Часть 1

«…и тогда, я взобрался обратно на моего верного скакуна — черногривый Южный рысак, если кто-то здесь интересуется такими мелочами — и под освистывания толпы одним ударом поверг сэра Кэннарда вместе с его клячей на землю,» — отраженный от каменных стен, протяжный тон переливающегося, словно вода, голоса раздался на балконе, будто говоривший находился не в наполненной людьми и шелками душной зале, а обдуваемой ветрами, практически пустой террасе. «Ах, боже мой!» «Сэр Эдрик, какая смелость!» «Эта история достойная настоящего воина!» Эти восклицания уже тяжелее было разобрать, но зато неподдельное восхищение и чуть ли не благоговейный трепет, с которыми были произнесены, или, лучше сказать, пропеты на выдохе эти реплики, были прекрасно различимы. Хотя даже если бы единственный обитатель гранитного балкона их не услышал, он бы без труда угадал, какую реакцию «совершенно не запланированный» рассказ Эдрика вызовет среди светской публики, что сплошь состояла из впечатлительных леди и голодных до развлечений милордов, что теперь, судя по кликанью бокалов, решили выпить за очередную победу их любимчика. Новые эпитеты полетели в сторону сэра Эдрика: вспоминали его победу на прошлогоднем турнире, его успехи при дворе, молодые дамы, опустив глаза, шепотом обменивались слухами о его практически мифической искусности в любовных делах, а какой-то престарелый рыцарь, что дожил до своих лет лишь благодаря умелому избеганию поединков с любым соперником даже малость сильнее него самого, дивился мастерски выкованными доспехами «его милости». Еще чуть-чуть, и они, наверное, припомнили бы как в три месяца тот смог — «совершенно самостоятельно!» — ртом поймать большой палец собственной ноги. Единственное, о чем, казалось, напрочь забыли собравшиеся, так это о старшем брате достопочтенного сэра, на чьем дне рождения они и находились. Да что уж говорить, сам Эдрик с момента появления на праздновании лишь кинул в именинника проходящее, пресно-вежливое поздравление, спеша захватить всеобщее внимание публики, словно оно не принадлежало по праву другому. И вот, уже как полчаса этот самый виновник торжества в абсолютном одиночестве ловил отголоски веселья и ликования, как мышь под столом — объедки пира. Стюарт, уже который раз пытался заставить себя отлипнуть от балюстрады, натянуть на лицо выражение благородной стойкости и вернуться в большой зал к гостям, но когда он уже практически решался, голос, что преследовал его всю его жизнь, снова возвышался над гомоном толпы очередной историей успеха, и руки Стюарта сильнее сжимали поручень, а черты лица кривила гримаса. Неприятнее всего во всей этой ситуации было то, что она не была неожиданной. Он прекрасно знал, что братец не позволит ему ни секунды провести в столь теплых и манящих лучах людского одобрения, не загнав старшего в собственную тень. Но глупая, по-детски наивная надежда на изменения поселилась в душе Стюарта после того, как Эдрик объявил о своем намеренье покинуть замок герцога Орланского, ради, как он тогда выразился, «странствий в поиске своего места и истинного мастерства». Стюарт тогда совершенно не понял, за каким хреном братцу на самом деле понадобились эти странствия, но возможность избавиться от ворующего у него внимание других засранца до принятия Стюартом отцовского титула герцога (со статусом хозяина замка в придачу) нарисовала перед его взором такие сказочные перспектива, что даже если б выяснилось, что Эдрик планирует сжигать каждую деревню, мимо которой ему доведется проезжать, Стюарт бы все также с искренней улыбкой обнял его и счастливо бы махал ручкой на прощание. Сейчас, он жалел, что сам не сжег одну из деревень, в придорожной таверне которой останавливался Эдрик, дабы тот после