Глава 4. Счастье

Сентябрь, 1967 год

      Стоял прекрасный осенний день. На самом деле, осенью это время года назвать сложно: листья на деревьях лишь чуть-чуть подёрнулись желтизной, а трава ещё с лета была редкой. Из-за скупых дождей и жаркой погоды она лишь успела появиться весной, как уже с июня всё больше увядала, оставляя на своём месте безжизненные стебельки да колючки, которым, кажется, всё было нипочём.       Да и сейчас было довольно тепло. Утром, выходя на работу из дома, я ещё накидывала на плечи вязаную кофту, но уже к обеду становилось так жарко, что мы с девчатами открывали окна, только бы впустить в кабинет хоть немного свежести.       Синоптики поговаривали, эта осень поставит свои рекорды, но будет видно. А пока я просто шла вдоль аллеи, где высаженные в ряд берëзки приветливо качали своими могучими гривами, одновременно завораживая и успокаивая.       Рядом шёл Боря. Мы дружили уже почти год, и я очень к нему привыкла. К его рассказам, шуткам и постоянным вопросам. Казалось, если он не будет знать обо мне хоть что-то — непременно случится нечто страшное. И он спрашивал, спрашивал, спрашивал… Сначала про семью, про детство, про школу. А когда серьёзные темы кончились, интересовался, какие книги я читаю, люблю ли стихи, в каких городах Союза побывала.       Я любила с ним говорить. Мне это было не в тягость. Порой начиная неудобную тему, я думала: «Вот про это я точно не расскажу», но слова сами собой складывались в предложения, а те — в историю. И ограничения, что я сама же выстраивала в голове, рушились, как домик из бумаги. И тогда становилось совестно. Жаловаться я не привыкла, в моей семье это считалось неправильным, но Боря слушал и слышал, не осуждал и поддерживал. А когда попадались особо обидные случаи, от которых слёзы вот-вот готовы были выступить на глазах — обнимал. Лёгонько так, положив руку на плечо, но в этот момент я чувствовала себя как за каменной стеной! — Погожий денёк выдался, верно? — спросил он, глубоко вздохнув.       Мы шли, держась за руки, и каждый шаг отдавался в моëм сердце, как ритм тех проникновенных мелодий, что год назад играл для нас оркестр. — Замечательный, — подтвердила я, почему-то посмотрев на свои туфельки: они были чуть пыльными, что становилось особо заметно из-за их чëрного цвета. — Только дождик бы не помешал. — Успеется ещё, — пожав плечами, Боря смотрел вдаль, однако чуть крепче сжимая мою руку. — Оглянешься только, а уже зима настала. Ещё будем по лету тосковать. — А чем зима плоха? — удивилась я, вспоминая новогоднюю ёлку, запах мимозы и салата под шубой, финского сервелата и медленно кипящего на плите холодца. — Хорошо ведь, да и детворе весело: в снежки можно поиграть, на санках покататься. — Это ты верно подметила, — Боря кивнул, о чём-то явно задумавшись. — Но есть что-то, что лучше делать по теплу. Пока нет снега…       Он становился всё хмурнее с каждой минутой. — Картошку, что ли, сажать? — захохотав, я нашла свою шутку очень смешной, и, кажется, Боря тоже немного повеселел. — И картошку тоже, но кое-что ещё…       Он вдруг остановился, да так резко, что я не сразу это заметила и затормозила, лишь когда его рука потянула меня назад. — Лена, — он смотрел на меня так, будто я могла помочь. Только вот жаль, пока не понимала чем. — Да? — волнение накатывало всё сильнее, и в груди разрасталась паника. — Боря, не томи. Что не так? — Мы ведь давно с тобой знакомы, правда? — он сглотнул. Я тоже. — Правда, — протянула я медленнее.       Чувствуя, как вспотела рука, которой я несмело сжимала ладонь стоявшего рядом мужчины. — И знаешь, я многое в жизни видел, с многими был знаком, но ты… Ты невероятная, Леночка.       Я впервые видела, как Боря робеет. А ещё как по его щекам медленным багрянцем растекается приятный румянец. — Спасибо, — шепнула я, хотя, кажется, от меня слов и не требовалось. — Мне очень посчастливилось повстречать тебя на том празднике. Ты бы знала, как долго я тогда решался подойти! Всё глядел, как ты танцуешь совсем одна, как оглядываешься, выискивая в толпе знакомые лица, как твоя улыбка гаснет с каждой новой мелодией. А потом…       До этого он не смотрел на меня — больше куда-то под ноги. Но вот его серые глаза встретились с моими. — Когда увидел, что ты уходишь, подумал: «Или сейчас, или никогда! Ты можешь больше её не встретить и будешь жалеть».       Боря сделал паузу. — Прости, если напугал тогда, — он снова глубоко вздохнул. — Но поверь, мне точно было намного страшнее! — и снова эта лукавая искорка во взгляде. — Такая красавица, но идёт со мной под руку танцевать, а у меня ведь тогда ноги будто ватные были!        Мой кавалер заулыбался. И стало так приятно: юноши редко делятся такими сердечными переживаниями. А со мной вот он поделился, не застеснялся. — Я тогда думала лишь, почему ты это сделал. Во мне же нет ничего особенного, — выйдя из-за кроны деревьев, солнце теперь светило в глаза, отчего пришлось отступить назад, однако Боря тут же шагнул ко мне, точно не желал быть хоть на сантиметр дальше. — Глупая! Ты там самая красивая была. И сейчас самая красивая — для меня так точно.       Я ощущала его волнение кожей. Этот озноб в руках, подрагивающие от учащенного сердцебиения плечи. И знала. Наверняка знала, что он хочет сказать, но ждала. Не верила. — Леночка, выходи за меня, а? — закончил он робко, наверняка желая отвести взгляд, но не делая этого. Из уважения. Из чувств.       И мне вдруг всё сразу стало понятно. Вот кого я ждала всю жизнь. Вот кого искала столько лет! Так странно… Работать вместе, находиться на разных этажах, но не знать, что вот твоя судьба, совсем близко, рядышком! — Выйду, — теперь и я ощутила, как горят щёки, как пульсирует в висках и как руки, сжимаемые его пальцами, дрожат от волнения.       Наверное, этого человека и вправду стоило ждать так долго. Заботливого, верного, доброго. Боря правду сказал: зима близко. Но теперь я не думала о холоде и морозе. Меня не страшили весенние ливни и летние засухи. Я знала, что буду рядом, у его плеча. Крепкого и надёжного. И он защитит, укроет, поможет.       Я буду любить и буду любима. И не в этом ли разве счастье?