Часть 21. Одиночки

      В полумраке забытого хозяевами дома Итачи казался нерушимой скалой, что высилась над Химари и намеревалась её раздавить. Но она больше не чувствовала прежнего гнёта. Воздух между ними накалился до предела, сгустился, словно подталкивал каждого сделать шаг навстречу. Химари покачнулась.       Очередная вспышка головной боли ослепила её, лишая равновесия. Разрывались болью виски, побелело в глазах. Ноги вдруг стали такими лёгкими, что захотелось воспарить над землёй, но вместо этого колени предательски подогнулись, лишая Химари возможности стоять. Прохладные ладони Итачи на удивление бережно подхватили Химари под спину и колени. Она судорожно вздохнула, инстинктивно ухватившись за ткань его одежды. Запах Итачи в одно мгновение заполнил её лёгкие, заставляя сердце глухо и часто забиться.       Он оказался тёплым. Под своими пальцами Химари чувствовала тепло его спины, ощущала биение сердца, не дрогнувшего ни на секунду. Взгляд его чёрных глаз был устремлён вперёд, когда неожиданно Итачи взглянул на неё. Химари вздрогнула, застигнутая врасплох. К щекам прилил румянец, будто её застали за чем-то постыдным. И Химари молилась, чтобы красноту щёк Итачи списал на недомогание.       Итачи аккуратно опустил Химари на кровать. Местами дырявые простыни охотно приняли её в свои объятия. Тело Итачи, что так обжигало, исчезло, оставляя после себе прохладу одиночества.       — Спасибо, Итачи, — прошептала Химари, облизывая сухие губы и прикрывая глаза.       Он, опершись руками по обе стороны от её головы, смотрел на неё. Пристально, глубоко, силясь разглядеть тот пожар, что бушевал в её сердце когда-то. Теперь лишь искра, тлеющая на самом дне. Длинные волосы Итачи, собранные в низкий хвост, соскользнули с его плеча, щекотливо касаясь её щеки. Её чёрные брови дрогнули.       Его лицо оказалось совсем близко.       — Смотри на меня, — негромко сказал Итачи.       Химари медленно открыла глаза, дрогнули чёрные ресницы. В её взгляде Итачи угадал недовольство. Своенравной куноичи не понравился приказной тон. Дрогнул уголок его узких губ. Она всматривалась в его лицо, чуть сузив глаза. В этом густом полумраке притяжение между ними, хрупкое и необъяснимое, вспыхнуло с новой силой. Химари упрямо вскинула подбородок, кончиком носа разрезая тьму.       В следующее мгновение три томоэ стремительно закружились в глазах Итачи, сливаясь в кровавую геометрию мангекё шарингана. В этот раз Химари отчётливо видела его глаза — багровые, беспощадные, прекрасные.       — Цукиёми, — выдохнул Итачи.       Прежде, чем реальный мир с тихим шелестом осыпался, растворяясь в пустоте, Химари улыбнулась. Он впервые смотрел ей в глаза так долго.       Итачи планировал создать для неё абсолютно изолированный кокон. Идеальный ментальный анабиоз — тихое, туманное побережье, скрытое от любых внешних раздражителей, или ставшую родной Коноху, где её сознание уснёт на несколько дней. Физическое тело перестанет вырабатывать аномальную энергию, запутывая следы для ищеек Акацуки. Но его планам не суждено было сбыться.       Едва пространство Цукиёми окрасилось в привычные багрово-чёрные тона, как по нему пошла сокрушительная, тяжёлая рябь. Нестабильная, чужеродная чакра Химари, подпитываемая пиком полнолуния, среагировала на технику Учихи как на вызов. Серебряный свет Луны, пробившийся сквозь кровавые небеса иллюзии, с корнем выкорчевал власть Итачи над этим пространством. Багровые небеса пошли глубокими трещинами. Итачи — абсолютный бог и хозяин этого измерения — почувствовал, как контроль над собственной техникой неумолимо выскользал из его рук.       Аномальная энергия девушки перехватила инициативу, закручивая сознание в бешеные водовороты и перестраивая Цукиёми под собственные, скрытые в подсознании нужды. В одно мгновение вокруг Итачи начала возводиться немыслимая, пугающая своей сложностью архитектура. Итачи сделал осторожный шаг назад, оглядываясь по сторонам.       