года занятий непонятно чем непонятно где, не решил совершить грандиозное возвращение, которое, как вы думаете, это произошло? Конечно, аккурат в день, мать его, рождения Стюарта. И вот, в один момент — Стюарт, стоя рядом с отцом во главе стола, в свете свечей почти интимно и в то же время на глазах у стольких людей, слушает слова редкой и до ужаса желанной гордости и хвальбы за все свои старания в поддержании порядка на их землях и усмирения вассалов, и через секунду — он, задвинутый оживленной толпой в сырой и темный угол, наблюдает, как Эдрика усаживается возле отца, и как целый год, когда Стюарту не приходилось оглядываться по сторонам в страхе, что его единственный брат снова заставит всех смотреть только на него самого, растворяется бледной дымкой. Больше не будет ужинов с другими герцогами, где на третий раз, когда Стюарт все же осмелился высказаться, его мнение приняли во внимание, не будет знакомств на пирах и приемах с хорошенькими дочками знатных семей, не будет вечерних тихих разговоров у камина с отцом на важные и глубокие темы. Он уже видел, как Эдрик без приглашения, заявится на ужин и, перебив Стюарта, расскажет пошлейший каламбур, который, естественно, вельможам понравится намного больше разглагольствований о необходимости защиты своих владений от монстров Северных лесов; ему и представлять не надо было, как юные миледи и минуты не раздумав из двух братьев предпочтут младшего, ведь сколько Стюарт себя помнил, именно так всегда и происходило; и как тихие разговоры превратятся в безобидные, но очень громкие и пустые перепалки Эдрика с отцом. По террасе то и дело пробегал сквозняк, а Стюарт чувствовал только разгорячающийся жар ярости и оковы безысходности. Открывающийся перед ним вид на покрытою тьмою просторы был заполнен призраками воспоминаний, что, представая вновь и вновь перед взором Стюарта, все сильнее и сильнее накручивали его. Будь его воспитание лишь чуть менее строгим, а принципы — нерушимыми, он выхватил бы меч у первого стражника и, как сам Эдрик — сэру Кэннарду, одним ударом снес тому голову. «Ох, как сладко было бы раз и навсегда заткнуть этого выскочку, этого невыносимого, всюду лезущего наглеца! — увлекаясь кровавой фантазией, воскликнул про себя Стюарт. — Наконец затмить его, уничтожить! А потом избавиться от любых напоминаниях о нем и отправить его в забвение и безызвестность, как он того заслуживает.» Горький смешок вырвался из его губ, хватка рук на поручне ослабла, а голова упала на грудь. Все было ровно, как год назад: жгучая ненависть и мысли о самых страшных расправах над братом, сменялись горечью от осознания собственного бессилия и стыдом за слабость. Потому что он прекрасно знал: испорть Эдрик хоть тысячу его приемов, Стюарт не поднимет против него меча и уж тем более не лишит жизни. Каким бы ужасным тот не был, он все еще оставался для Стюарта родным человеком. И после смерти матери, таковых у него было не так уж и много. Тяжело выдохнув, он поднял голову и увидел, как заполоненный старыми воспоминаниями горизонт опустел, оставляя Стюарта в привычном холоде одиночества. Какая разница, подумал тот, где скорбеть по тщетно возложенным надеждам, и, досадливо хлопнув рукой по граниту балюстрады, повернулся к выходу. – Ах, твою мать! — хватаясь за сердце, вскрикнул Стюарт, увидев на ожидаемо пустом балконе, тонкую человеческую фигурку. Фигурка, сама заметно встревоженная, протянула свои худые руки к нему и знакомым голосом всполошено защебетала: – Ваша милость, ваша милость, простите-простите. это всего лишь я… Наконец, в прыгающем свете факела, Стюарт смог разглядеть лицо собственного оруженосца, мальца 15 лет, что своими огромными голубыми глазами глядел на него как щенок, случайно тявкнувший