солнца спокойно. Коттедж с черепичной крышей и покосившимся забором стоял здесь уже больше двух сотен лет, пережив и войны, и трагедии, и редкие мгновения счастья. Стены помнили многих Поттеров, но сегодня они впервые хранили в себе двойню. Джеймс Поттер не спал уже вторые сутки, но адреналин, бегущий по венам, не давал усталости взять верх. Он сидел в кресле-качалке, осторожно прижимая к груди одного из сыновей, пока Лили кормила второго. — У них разные глаза, — заметил он негромко, словно боясь нарушить хрупкое спокойствие утра. Лили Поттер, рыжеволосая женщина с чертами лица, которые многие назвали бы простыми, но которые Джеймс находил совершенными, подняла взгляд от ребенка. Под глазами залегли темные круги, но улыбка была мягкой. — У Гарри — мамины, — сказала она, коснувшись пальцем щеки сына. — Зеленые. — А этот... — Джеймс посмотрел на ребенка в своих руках. Мальчик, которого они с Лили назвали Мелвасом в честь деда Джеймса со стороны матери, спал с видом, который его отец назвал бы слишком серьезным для младенца. — У него глаза как... Он запнулся, подбирая слова. — Как вода в Черном озере, когда смотришь с высоты, — закончила за него Лили. — Говорят, у старых родов иногда проявляются... особенности. Дамблдор говорил, что у Певереллов была своя магия крови. — Дамблдор много чего говорит, — буркнул Джеймс, но в голосе не было раздражения. Только усталость и — если быть честным — тень того, что он никогда бы не признал вслух. Беспокойство. Беспокойство о пророчестве. О том, что Альбус прошептал ему на ухо, когда Лили была на седьмом месяце. О том, что их сыновья могут стать мишенью. — Гарри — Избранный, — произнесла Лили, словно прочитав его мысли. Ее голос был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — Дамблдор уверен, что именно он тот, о ком говорится в пророчестве. — А если нет? — спросил Джеймс, глядя на спящего Мелваса. — Если они оба... Если Тот-чей-имя-нельзя-называть решит... — Не решит, — твердо сказала Лили. — Я не позволю. Мы не позволим. Она замолчала, переводя взгляд с одного сына на другого. Гарри, с его копной черных волос и материнскими глазами, мирно сосал молоко, маленькие кулачки сжимались и разжимались в такт глотательным движениям. Мелвас же, казалось, даже во сне был напряжен, словно его тело еще не привыкло к существованию вне утробы. — Может, мне показалось, — начал Джеймс нерешительно, — но когда он впервые открыл глаза... в них было что-то... странное. Словно он смотрел сквозь меня. Словно... — Словно он уже видел мир раньше? — закончила Лили. — Я заметила. Но ты же знаешь, маглорожденные иногда рассказывают о старых душах. Мои родители верили в реинкарнацию. — А ты? Лили улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той девушки, которую Джеймс впервые увидел в Хогвартсе — умной, смелой, не боящейся задавать вопросы, на которые другие предпочитали не искать ответов. — Я верю в то, что вижу, — сказала она. — А вижу я двух моих сыновей. И независимо от того, кто из них кем был в прошлой жизни, сейчас они — Поттеры. Мои Поттеры. В этот момент Гарри, закончив есть, издал короткий требовательный звук, и Лили переключила внимание на него, оставляя Джеймса наедине с его мыслями и спящим Мелвасом. Молодой отец осторожно поднялся с кресла и подошел к окну. Улица Годриковой Лощины была пуста — маги предпочитали не выходить рано утром, особенно в такие неспокойные времена. Война с Пожирателями смерти набирала обороты, и каждый день приносил вести о новых нападениях, новых жертвах. — Ты должен жить, — прошептал Джеймс, обращаясь к спящему сыну. — Оба должны. Что бы ни случилось. Мелвас, словно услышав его, пошевелился во сне, и его крошечная рука сжала палец отца с силой, которая казалась слишком большой для новорожденного. И на мгновение — всего на одно бесконечно долгое мгновение — Джеймсу показалось, что в глазах сына, снова приоткрывшихся, мелькнуло понимание. Не детское удивление перед новым миром, а осознанный, почти взрослый взгляд, оценивающий и принимающий. Но видение исчезло так же быстро, как появилось. Мелвас снова закрыл глаза, и Джеймс мог поклясться, что на губах младенца промелькнуло подобие удовлетворенной улыбки. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в цвета крови и золота. Год начинался 1980-й. До Хэллоуина, который изменит всё, оставалось еще восемнадцать месяцев. Но Смерть уже расставила фигуры на доске.