Он стоял посреди улицы, подобных которой не существовало ни в одной из Пяти Великих Стран шиноби. Вместо привычных деревянных домов и каменных утёсов вверх взмывали исполинские здания из стекла, зеркал и ровного, идеально гладкого металла. Повсюду горели неоновые огни, что не нуждались в масле или огне. Вокруг бесшумно двигались сложные, угловатые механизмы, назначение которых Итачи не мог понять. Это был её мир.       Бьющаяся неистовыми волнами чакра Химари завлекла Итачи в путешествие по её воспоминаниям. Здесь, в своей памяти, она была дома. И она была счастлива.       — А, вот ты где!       Звонкий девичий голос вырвал Итачи из размышлений. Девушка налетела на него со спины, тут же хватая под локоть. Повернувшись, Итачи встретился взглядом со знакомыми тёмно-красными глазами. Химари выглядела чуть младше и лучилась радостью, выдыхая маленькие облачка пара.       — Пойдём, — Химари потянула его за собой по скользкой брусчатке, — Я хочу познакомить тебя с кое-кем очень важным. С моим лучшим другом!       Они остановились возле массивных стеклянных дверей какого-то магазина. Итачи не спешил противоречить владелице этого мира, хоть и хотел одёрнуть её, напомнить о том, кто она и что здесь делает. Двери с тихим шипением разъехались в стороны, и из полумрака магазинчика к ним неторопливо вышел молодой человек. Итачи замер.       Его сердце там, в тесном деревянном домике, должно быть, пропустило удар. На губах вышедшего парня играла та самая невероятно тёплая, открытая улыбка, которую Итачи похоронил на дне своей памяти вместе со своим детством и честью клана. Перед ним стоял Учиха Шисуи. Живой. Невредимый. С блёклыми глазами, не различавшими света.       Иллюзорный Шисуи подошёл ближе, с мягким любопытством разглядывая Итачи. Память Химари бережно сглаживала углы, подстраиваясь под обстоятельства и переплетая воспоминания двух миров в один причудливый узел. Шисуи тепло улыбнулся и протянул Итачи руку для приветствия.       — Ну привет, — произнёс он голосом, который Итачи не надеялся услышать больше никогда. — Рад наконец-то познакомиться с тобой лично.       Итачи смотрел на протянутую ладонь, и мир вокруг него казался картонной декорацией, готовой вспыхнуть от малейшей искры. Цукиёми — его личная цитадель, где он был волен зажигать звёзды и стирать горы, сейчас подчинялось разуму Химари, и Итачи впервые за долгое время ощутил себя беспомощным. Он вновь почувствовал себя мальчиком, потерявшим друга. Таким маленьким и таким незначительным. Почувствовал себя глупым и наивным, стоя под взглядом дожившего до своих лет Шисуи.       — Итачи, ну что ты застыл? — Химари несильно потянула Учиху за рукав причудливой одежды. Она перевела взгляд на Шисуи и мягко улыбнулась, — Познакомься, это… Тоже Итачи! Представляешь, какое совпадение?       Шисуи коротко рассмеялся, всё ещё протягивая руку. Это был тот самый чистый, лишённый горечи смех, который Учиха Итачи не слышал со времён их детских тренировок у обрыва реки Нака.       — Тёзка, значит? — Шисуи чуть прищурился, и в его слепых глазах не угадывалось боли и печали, — Привет. Хината у нас мастер находить приключения и влипать в странные истории, так что спасибо, что присматриваешь за ней иногда.       Итачи медленно опустил взгляд на протянутую Шисуи руку, пропустив мимо ушей чужое имя. Пальцы едва заметно дрожали, казалось, скрипнули от напряжения стиснутые зубы. Он заставил себя поднять ладонь и коснуться руки названого брата. Рукопожатие вышло крепким, сухим. Человеческим.       — Привет, — наконец ответил Итачи, — Она… Действительно упряма.       — О, это её главное качество, — Шисуи добродушно улыбнулся, разрывая рукопожатие, — Мы с ней давно знакомы, я этот характер наизусть выучил. Кстати, вы чего на улице стоите? Заходите, погрейтесь немного.       