на своего хозяина. Испуг тут же испарился, оставляя Стюарту лишь липкое чувство неловкости. Он раздраженно бросил: – Что ты здесь делаешь, мальчишка? И хотя с какой стороны ни посмотри, Райли назвать мальчишкой было никак нельзя, тот, словно не заметив, поспешил ответить своему господину. – Я, я увидел как вы ушли и, и хотел узнать, все ли в порядке. Может, я что-то могу для вас сделать. Это ведь, все-таки, ваш, день рождения, сэр, вы его так ждали, а тут, смотрю — а вас нет, и… «Сэр» поспешил поднять правую ладонь, дабы остановить сбивчивое трекотание сквайра. Сын одного из вассалов его отца, с первого дня своей службы поразивший Стюарта своей безукоризненной исполнительностью, имел ужасно надоедливую привычку говорить быстро, сумбурно, и, в большинстве случаев, не по делу. Благо обозначенная исполнительность распространялась и на приказание захлопнуть рот, так что на террасу тут же опустилась тишина, что не замедлили нарушить звуки безмятежно продолжающегося без именинника празднества. – Н-да, мой день рождения, — уничижительно хмыкнул Стюарт, качая головой. – Сэр… — на редкость, немногословно протянул Райли, сменяя выражение лица с боязливо-преданного на почти жалеющее. Вдобавок ко всему, терпеть еще и сострадание собственного слуги для Стюарта было уже слишком. Те единственные, кто еще не успели избавиться от памяти о его существовании, освобождая место для нелепостей Эдрика, очевидно, уже угадывали обреченность Стюарта, будто он заболел чем-то страшным и несомненно смертельным. – Ступай, — он махнул рукой, чувствуя, как последние бунтующие силы оставляют его. Громоздкая усталость и ее блеклая подружка апатия навалились на него с двух сторон, лишая остатков гордости и небезразличия. Райли бездумно дернулся в сторону коридора, но тут неожиданно сделал шаг в противоположную сторону — к Стюарту. Он открыл рот, и тут же закрыл, опустил глаза на носки своих ботинок и сжал слишком пухлые для юноши губы. Его душевная борьба, столь ярко проявляемая внешне, даже слегка позабавила Стюарта, и он вместо выволочки за ослушание благосклонно протянул: – Что-то еще, сквайр? Живо вскинув голову, без толики минувшей нерешительности парень забормотал: – Вероятно, я что-то могу все-таки сделать? Что, если у лошади сэра Эдрика, например, расшатается подкова? Или, или ему в похлёбку случайно залезет таракан? Или, может быть, в сапоге. иголка. Не встретив никакой (даже, пусть бы, дурной) реакции от господина, голос Райли сам по себе затих. Он нервно сжал ладони, не зная, что же сказать, что предложить своему раздосадованному милорду. Вот только сам милорд прекрасно знал, что никакие подлянки Эдрику погоды не испортят. Наоборот, тот найдет способ как из истории о своей неудачи, вывернуть интереснейший, а главное — цепляющий внимание анекдот. Делать тому пакости было бы равноценно кормлению гуся трюфелями: корм, конечно, им не любимый, но жирнеть он от них не перестанет. Однако, бесполезность предложений Райли не уменьшали признательность за его выходящее за рамки обязанностей оруженосца соучастие. С еле заметной, но все же улыбкой Стюарт слега склонил голову: – Доброй ночи, мой верный сквайр. – Доброй ночи, ваша милость, — печально вторил Райли, и, в последний раз обеспокоенно заглянув в глаза господина своими, полными голубизной, глазищами, покинул террасу. «Эдрик, ну что за великолепный пир ты устроил!» — донеслась до Стюарта уже порядком пьяная речь кого-то из гостей, как только он вновь остался один. Не почувствовав даже тени негодования сквозь объятия усталости, он, пустой душою, вышел с балкона и по узким коридорам отправился в свои покои. Хватит с него на сегодня дней рождений, сочувствующих слуг и внезапно вернувшихся хрен знает почему братьев.