Глава 22. проявленного милосердия

      Гермиона остановилась на пороге собственной комнаты, не решаясь войти. Малфой по-хозяйски расхаживал из стороны в сторону, явно погружённый в свои мысли. Даже в такой ситуации – полуголый, в бинтах он держался с достоинством. Истинный аристократ.       Зайдя внутрь, она бегло оглядела комнату, а затем, устроившись в кресле, уставилась на замершую у окна фигуру Драко.       — Оденься. Как минимум здесь прохладно, — спокойно проговорила она, беря со столика книгу.       — Не хочу, — небрежно бросил блондин, не оборачиваясь. — Или ты, Грейнджер, боишься снова поддаться соблазну при виде такого тела? — он оскалился, выжидая её реакцию.       — Малфой, ты, похоже, стал слишком высокого мнения о себе. Скучаешь по темнице?       Он на секунду замолчал.       — Выражение лица того рыжего придурка, что почти поселился здесь, при виде меня без рубашки – бесценно.       — Ты говоришь о моём друге в моём присутствии, — произнесла она, сжав книгу в руках, её это явно злило. — Советую подбирать слова. Твоё положение и без того шаткое.       — Судя по тому, как он пялится на меня, он не только твой друг.       — Не твоё дело, — хмуро огрызнулась она и отвела взгляд. Её внимание привлёк поднос с едой, всё ещё нетронутый, стоявший на столе. — Садись и ешь, пока я не приказала забрать его.       — Приказывай. Я это в жизни есть не буду. Зря я, конечно, упомянул при рыжей псине, что не перевариваю его так же, как и его херову овсянку – теперь, кроме неё, мне ничего и не приносят.       Девушка громко рассмеялась. Малфой нахмурился, машинально тронув бинты на боку.       — В последнее время меня многое раздражает. Поэтому я настоятельно не рекомендую тебе обзывать Рона, и советую тебе есть то, что дают.       — Кажется, у кого-то здесь недотрах?       — Само собой… ведь ты столько времени провёл в подвале, — усмехнувшись, произнесла она.       — Я могу расценивать это в разных контекстах, — усмехнулся он.       Она невозмутимо уткнулась в книгу.       — Всё о магических артефактах? — спросил Малфой, прочитав название на обложке. — Я уже видел подобную ересь среди книг на твоём столе и...       — Не твоё дело! — резко перебила она, заметив его пристальный взгляд. — И кто тебе вообще позволил рыться в моих вещах?              Он цокнул языком, недовольно закатывая глаза.       — Полагаю, уже в ближайшее время ты сможешь вздохнуть свободно, к счастью, вероятность того, что мы будем встречаться лицом к лицу в пределах этих стен, становится ничтожна мала, ведь скоро я уеду.       — И что будет со мной? — он поджал губы, но затем исказил их в ухмылке. — Снова в подвал?       — При лучшем раскладе, а именно если твой отец сделает всё правильно, уже в скором времени ты отправишься к нему.       — Надеюсь, тебя не убьют, ведь я сомневаюсь, что остальной ваш ёбаный Орден знает о том, что обещания нужно сдерживать.       Отложив книгу, Гермиона медленно приподнялась с места и двинулась к окну, молча разглядывая горизонт.              Драко приблизился к ней. Она чувствовала его взгляд и запах, но не поворачивала голову.       — Если вспомнить то, что произошло в камере, — безмятежно начал он, — о ком ты тогда думала? Кого представляла на моём месте?       — А что было в камере? — хмыкнула она, но затем лицо её посерьёзнело. — Это не так важно. И, в любом случае, тебя это не касается.       — Это коснулось меня. Во всех смыслах, — он усмехнулся, и она повернула голову. Между их лицами оказалось всего несколько сантиметров. — Я думал, ты любишь поныть.       Она строго взглянула на него, но слегка склонила голову.       — Он… не из тех, кто умеет нормально любить или вообще выражать чувства. Его отношение ко мне было ужасным. Особенно в начале. Как и моё к нему. Это была взаимная ненависть. Я не знаю, почему, но теперь я не могу не думать и…       — А если я скажу, что это не любовь? — он улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов.       — Я знаю, — тихо ответила она. — Вряд-ли вообще когда-нибудь… Просто мне хочется, чтобы и он думал обо мне. Чтобы и он чувствовал это странное… Это не любовь, но я скучаю по нему. И хочу, чтобы он тоже скучал. Но вернуть его…       Она прикусила губу, пытаясь сдержать свой несвязный словесный поток.       — Или попытаться найти то, что поможет забыть о нём, — он повёл бровью, усмехнувшись. Будто намекал.       — Может быть, ты прав. Может, мне и вправду стоит хотя бы попробовать дать шанс отношениям с Роном. Он ведь меня любит.       — Я этого не говорил.       Она непонимающе взглянула на Драко, чуть приподнимаясь, сокращая расстояние между ними. Слишком пристально его разглядывала, но он, казалось, не возражал.       — Ты тоже не любишь овсянку, — слабо улыбнулась она, словно констатируя нечто важное. — Назови меня по имени, — вдруг попросила она, будто вновь пытаясь себя обмануть.       — Не буду, — коротко отрезал он.       — Назови, — настояла она.       — Грейнджер, — лениво вздохнул он, капитулируя.       — По имени.       — Гермиона.       Она склонила голову набок. Её имя из его уст звучало так, как она привыкла. Как хотела слышать. Как скучала слышать.       Внешне этот Драко был точь-в-точь как тот. Даже запах был тем же.       Она не отдёрнулась, когда он медленно провёл указательным пальцем по её шее, обвёл яремную впадину и задержался там.       Он склонился ближе, отодвигая ворот формы, обнажая немного больше кожи.       По телу девушки пробежали мурашки. Грейнджер прикрыла веки, разомкнув губы.       С её губ слетел тихий стон, когда ладонь Драко, проведя по кулону на шее, скользнула ниже, пробираясь под ткань, касаясь груди.       Он склонился к ней. Кончик его носа едва коснулся её собственного. Она ощутила приближение его губ к своим… и приоткрыла рот, готовая позволить ему поцеловать её.       — Какого хера?! — крик Рона прозвучал, словно удар – резкий, громкий, будто молния, рассекшая тишину. Его голос обрушился на неё, как гром, возвращая в реальность.       Он стоял в дверях. Конечно. Она опрометчиво – не закрыла дверь. Сколько он стоял там? Сколько видел? Сколько слышал?       Его лицо раскраснелось от ярости, кулаки были сжаты до белых костяшек, а глаза – безумные, дикие.       — Рон, подожди, пожалуйста! Дай мне объяснить! — она резко оттолкнула Малфоя, сделала шаг к двери. — Я запуталась… я не понимаю, что со мной… я не справляюсь! — её голос дрожал. Так, как не дрожал никогда.       — Ты целовалась с этим грёбаным хорьком, и он лапал тебя, блять! — закричал Уизли, врываясь в комнату, как буря. Он уже был посреди комнаты, не останавливаясь.       — Нет, Рон! Ничего не было! — почти умоляюще крикнула Гермиона, вытянув к нему руки, как будто могла остановить гнев одними жестами.       — Как это – ничего не было? — усмехнулся Драко, криво, ядовито. — А как насчёт сегодняшнего? Или хотя бы того, что случилось в темнице… прямо перед приходом твоей рыжей псины? Которая, даже попытавшись пошевелить своими извилинами, не уловила взаимосвязи между полуголой тобой, — он кивнул на Гермиону, — и мной, находящимся в камере.       — Это не… Боже… Рон… пожалуйста, выслушай меня… мне нужно разобраться…       Она стремительно подошла ближе, пытаясь унять дрожь в пальцах. Рон смотрел на неё с презрением, с той болью в глазах, что уже не скрыть. Затем он резко всунул ей в руки мятый, измазанный в чём-то конверт.       — Разверни его, Грейнджер, — прошипел он. А потом… вдруг улыбнулся. Страшно. Почти безумно. Гермиона дрожащими пальцами разорвала бумагу. Внутри – две фотографии. Маленькие. Простые.       Она сделала шаг назад. Лицо стало мертвенно-бледным. Глаза застыли на снимках. Губы приоткрылись. Руки начали дрожать ещё сильнее.       Слёзы хлынули сами собой.       — Рон… — её голос треснул, предательски осекся. Перед глазами темнело. — Это же…       — Удачи во всём разобраться, — бросил он. — Фото – единственное, что от них осталось.       Он резко развернулся и вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.       — Что у тебя там, Грейнджер? — лениво поинтересовался Драко.       Но Гермиона не ответила. Даже не взглянула на него. Она выбежала, прижимая к груди фотографии, словно те могли вернуть ей потерянное.