Химари радостно закивала, но Итачи не двинулся с места. Для Химари Шисуи всегда был лучшим другом, привычной частью её мирной жизни, где не было войн, кровавой резни…       Шисуи… Зачем ты взял моё имя?       — Эй, тёзка, ты чего такой хмурый? Расслабься.       Мир за пределами Цукиёми продолжал существовать, время там шло своим чередом, и его по-прежнему было слишком мало. Пейн вот-вот обратит взор на этот регион. А он стоял здесь, в воспоминаниях чужеземки, и жадно впитывал образ давнего друга. Брата. Химари, сама того не ведая, обратила свою память в ужасающей силы оружие.       Образ Шисуи пошёл мелкой рябью, словно отражение в потревоженной воде. Итачи не знал, хотел ли он задержаться в этом осколке памяти подольше. Противоестественность происходящего леденила душу, тогда как жгучая слепая надежда неумолимо тянула назад.       Пространство вокруг с противным звоном осыпалось вниз, уступая место совершенно иной картине. Итачи обнаружил себя стоящим на краю ухоженного, но бесконечно тоскливого кладбища. Небо в этом воспоминании было серым, затянутым плотной пеленой низких и громоздких туч. В паре десятков метров от него стояли люди в строгих чёрных одеждах.       Среди них выделялись двое взрослых, держащие за плечи маленького, насупленного мальчика. Рядом с ним, едва доставая макушкой до его плеча, стояла крошечная пятилетняя девочка в тёмном платьице. Её маленькие кулачки были сжаты с такой силой, что побелели костяшки. Она смотрела на две свежие могилы перед собой абсолютно сухими, пустыми глазами.       Итачи хорошо знал этот взгляд. Смерть. В памяти маленькой девочки, изо всех сил сдерживающей слёзы навсегда поселилась смерть. Закапал дождь — крупные капли холодно разбивались о свежую землю могил. Маленькая Химари всё стояла, упрямо не позволяя себе моргать. Чёрный бант в её волосах понуро свесился, промокнув. Круглые глаза девочки внезапно встретились с Итачи. Будучи сторонним наблюдателем, он не вмешивался в её воспоминания.       Маленькие туфельки Химари скользили по влажной траве, дождь застилал глаза, но она упрямо шла к Итачи. Совсем кроха, она с вызовом взглянула на него. Посинели от холода губы.       — Ты знал моих родителей? — спросила она отстранённо.       — Нет, — Итачи присел на корточки, позволяя маленькой Химари смотреть в его глаза, не задирая головы.       — Я никогда не буду плакать! — упрямо вскрикнула девочка, — Совсем никогда!       Никогда не будешь плакать?       Она была так похожа на Итачи в своём одиноком, тихом бунте против несправедливости судьбы. Он мягко потрепал девочку по голове и улыбнулся самой искренней улыбкой. Мелькнули под дождём ямочки на его щеках, там, где суровые тени его ресниц нежно касались бледности скул.       — Я тебе верю.       Искажение чакры Химари снова начало заявлять о себе, агрессивно вторгаясь в её собственное детство. Пространство кладбища подёрнулось дымкой, серое небо лопнуло, разрываясь холодным водопадом. Дождь сменился гулом голосов и шуршанием тяжёлого театрального занавеса. Итачи очутился в глубине огромного зала, прямо перед деревянными подмостками. Это было воспоминание из её совсем недавнего прошлого. Здесь Химари была такой, какой успел узнать её Итачи. Громкая, яркая, привлекающая внимание.       На сцене, залитой искусственным светом, разыгрывалась пьеса. В центре декораций стояла сама Химари. Роскошное платье выгодно подчёркивало её силуэт, плавные изгибы тела. Цвет спелых персиков оттенял белизну её кожи, превращая в фарфоровую куклу. Её глаза — живые, яркие — опаляли зрителей огнём, словно могучей иллюзией заставляли смотреть только на неё.       Итачи не сразу заметил рядом с ней на сцене другую девушку — светловолосая, хрупкая, с мягкими чертами лица. По лицу Итачи скользнуло узнавание. Та самая девица, что встретилась им с Кисаме совсем недавно. Та самая, что следила за Итачи на крыше, надеясь скрыть своё присутствие.       