***

Первый год новой жизни был... странным. Мелвас быстро понял, что его тело развивается быстрее, чем у обычных детей. К трем месяцам он уже держал голову и фокусировал взгляд на предметах. К шести — начал сидеть. К девяти — предпринимал первые попытки ползать. Но он научился главному — наблюдать. Мир, в который его вернула Вечная леди, был одновременно похож на тот, что он помнил, и совершенно другим. Магия здесь была реальной, ощутимой, текучей. Она пронизывала всё: воздух в коттедже, воду, которую пили родители, даже пищу, которую Лили готовила на старой плите. Но главное — магия была в нем самом. Мелвас чувствовал ее как новый орган, который он не знал, как использовать. Она пульсировала где-то в груди, в том месте, где, как он подозревал, древние колдуны называли ядром. Иногда, когда он слишком сосредотачивался на ней, происходили странные вещи — качались люльки, двигались игрушки, а однажды, когда Лили случайно уронила нож на кухне, нож замер в дюйме от пола, подвешенный невидимой силой. — Необычный ребенок, — заметила Мюриэль, двоюродная бабка Джеймса, во время одного из редких визитов. Старая ведьма смотрела на Мелваса с выражением, которое он не мог прочитать. — Магия в нем бурлит сильнее, чем в брате. — Они просто разные, — ответил Джеймс, защищаясь. — Гарри тоже... — Гарри — обычный маг, — перебила Мюриэль. — Сильный, возможно, но обычный. А этот... — она наклонилась к Мелвасу, и он почувствовал, как ее магия коснулась его, холодная и оценивающая. — В нем чувствуется что-то древнее. Не Поттеровское. Что-то, что было у старых родов, до того как они начали вырождаться. Лили тогда резко поднялась, забирая Мелваса на руки. — Мой сын — Поттер, — сказала она ледяным тоном, который Мелвас запомнил на всю жизнь. — И я бы попросила не обсуждать его так, словно он экспонат в музее. Мюриэль ушла в тот же день, но ее слова остались. Мелвас лежал в своей кроватке, слушая, как родители спорят в соседней комнате. Голоса были приглушенными, но он научился различать слова. — ...не нравится мне это, — говорил Джеймс. — Дамблдор тоже проявляет к нему слишком много интереса. В прошлый раз, когда приходил, он провел с Мелвасом час, просто глядя на него. — Альбус — директор школы, — отвечала Лили, но в ее голосе слышались те же нотки беспокойства. — Он интересуется всеми одаренными детьми. — Не всеми. Только теми, кто может быть полезен в войне. Наступила тишина. Мелвас, не открывая глаз, сосредоточился на связи, которая связывала его с братом. Гарри спал в соседней кроватке, и его сны были простыми, детскими — белые пятна, мамины руки, молоко. Мелвас завидовал этой простоте. Он помнил. Помнил всё. Смерть. Ее слова. Клятву, которую дал. Имя, которое носил в прошлой жизни, и имя, которое носил теперь. Мелвас Джеймс Певерелл. Вечная леди не просто дала ему новое тело. Она вплела в его кровь магию древнего рода, ту самую, которую Поттеры унаследовали от Игнотуса, но постепенно растеряли за поколения браков с другими семьями. Теперь она вернулась — чистая, первозданная, жаждущая проявить себя. Но с ней пришли и... ожидания. Иногда, когда он оставался один, он чувствовал, как мир вокруг него замирает. Не так, как это делала Смерть, но похоже. Комната теряла цвета, звуки стихали, и на мгновение ему казалось, что он может — может — если захочет, протянуть руку и коснуться той тонкой грани, что отделяет жизнь от вечности. Но он не делал этого. Пока нет. Он был ребенком. Беспомощным, зависимым, уязвимым. И даже если его разум помнил то, что не должен помнить никто в его возрасте, его тело было слабым. Магия — непослушной. Будущее — туманным. Терпение, — говорил он себе. — Терпение, Мелвас. Ты не для того вернулся, чтобы умереть снова. Он не знал, какую роль уготовила ему Смерть в этой новой жизни. Не знал, почему именно он был избран, когда столько других душ кричали в пустоте, умоляя о втором шансе. Не знал, что ждет его впереди — война, мир, величие или забвение. Но он знал одно. Когда придет время, он будет готов.