***

      Время остановилось. Осколки прошлого и несбывшегося будущего вонзались в её сердце с каждым днём всё глубже. Эти раны нельзя было залечить – ни магией, ни временем. Она потеряла последнее, что так яростно пыталась сохранить.       Теперь ничто больше не связывало её с той маленькой Гермионой, которая когда-то верила в светлое будущее. Всё изменилось в тот самый день, когда Рон вручил ей конверт, ставший её личным приговором.       Ужас. Боль. Отчаяние. Чувство вины. Круг замкнулся, и она снова и снова проходила его, даже не пытаясь вырваться.       Её кабинет стал вместилищем боли, приглушённых криков и душевной пустоты. Она сидела у окна. Всегда. Она уже не была уверена, ела ли что-то или спала ли. Заглушающие и защитные чары коконом обволакивали её, словно щит, удерживающий остатки разума. Её магия была единственным, что ещё поддерживало жизнь в её теле. Но и она угасала.       Воспоминания из детства всплывали в сознании, будто издевательски–яркие, и каждый раз за ними следовал тот же круг. Снова. И снова.       Когда проходили сутки без сна, тело просто отключалось – на кресле, на полу или на подоконнике. Но даже тогда боль продолжала повторяться.       Никто не осмеливался к ней входить. Она ни с кем не разговаривала. Для неё больше не существовало ни людей, ни дел, ни самого времени. Так прошли недели.       Рон… Он словно наказывал её своим холодом и равнодушием. Несколько раз он заходил – исключительно ради бумаг, которые требовали её подписи, потому что никто другой не мог их заверить. И каждый раз он упорно делал вид, что не замечает ни её опухших от слёз глаз, ни щёк, блестящих от влаги, ни того, как ей плохо. Он предпочитал не видеть. Не говорить. Не быть.       Ей хотелось умереть.       Тот, кто был её самым близким другом, просто отстранился. Отгородился, будто её боль – её вина. Он стал чужим. Холодным. Почти ненавидящим.       И всё из-за того, что она тогда, в ту самую ночь, не сказала простое, чёткое, громкое «нет».       Иногда ей казалось, что всё это было не наяву. Что она не открывала тот злополучный конверт. Что не держала в дрожащих руках фотографии. Что не видела на них залитые кровью, едва узнаваемые лица… лица своих родителей.       Она не могла заставить себя поверить. Сидела, уставившись в ночное небо, поджав колени к груди, раскачиваясь взад-вперёд, как безумная, что-то бормоча себе под нос.       Нет.       Никогда.       Только одно возвращало в реальность – кошмар, который она пересматривала в тысячный раз. Он был настоящим. Каждый раз – таким же. Кусочек ботинка на переднем плане, был ей знаком. Окровавленное лицо матери. То самое голубое платье, которое Гермиона помнила с детства.       Она знала этот образ наизусть. По миллиметру.       И всё же смотрела снова и снова. Каждый раз с глупой надеждой: вдруг что-то изменится. Вдруг всё это неправда.       Но нет.       Ничего не менялось.       И Гермиона не могла перестать плакать.       Сейчас ей как никогда был нужен Рон. Единственный, кто остался. Тот, кто был её домом. Тем, кого она любила – по-своему, глубоко, навсегда. Но Рона не было. Не стало в тот момент, когда он отвернулся. И, что ужаснее всего – ей казалось, будто он получал от этого удовольствие.       Это было жестоко.       Он стал жестоким.       А её жизнь разделилась на «до» и «после».       И где-то глубоко внутри, под завалами боли и отчаяния, под обломками былой веры и любви, начинала рождаться ненависть. Холодная. Безжалостная. Та, что однажды выйдет на первый план, и сотрёт всё до основания.       В первые дни она плакала так, что казалось, будто сама жизнь покидала её тело вместе со слезами. Плакала без остановки, пока не охрипла, пока не наступил момент, когда опухшие веки не размыкались, пока не потеряла силы, не почувствовала, что больше не могла.       А потом наступила пустота, заполонившая всё внутри неё.       Вся жизнь начала походить на череду механически выполняемых действий.       