Взгляд шиноби снова вернулся к Химари. Актриса, умело примеряющая чужие образы, лица. Внутри Учихи отозвалось странное, горькое эхо. Вся жизнь Итачи в одночасье превратилась в сплошной спектакль. Он играл роль безжалостного убийцы, предателя, монстра Акацуки, выверяя каждое слово и жест, чтобы никто не догадался о его истинных мотивах. Но если Химари делала это на сцене ради аплодисментов, то Итачи играл свою роль на сцене жизни, где платой за ошибку была смерть его брата и гибель Конохи.       Зрительный зал начал растворяться, превращаясь в бескрайнюю зеркальную гладь, над которой стремительно поднималась огромная серебряная Луна. Аномалия чакры Химари достигла своего пика, полностью подчиняя себе Цукиёми Итачи. Иллюзии прошлого закончились, обнажая скрытую суть чужого подсознания.       Зеркальная гладь, казавшаяся поначалу мирной, внезапно пошла зловещими, глубокими трещинами. Серебряный свет Луны, только что манивший своей чистотой, стал невыносимо острым, норовящим пробраться под кожу и изрезать на лоскуты. Небо над головой Итачи стремительно наливалось багровым цветом, перемежаясь чёрным. Из расщелин на небесах, словно гной, полились густые кровавые слёзы.       Такое перевоплощение не было желанием Итачи. Сама Химари, будто нарочно, обнажала перед ним то, что скрывалось на самой глубине её глаз. Итачи не знал, делала ли она это осознанно, но пространство вокруг перестраивалось под воздействием чистой, звенящей боли. Здесь, в этом защищённом от внешнего мира пространстве, её одиночество обрело форму.       В самом центре этого бесконечного, леденящего душу нигде стояла Химари. Потерянная, она отчаянно обнимала себя руками, длинными ногтями раня собственную плоть. Крупные капли крови скользили по оголённым плечам, срывались с пальцев и беззвучно бились о землю. Её чакра больше не бурлила вокруг, не создавала остаточных завихрений, не сжимала пространство. Она закручивалась внутри её тела тугими, шипастыми жгутами.       Итачи видел Химари насквозь. Каждый узел её тела горел живым огнём, всепоглощающим пожаром. Холод мира вокруг неустанно вступал в бой с её внутренним пламенем. И так было с первой минуты её появления здесь — в чужом мире. Чакра текла вспять, разрывая внутренности, пробивая себе путь наружу сквозь кожу. Химари упала на колени. Её пальцы судорожно впились в собственную грудь, раздирая её в кровь, словно она пыталась вырвать из себя это бьющееся, чужеродное ядро, этот источник бесконечных мучений. Из её горла вырывались сдавленные хрипы, забурлила на губах кипящая кровь. Агония, отчаяние.       Одиночество. Тугое, безжалостное, нестерпимое. Она была чужой для Конохи, чужой для Итачи, чужой для самой земли, по которой ходила. Одиночество давило на неё силой целой вселенной, заставляя каждую клетку её тела кричать от невыносимой боли.       Итачи смотрел на Химари, не отводя глаз. Не позволял себе отвернуться и не мог подойти. В его Цукиёми люди всегда кричали от боли, которую причинял им он сам. Он безжалостно распинал врагов, он заставлял Саске миллионы раз наблюдать гибель родителей, он нёс это разрушение как не знающий пощады инструмент, выносил им приговор. Сейчас перед ним стояла на коленях она. Та, что принесла в его жизнь надежду. Та, что разрушала саму себя. И эта боль Химари была так похожа на его собственную — такую же глухую, скрытую от чужих глаз, пожирающую изнутри день за днём. И она уже совсем не жжёт сердце, давно превратившееся в пепел.       Шаги Итачи отзывались глухим, погребальным эхом.       — Химари, — тихо позвал он.       Она не слышала. Химари сжалась в комок, выплёвывая сгустки тёмной крови. Её тело сотрясала крупная, непрекращающаяся дрожь. В глазах застыли слёзы — они не срывались вниз, колючей коркой замерзая на ресницах и щеках. Вокруг Химари начали появляться призрачные, уродливые шипы из багровой чакры, готовые проткнуть любого, кто посмеет приблизиться к её раненому естеству.       