***

Следующие месяцы тянулись медленно, как патока зимой. Мелвас рос, наблюдал, запоминал. Он быстро понял, что его родители — не просто волшебники. Они были частью чего-то большего. Ордена Феникса, как он узнал, подслушав однажды разговор отца с каким-то бородатым мужчиной в длинной мантии. Война с Темным Лордом, которого здесь боялись называть по имени, была в самом разгаре. Пожиратели смерти нападали, убивали, запугивали. Министерство, погрязшее в коррупции и страхе, не могло или не хотело остановить их. А Дамблдор собирал свою армию, готовясь к решающей битве. Джеймс и Лили были в первых рядах. Мелвас видел, как они уходят ночью, оставляя детей с соседкой-сквибкой, и возвращаются только под утро — уставшие, иногда раненые, но живые. Они сражаются, — думал он, лежа в кроватке и глядя в потолок. — За мир, в котором мы сможем жить. И не знают, что этот мир уже расколот надвое. Гарри рос спокойным, улыбчивым ребенком. Он тянулся к матери, любил, когда его носили на руках, и почти никогда не плакал без причины. Мелвас же, по словам Лили, был серьезным не по годам. — Он смотрит так, будто всё понимает, — сказала она однажды Джеймсу, когда думала, что Мелвас спит. — Иногда это пугает. — Он просто... другой, — ответил Джеймс, и в его голосе послышалась гордость. — Как и его тезка. Твой дед, Лили, он тоже был необычным. Ты рассказывала, как он знал вещи, которые не мог знать, и видел то, чего другие не замечали. — Мой отец был ученым, — возразила Лили. — Он просто умел наблюдать. — А может, в вашем роду тоже было что-то... особенное? Лили промолчала. Мелвас, не открывая глаз, чувствовал ее взгляд на себе. Теплый, любящий, но с оттенком тревоги. Не бойся, мама, — мысленно произнес он. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Это было странно — называть кого-то мамой после стольких лет одиночества. Но в этой женщине, с ее рыжими волосами и зелеными глазами, было что-то такое, что заставляло его чувствовать себя... защищенным. Впервые за долгое время. Смерть дала ему новую жизнь. Но Лили Поттер дала ему сердце, которое снова научилось биться не только из инстинкта.

***

В ту ночь, когда Мелвасу исполнилось девять месяцев, он впервые попытался использовать магию осознанно. Это случилось, когда Гарри начал плакать. Не так, как обычно — тихо и жалобно, а по-настоящему, навзрыд, так, что у Мелваса заныло в груди. Связь между ними пульсировала болью, и он не мог, не хотел игнорировать это. Он сосредоточился. В прошлой жизни он не был волшебником. Не знал, как это — чувствовать магию, направлять ее, заставлять слушаться. Но теперь это было в его крови, вплетено в самую суть его существа. Успокойся, — подумал он, обращаясь к брату по той странной связи, что соединяла их. — Я здесь. Ты не один. И Гарри... затих. Не сразу. Сначала всхлипывания стали реже, потом дыхание выровнялось, а потом — Мелвас почувствовал, как по связи потекла благодарность. Детская, чистая, безусловная. Брат, — пришло ощущение, слишком сложное для слов. — Ты. Мелвас открыл глаза и повернул голову. Гарри смотрел на него из соседней кроватки, и на его заплаканном лице появилась робкая улыбка. Они смотрели друг на друга, два младенца в ночной тишине, и в этот момент Мелвас понял, что его возвращение в этот мир было правильным. Не потому, что он должен был что-то изменить или кого-то спасти. А потому, что теперь у него было то, чего он был лишен в прошлой жизни. Семья. И ради этого стоило бороться. Даже если для этого придется бросить вызов самой Судьбе.

***

За окном коттеджа на Годриковой Лощине ветер шевелил ветви старого дуба, и луна заливала комнату серебристым светом. В кроватках спали два брата — один безмятежно, второй — с кулачками, сжатыми так, словно он уже готовился к битве, которой еще только предстояло начаться. А в Хогвартсе, в кабинете на самой высокой башне, старик с длинной седой бородой смотрел на карту звездного неба и ждал. Ждал знака, который подтвердил бы его самые страшные подозрения. Два мальчика, — думал Альбус Дамблдор. — Два брата. Один — Избранный. А второй... Он не знал, кем был второй. Но звезды шептали ему, что этот ребенок — не тот, кем кажется. Что его судьба сплетена с чем-то древним, чем-то, что не должно было вернуться в этот мир. И это пугало старого мага больше, чем любое пророчество. Потому что Смерть никогда не приходит одна. Она всегда приносит с собой перемены...