Она прислонилась щекой к холодному стеклу, поджимая потрескавшиеся сухие губы. И вправду было прохладно, с учётом того, что она сидела лишь в одной своей рубашке, не наложив ни на комнату, ни на себя никаких согревающих чар.       Держась из последних сил, чтобы в очередной раз не разрыдаться, она поджала колени к груди, словно боясь занять слишком много места в личном кабинете, в штабе, да и вовсе в этом мире. Всё стало слишком чужим.       Ещё всего несколько недель назад она сидела у окна точно так же, как и сейчас. Точно так же думала о родителях.       Но тогда она мечтала.       Мечтала вернуть им память, обнять, рассказать обо всём, что случилось, пока они были окутаны забвением.       А теперь даже проститься было невозможно.       У неё отобрали и это.       Грейнджер судорожно вдохнула пыльный воздух. Тишину разорвал всхлип, сорвавшийся внезапно, без предупреждения, будто что-то внутри надломилось. Её плечи вздрогнули, и остатки самообладания рассыпались, как песок. Она прижалась лицом к коленям и заплакала. Беззвучно, отчаянно, как будто слёзы могли вымыть её боль.       Она не хотела никого видеть. Не желала слышать ни соболезнований, ни фальшивой жалости.       Она просто не верила. До конца.       По ночам ей снились мама и папа. Улыбки. Голоса.       Но утро каждый раз стирало их, как тряпка пыль с доски. Просыпаться стало невыносимо. Поэтому она не спала уже двое суток.       Всё, чего ей хотелось – это молчаливых объятий. Ни слов. Ни объяснений.       Просто прикосновения, в котором можно было бы снова почувствовать себя не одинокой.       Он вошёл, как обычно – без стука. Прошёл вглубь комнаты и вдруг замер, увидев её, сгорбленную на широком подоконнике.       — Сверишь все цифры. Пересчитаешь. Если есть неточности – исправишь. Отнесёшь в кабинет Лоренса, — его голос был чужим. Холодным. Он даже не смотрел на неё, просто швырнул папку на стол. — И заодно убедишь его в том, что с тобой всё в порядке.       Она не ответила. Только подняла на него взгляд – долгий, выжидающий. Словно хотела понять, осталась ли в нём хоть капля тепла. Хоть тень того, кем он был когда-то.       Его внимание привлёк лишь судорожный всхлип, сдавленный и едва различимый. Только тогда он обернулся. На пару секунд замер, вглядываясь в согнувшуюся на подоконнике фигуру.       — От Малфоя есть какие-нибудь новости? — хрипло спросила она, глядя не на него, а в пол, в пустоту.       — Это животное всё ещё живёт в твоей комнате. Будто ты…       — От другого Малфоя! — сорвалось с неё, громко, почти криком.       Он прищурился.       — Узнаешь у Лоренса. Если, конечно, соизволишь туда дойти.       — Это хотя бы произошло быстро? — её голос надломился. Едкие горячие слёзы снова подступили к глазам.       Рон молча подошёл ближе. Остановился. Несколько секунд смотрел на неё сверху вниз.       — Нет, Грейнджер. Это происходило очень медленно, — сказал он холодно. — Не думаю, что тебе стоит знать детали.       Он склонил голову, в его голосе зазвучало презрение:       — Всё ещё считаешь, что можешь обжиматься с белобрысым ублюдком? Тем самым, чей отец стоит во главе тех, кто убил твоих родителей?       — Рон… — прошептала она, и голос её оборвался.       Она поднялась и сделала шаг. Он чуть отпрянул – инстинктивно. Но не успел отступить.       Гермиона резко приблизилась и прижалась к нему, вцепившись в него с такой силой, будто от этого зависела её жизнь.       Он остался стоять. Молчал. Руки не поднял. Не обнял.               — Мне жаль, что всё произошло так, я и Драко… просто ты не знаешь многого, я не обо всём тебе говорила… Я правда чувствую себя ужасно на протяжении этих недель, можешь хотя бы просто выслушать, я не справляюсь с этим одна…       Рука Рональда скользнула к волосам Грейнджер, чтобы с силой оттянуть их, сжимая у корней. Он был выше, поэтому Гермиона запрокинула голову, чтобы встретиться со взглядом когда-то заметно голубых глаз.       — Так ты говоришь, что тебе жаль? — его голос стал ниже, грубее, с металлической насмешкой. Она не узнавала в этом человеке своего лучшего друга.       — Рон?.. — надрывно прошептала она, глядя в глаза, надеясь увидеть в них хоть что-то знакомое. Тепло. Память. Но там была лишь злость и боль граничащие с ненавистью.       — Докажи, — бросил он с усмешкой, сделав шаг ближе, загоняя её к столу. — Покажи мне, что тебе действительно жаль.       — Я сказала, что мне плохо… Рон, кроме тебя у меня никого нет…       Она попыталась отстраниться, но он не позволял, сверля её взглядом.       — Верно, — он кивнул. — Никого.       Она попятилась, пока её бёдра не коснулись стола. Её дыхание сбилось. Она никогда не боялась его, и сейчас страх парализовал. Он стоял близко. Слишком. Он смотрел на неё так, словно хотел, чтобы она почувствовала себя ничтожной.       — Я не… я не это имела в виду, — её голос дрожал.       — А что ты имела в виду, Гермиона? Что ты снова захочешь, чтобы тебя пожалели? Чтобы всё простили?       Он резко дёрнул её за волосы, отчего шейный позвонок хрустнул, доставляя девушке неприятное болезненное ощущение, но возразить она не успела, когда губы Уизли обрушились на её.       Поцелуй вышел мокрым и неприятным. Она не могла дышать ртом из-за напора, а носом из-за отчетливого запаха алкоголя. Руки девушки упёрлись в грудную клетку Рона в попытке оттолкнуть, но это лишь сильнее раззадорило его быть напористее.       Его свободная рука с силой сжала её бедро, должно быть, оставляя красные следы от пальцев.       — Рон! Нет! — прервав поцелуй, почти прокричала она, сжимая пальцами ткань военной формы Уизли, но он вновь вцепился в её губы, несмотря на отчаянные попытки девушки оторваться. Он не целовал. Кусал. Доставлял боль. Будто пытался наказать её за то, что было между ней и Драко.       Он высвободил руку из каштановых кудрей, чтобы быстрым движением попытаться расстегнуть рубашку Грейнджер, вновь напористо пытаясь смять её губы своими.       Рон не сразу понял, что произошло за эту секунду. Щеку будто ужалило – она вспыхнула жаром и начала болеть. Перед глазами замелькали искры.       Он отшатнулся, попятился назад, всё ещё не в состоянии сообразить.       — Я сказала нет, Рон! — резко выкрикнула Гермиона, её голос дрожал от ярости и боли. — Если я сказала нет – значит, нет.       — Белобрысому ублюдку ты уже сказала «да»?       — Если ты ещё хоть раз посмеешь явиться в мою комнату в нетрезвом состоянии – я выволоку тебя за шиворот и прикажу охране вышвырнуть тебя отсюда. Прямо в том виде, в каком придёшь.       Он рассмеялся. Зло. Горько.       — Ну что, Грейнджер? Разобралась во всём? Какая же ты, чёрт побери, идиотка… — он сплюнул на пол, не отрывая от неё взгляда. — С Малфоем ты вертишься, как последняя шлюха, а меня смеешь отталкивать? Мне мерзко даже смотреть на тебя.              — Пошёл вон, — сквозь стиснутые зубы процедила она.

***

      Первое, что увидел Малфой, резко распахнув веки после того, как с него сдёрнули одеяло, – это запыхавшуюся Грейнджер.       Она стояла у самой кровати и несколько секунд пристально вглядывалась в него. В её взгляде и движениях сквозили сомнения. Он не видел её с того самого дня, и выглядела она, мягко говоря, не лучшим образом.       Сонные серые глаза метались то по комнате, то по девушке, стоявшей перед ним в одной лишь белой рубашке, накинутой на полуобнажённое тело, то по сброшенному одеялу. Он явно не понимал, что происходит. Ожидал действий. Или хотя бы слов.       Не сказать, что аристократ был рад столь внезапному пробуждению, но, похоже, само её появление удивило его куда сильнее.       Он приподнялся на локтях, разомкнул губы, собираясь что-то спросить, но Грейнджер в этот момент сделала сразу три вещи: оттолкнула его обратно, забралась сверху и, не спрашивая ни о чём, впилась в его губы.       Она смотрела в его серые глаза, отражающие лунный свет, и целовала его так, будто это было последнее, что она могла себе позволить в этой жизни. Она отстранилась лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание и уловить его реакцию.       — Грейнджер, какого х… — он не договорил, когда её губы вновь обрушились на его яростным поцелуем.       Рука Малфоя скользнула к кудрям Грейнджер, аккуратно перекидывая их через плечо на спину.       