Эпилог.

      Грейнджер в очередной раз медленно сглотнула. Волнение комом стояло в горле.       Она прикрыла глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Рона. Снова и снова всплывал эпизод: поле боя, дым, крики, и он – стоящий посреди хаоса.       Момент, когда он с искренней благодарностью кивнул ей после того, как она отбросила Пожирателей смерти, окруживших его.       Рональд Билиус Уизли – герой войны. Тот, кто одолел самого могущественного Тёмного Мага в истории Британии – лорда Волдеморта. Тот, кто отомстил за смерть Гарри Поттера. Тот, о ком говорит весь магический мир. Тот, кто собрал вокруг себя тысячи восторженных последователей.       С того самого дня, когда Тёмный Лорд пал, они с Роном почти не пересекались. Он купался в лучах славы, принимал овации. А она… она просто была рада за него.       Они встретились в Министерстве магии. Новый министр вызвал Лоренса для обсуждения острых вопросов, касающихся послевоенной обстановки. Гермиона ждала в коридоре, пока глава Аврората освободится и сможет её принять.       Лаура – секретарь, сидела за столом, делая вид, что изучает газетные полосы, на которых одна за другой всплывали улыбающиеся фотографии Рона. Она украдкой бросала на Гермиону пытливые взгляды, но так и не осмелилась задать ни одного вопроса.       Гермиона отвела взгляд от высокого окна, под которым, как пчёлы у улья, толпились простые волшебники и репортёры. Звук размеренных шагов на мраморном полу заставил её обернуться.       Люциус Малфой, невзирая на встревоженный шёпот Лауры, не замедлил шага и, не постучавшись, распахнул дверь в кабинет главы аврората.       Драко, следовавший за отцом, на мгновение остановился, встретившись с Гермионой взглядом. Он коротко кивнул ей – молча, сдержанно и, не сказав ни слова, вошёл вслед за Люциусом.       Гермиона не видела этого своими глазами, но слышала: Люциуса отпустили ровно в тот момент, когда к Лоренсу прибыли люди Ордена с докладом о том, что Тёмный Лорд пал.       Люциус выполнил свою часть уговора, не призвав дополнительные силы, чтобы уничтожить бойцов Ордена, напавших на армию Волдеморта. Обмен состоялся точно по договорённости: тринадцать военных Ордена, удерживаемых в плену самим Тёмным Лордом, были возвращены в обмен на Драко.       Это было последнее соглашение между Орденом и Малфоями.       А потом начались разбирательства. Они тянулись неделями.       Гермиона почти не удивилась, когда всё завершилось без сурового приговора: Малфои отделались лишь колоссальными денежными выплатами в пользу государства. Ни Азкабан, ни, как считал справедливым Рон, смертная казнь их не коснулись.       Было очевидно: Люциусу пришлось раскошелиться не только официально – щедрые пожертвования, направленные в нужные карманы в Министерстве и суде, обеспечили им «гуманный» вердикт.       Гермиона, как и тридцать три других члена Ордена Феникса, была представлена к государственной награде за особые заслуги в борьбе с тёмными волшебниками и за спасение жизней магов и маглов.       Следует признать, её тоже окружало уважение. Люди смотрели на неё с восхищением, как на героиню войны. К ней, как и к Рону, вваливались толпы журналистов и простых волшебников.       Но слава её не прельщала. Она и вовсе считала, что то задание – то последнее, решающее, станет финалом её жизни. Она пошла на него осознанно, зная: шансов вернуться почти не было.       Несмотря на известность, несмотря на восхищение, она ощущала одиночество – глухое, незаглушимое, пронизывающее всё. В её мире больше никого не осталось. Родителей не было. Друзья – погибли. Гарри, ставший ей почти братом, был убит. А Рон...       Нет, они не остались врагами. Она простила. Кажется, и он тоже. Но после того, что случилось между ними в её кабинете, она больше не могла видеть в нём близкого человека.       У неё остались боевые товарищи, тоже вкусившие свою долю славы. Но это было не то. Она не могла назвать их близкими так, как называла тех, кто теперь лежал в сырой земле.       Близких больше не было.       Только он.       Несмотря ни на что.       Несмотря на то, что они сделали друг с другом. Несмотря на тот ужас, в который сами себя погрузили. На боль, на страдания, в которых никто из них не остался невиновным.       Она медленно вздохнула, прикусив губу. Мысли текли вязко. Они были обо всём: о прошлом, настоящем и будущем, которое пугало своей неопределённостью.       В гостиной было прохладно, как и во всём поместье. Казалось, лёгкие покалывания от межпространственного перемещения до сих пор бежали по её телу, словно напоминая: она здесь, и выхода нет.       Одиноко. Темно. Мрачно. Уныло. Она узнавала эту атмосферу.       Ни одного эльфа. Ни одной служанки. Пугающая тишина начинала глухо давить на грудь. Гермиона почувствовала, как нарастала тревога.              Сейчас она ощущала пустоту, за которой следовало бессилие. Сейчас она чувствовала себя маглой. Таким же, какой была в детстве – до того, как её магия впервые дала о себе знать.       За всё приходится платить. Ничто не даётся просто так. Гермиона знала это всегда.       Возможно, где-то глубоко внутри она понимала: если последний близкий ей человек не примет её – то всё, что останется для неё, – это смерть.       А попытка… не пытка, как говорится.       Лишение всех магических способностей, полное стирание внутреннего магического следа. Это была цена. Цена за возвращение в этот мир.       Но что, если её здесь никто не ждал? Что, если Малфой уже забыл о ней? Нашёл кого-то другого? Стоило ли возвращаться?       