Итачи не остановился. Он прошёл сквозь барьер из острых шипов её чакры. Внутри Цукиёми он был богом, но сейчас он желал почувствовать её боль. Острые грани её аномальной энергии полоснули его по лицу, по плечам, оставляя глубокие порезы, но он даже не поморщился. Итачи опустился на колени прямо перед ней. Её бледное лицо, искусанные в кровь губы, зажмуренные глаза — она казалась хрупкой куклой, которую безжалостный ребёнок бросил в грязь и растоптал.       — Посмотри на меня, — вновь прошептал Итачи.       В его голосе не прозвучал приказ, не было и привычной сухости. Он протянул руки. Руки, омытые кровью детей, женщин, родителей. Он аккуратно, едва касаясь, обнял её за плечи. Вся агония Химари, весь её внутренний пожар хлынули в сознание Итачи. Он крепче ухватился за узкие плечи, стиснул зубы.       Кровь пульсирующими толчками полилась из глаз. Она наверняка заливала одежду и там, в их доме, оставляла багряные пятна на сухой древесине пола. Но Итачи не отпустил её. Таков был его выбор. Такова была его истинная, скрытая от всего мира иллюзия. Он не мог исцелить её. Но он мог сделать то, чего никто никогда не делал для неё в этом мире — он мог забрать половину этой боли себе.       Под его руками её бешено колотящееся сердце начало постепенно замедлять свой бег. Шипы из чакры, терзавшие её тело, стали мягче, медленно растворяясь в воздухе. Химари судорожно вздохнула, её пальцы, до этого раздиравшие грудь, бессильно перетекли на спину Итачи, цепляясь за него, словно за единственный спасательный круг посреди бушующего, черного океана.       В этот момент для неё существовало только невероятное, обжигающее тепло его тела, биение его спокойного, сильного сердца и его дыхание. Итачи стал для неё единственным прибежищем, готовым сгореть вместе с ней, лишь бы она не сгорала в одиночестве.              Пространство вокруг них окончательно потеряло форму. Остались только двое, застывшие в бесконечной, темной пустоте разума, связанные одной на двоих разрывающей болью.

***

      В резиденции Хокаге пахло горьким табачным дымом, чернилами и старой бумагой. Цунаде потёрла воспалённые от бессонницы глаза. На столе лежал развёрнутый свиток с официальной печатью Страны Земли. Тревожное послание от Третьего Цучикаге, Ооноки, прибыло всего час назад с экстренным почтовым соколом. Ооноки в своей резкой манере докладывал о небывалых тектонических сдвигах и жутких аномалиях чакры на границах Скрытого Камня. Старик весьма прозрачно намекал на то, что если Коноха имеет к этому отношение, то Третья мировая война шиноби покажется им детской забавой.       Дверь в кабинет тихо скрипнула. Цунаде даже не подняла головы. По тяжёлой поступи она легко узнала Джирайю. Он неторопливо приблизился к её столу. На его лице не было привычной шутливой ухмылки.       — Скажи что-нибудь хорошее, — Цунаде сурово взглянула на него.       — Увы, Цуна, — прошелестел Джирайя, заглядывая в свиток на столе хокаге, — От этих каге отбоя нет, да? — усмехнулся он.       — Гаару нужно вернуть, — Цунаде твёрдо пресекла смешок Джирайи, — Потеря Казекаге означает потерю баланса сил.       — Ребята отправятся уже завтра, они справятся, — Джирайя поясницей опёрся о стол и скрестил на груди руки, — Касательно моей миссии…       — Вся эта чертовщина в Стране Земли наверняка связана с Химари, — громко продолжила Цунаде, не давая Джирайе возможности договорить.       Саннин улыбнулся, подчиняясь правилам её игры.       — Хочешь, я отправлюсь туда? — спросил Джирайя, тёплой ладонью чуть сжав её плечо, — Проведаю старого Ооноки.       — Нет, ты нужен мне здесь, — отрезала Цунаде, хотя в её голосе промелькнула редкая, тщательно скрываемая за суровостью тревога, — Если Акацуки начнут полномасштабную игру, Коноха не должна остаться без защиты.       Пятая хокаге взглянула Джирайе в глаза. Одним лишь взглядом она просила его остаться. Блики в карем омуте, дрожащие на свету, заставили Джирайю сдаться.       В конце концов, куда он от неё денется?