Она не смыкала глаз, глядя в ледяные серые радужки, будто в них было её забвение, её спасение из мрака этого кошмара.       Рука Драко скользнула к её талии, обвивая её. Притянув девушку ближе к себе, он перевернул её, нависая сверху. Она издала тихий полустон, когда его рука, пробравшись под рубашку, сжала грудь, а губы продолжали яростно сминать её.       Он был не против? Мало того, что он не сопротивлялся, – он проявлял инициативу, брал всё в свои руки. Уже не брезговал её кровью? Или это случилось только из-за того, что дело шло к близости, и после стольких месяцев ему стало всё равно, с кем именно это произойдёт?              Вторая ладонь Малфоя скользнула от оголённого бедра к резинке её нижнего белья, и тогда Гермиона, словно опомнившись, слабо оттолкнула его, прерывая поцелуй.       — Драко… — из её уст его имя прозвучало почти чуждо, — ты… хочешь сейчас…       — Секс, — легко ответил он, почти пожирая её взглядом. — Разве не для этого ты пришла ко мне, тем более в таком виде? Разве ты не хочешь?       — Да, — она поджала губы, задумавшись, стоило ли произносить признание? — Но не с тобой, — она решилась.       Он посмотрел на неё непонимающе.       — Я поняла, что ни ты, ни Рон не вызовут во мне того, что вызывал он. Ни ты, ни Рон не занимаете мои мысли. Я не ищу ни в ком другом ваши черты, — она медленно потянула его за руку, вынуждая лечь рядом с собой. Драко, так же, как и она, оказался на спине, глядя в потолок.       — Сначала я пыталась забыть его. Когда не получалось – пыталась хотя бы отвлечься, использовав Рона. А потом появился ты… и в начале мне показалось, что всё получается. Вы…       Она слабо улыбнулась:       — Ты не поверишь, но вы с ним внешне абсолютно идентичны. Вот только проблема в том, что только внешне. И я не могу воспринимать тебя как его. Потому что вы абсолютно разные.       Гермиона повернула голову вбок, Малфой сделал тоже самое. Она долго вглядывалась в его глаза, а затем скользнула ладонью по бледной щеке, аккуратно и почти нежно оглаживая её.       — Мне плевать, что будет завтра, что будет послезавтра и что будет со мной. У меня больше нет никого, и ещё пару часов назад я окончательно в этом убедилась. Я уже решила, что со мной будет дальше. Но на случай, если… если вдруг мне не выпадет ещё одного шанса, – я хотела в последний раз посмотреть в серые глаза, услышать знакомый голос, вдохнуть запах, почувствовать губы… даже если всё это не принадлежит тому, о ком я не могу перестать думать.       — О ком ты не можешь перестать думать? Кого пытаешься разглядеть во всех?       — Неважно. Когда всё закончится, я не хочу больше тебя видеть. Надеюсь, мой путь больше никогда не пересечётся с твоим, или с Асторией.       Драко внимательно наблюдал за взглядом карих глаз Грейнджер, которая ещё долго смотрела в его серые радужки, а затем оставила совсем невинный поцелуй на его щеке, прежде чем молча покинуть комнату, не оглянувшись даже в последний раз на прощание.       Как только дверь тихо закрылась, Гермиона направилась по длинному коридору, пока не дошла до кабинета Эмилии.       Женщина, как и обычно, сидела за столом под дрожащим светом свечи, читая книгу. Время было далеко за полночь, но это её ничуть не смущало, ведь она даже не думала отрываться от романа.       Увидев Гермиону, жавшуюся в дверях, Эмилия подняла взгляд и вопросительно изогнула бровь.       — Грейнджер? — её изучающий взгляд скользнул по оголённым ногам девушки и едва прикрывавшей хоть что-то мятой белой рубашке. — Почему ты не спишь в такое время?       Но Гермионе было уже всё равно. Ей было плевать на сон, усталость, скорбь, бессилие. Страха больше не было, ведь терять ей больше было нечего. Но кое-что, она ещё могла вернуть.       Уже не больно. Уже не страшно. Даже если позже она пожалеет – это будет не сейчас. Даже если смерть будет дышать ей в спину… или сразу заключит в свои объятия.       — Утром приготовь мою форму и передай приказ моим людям – мы выдвигаемся в лагерь Виктора и присоединяемся к его отряду.