Вдох.       Медленный выдох.       Пути назад уже не было.       Дыхание Гермионы замерло. Время словно остановилось.       За её спиной скрипнула дверь, и в комнату проник холодный сквозняк. Он прошёлся по коже, будто чьё-то ледяное прикосновение. Дверь осталась приоткрытой.       Гермиона обернулась.       В дверном проёме, будто застыв во времени, стоял Драко.       Её Драко. Она читала это в радужке стальных глаз. И могла бы отличить его из тысячи.       — Грейнджер… — прошептал он на вдохе, замирая на пороге.       Пальцы сжали древко палочки сильнее. На виске набухла вена.       Он стоял молча, долго, будто не веря. Будто всё ещё думал, что она всего лишь являлась плодом его снов.       Гермиона слабо улыбнулась, она медленно шагнула к нему. Каждое движение давалось с трудом, ноги будто держали неуверенность, страх и жуткое сомнение.       Она остановилась, не дойдя до него полшага. Замерла.       Она не могла прочесть его лицо – ни одну эмоцию, ни один оттенок. Но в его взгляде жило что-то...       Неверие?       Оцепенение?       Молитва, застывшая в глазах?       — Полтора года, Грейнджер, — наконец выдохнул он, пристально вглядываясь в её черты.       Его ладонь медленно поднялась, осторожно скользнув к шее, к затянувшемуся шраму. Пальцы не коснулись – лишь затаились в миллиметре от кожи.       Он поднял взгляд. Немой вопрос застыл в его глазах, но слов не последовало.       — Неважно, — почти беззвучно прошептала она.       Драко склонился ниже. Он осторожно провёл губами по её шее, втягивая воздух носом, обжигая кожу горячим дыханием.       Гермиона прикрыла веки. По телу разливались мурашки, словно электрические импульсы.       — Я скучала, — почти неслышно выдохнула она, когда его руки мягко скользнули к её талии, прижимая её ближе.       Его лицо утонуло в её распущенных, пахнущих чем-то тёплым и знакомым, каштановых кудрях.       — Не знаю, что из этого получится… — её голос дрогнул. — Но я хочу быть с тобой.       Он вдруг замер.       В воздухе повисло молчание. Он будто боролся с собой, прежде чем задать вопрос.       — А если я скажу тебе, что вечером буду с другой..? — медленно отстранился он, заглядывая в её глаза.       Она смотрела прямо. Чётко. Без дрожи.       — Вечером ты будешь со мной. Ночью с тобой тоже буду я. И если утром ты захочешь, чтобы рядом кто-то был, – рядом снова буду я. В полдень, вечером, ночью, с рассвета и до заката – в любое время суток с тобой буду только я.       Она слабо улыбнулась, скользнув ладонью по его холодной щеке. Он чуть подался вперёд – навстречу её мягкому прикосновению.       — А если я захочу двух сразу? — спросил он с едва уловимой насмешкой, вглядываясь в неё, как будто проверяя: настоящая ли?       Гермиона притянула его ближе, встала на носочки, вплотную приблизившись к уху.       — Ты захочешь только меня, — прошептала она. — Потому что именно меня ты хочешь по-настоящему. И я говорю не только о теле.       Он сощурился, когда она чуть отстранилась, не убирая взгляда.       — А если нет?       Её рука скользнула к вороту его чёрной рубашки, пальцы чуть коснулись ткани, но взгляд оставался непоколебим.       — Если нет… тогда у тебя будет кто угодно. Но не я.       Он хищно усмехнулся, обнажая ровные зубы – опасно, красиво, вызывающе.       — Это был ультиматум?       Она чуть склонила голову, не отводя взгляда.       — Это – выбор. Вопрос лишь в том, принимаешь ли ты его?       Малфой притянул Грейнджер к себе, прижимая настолько близко, насколько это только было возможно. Он будто боялся, что она и вправду снова исчезнет.       — Ты всегда был, есть и будешь одержим мной, — произнесла она спокойно, но с несокрушимой уверенностью.       — Вчера. Сегодня. Завтра. Через тридцать лет или через пятьдесят – я всё равно буду хотеть быть с тобой. Чтобы ты была только моей, — его голос звучал твёрдо. Искренне. Без пафоса. — Я люблю тебя.       — Кажется… я тоже чувствую это к тебе, — прошептала Гермиона.       Прежде чем её губы успели разомкнуться, чтобы выпустить новые слова, тёплые губы Малфоя мягко коснулись её. Он целовал медленно, осторожно, с трепетом, будто хранил этот поцелуй в себе слишком долго.       Его ладонь нежно коснулась её щеки, а большой палец ласково скользнул по скуле.       Он по-настоящему приберёг этот поцелуй. Приберёг его для той, кого смог и решился полюбить.       — Ты… точно та самая Гермиона, — произнёс он, вглядываясь в её карие глаза, будто пытаясь отыскать в них что-то потерянное. — Но всё-таки… что-то изменилось… — он чуть сощурился, вглядываясь в её карие радужки. — В тебе больше нет магии.       — Мне дорого стоило возвращение к тебе.       — В таком случае, будь уверена, – пока ты моя, никто не посмеет тебя тронуть.       Она не знала, к чему всё это приведёт. Он тоже не знал, куда заведёт их этот путь. Но оба ощущали: они нужны друг другу, и это чувство появилось не сейчас, не полтора года назад, не два.       Всё началось восемнадцать лет назад.       В тот день, когда она совершила непоправимое, но, увидев перед собой ребёнка, не смогла решиться на ещё более чудовищное. В тот день, когда он – тот самый ребёнок, поклялся найти её. С того самого дня, когда проявилась сначала жестокость, а потом милосердие.       Она улыбнулась.       Её самый главный страх…       Стал её главным защитником.       И всё, что было после, всё, что есть сейчас, – это просто последствия.

Последствия проявленного милосердия.