11.

На следующий день Сакуко появилась в резиденции точно к началу рабочего дня, словно вчерашнего побега, слез и её минутной панической слабости на старой веранде никогда не бывало. Она шла по коридорам с гордо поднятой головой, заставляя затыкаться каждого, кто пытался шушукаться ей в спину. На ней снова был безупречный клановый наряд, а распущенные черные волосы шуршали по шелку при каждом шаге. Когда она без стука, уверенным рывком открыла дверь кабинета, Какаши как раз отпивал утренний чай. Ожидание, которое неосознанно мучило его накануне, мгновенно сменилось предельной, боевой концентрацией. Сакуко смерила его ледяным, пронизывающим насквозь взглядом. В нем читалось обещание устроить ему персональный ад. Но стоило ей сделать следующий шаг к столу, как её маленькие губы мгновенно расплылись в приторной, безупречно фальшивой улыбке, а глаза обманчиво заблестели. — Доброе утро, любимый, — пропела она своим нарочито высоким, сладким голоском, от которого у Шикамару, стоявшего у дальнего стеллажа с документами, отчетливо дернулся глаз. — Надеюсь, ты хорошо спал? Нам ведь нужно столько всего успеть к свадьбе. Какаши медленно опустил стакан на стол, чувствуя, как под маской невольно ползет вверх предвкушающая, азартная ухмылка. Маленькая хищница вернулась в игру, приняла вызов и была готова идти до конца. И, судя по её виду, эта принудительная женитьба сулила ему много сюрпризов. — Доброе утро, — спокойно отозвался Хокаге, глядя прямо в её фальшиво-ласковые глаза. "Что ты задумала?" — ему было до жути интересно. Так началась их нелепая, абсурдная игра в подготовку к свадьбе, которая — как они оба втайне были искренне убеждены — никогда не состоится. Официальный ужин со старейшинами стал для Сакуко первым серьезным испытанием на прочность. За столом в традиционном ресторане царила удушающая, консервативная атмосфера. Старики с дотошностью палачей оценивали «масштаб катастрофы», допрашивая Учиху обо всем подряд. Их интересовали наследственные болезни в семье, её готовность принять устои деревни и, самое главное, будущие сроки потомства. Старейшины не стеснялись в открытую говорить о том, как важно «закрепить» генетический потенциал её клана в Конохе. Сакуко едва сдерживалась, чтобы не активировать шаринган и не сжечь это заведение дотла. Какаши при этом сидел по правую руку от неё, сохраняя абсолютное, почти медитативное хладнокровие. Он неспешно ел, изящно орудуя палочками под маской, потягивал саке и не выдавал ни единой живой эмоции. От него не исходило вообще ничего. Ни поддержки, ни раздражения, ни паники. Сакуко внутренне поражалась его дьявольскому спокойствию и выдержке. В самые острые моменты он лишь лениво вставлял веские, обтекаемые фразы, мастерски сглаживая углы и перехватывая удары старейшин, не давая им окончательно прижать её к стене. Она держала лицо из последних сил, приторно улыбаясь и подыгрывая этому фарсу ради своей главной цели. После этого изматывающего ужина, стоило Сакуко наконец вернуться в свою квартиру и запереть дверь, Обито по обыкновению пришел к ней под покровом глубокой ночи. Ночные тени мягко расступились, пропуская его массивный силуэт в комнату. Парень молча сел напротив, и по его тяжелому, сканирующему взгляду Сакуко поняла: он ждал очередного отчета. Обито слушал мрачно, скрестив руки на груди, и в темноте было слышно, как опасно скрипят его зубы. Этот мирный, лицемерный политический театр Конохи вызывал у него глухую тошноту, но стоило Сакуко сменить тон с официального на свой привычный, дерзкий и живой, как напряжение в комнате начало таять. Она делилась с ним историями удивительно ярко, с той неподражаемой эмоциональностью, которая была скрыта от чужих глаз, и ему это льстило. Рассказывая о маразме старейшин, девушка смешно кривила губы, в лицах показывала, как старик смешно прикладывал ладонь к уху, и язвительно пародировала напыщенную серьезность Какаши. В её голосе, несмотря на всю усталость, было столько чистой, бунтарской энергии, что Обито невольно ловил себя на мысли, что это возвращает его к жизни, что он снова видит цвета. И чем больше времени он проводил с ней в этих полуночных разговорах, тем заметнее Сакуко открывалась ему. Спадали слои брони, исчезала колючая настороженность куноичи-одиночки. Она доверяла ему свои самые безумные мысли, не боясь показаться уязвимой или смешной. И ему все больше и больше нравилось просто слушать её и оставаться рядом так долго, как только позволяли предрассветные сумерки. Для человека, который годами скитался в абсолютном одиночестве, эти душные ночи в ее маленькой квартире внезапно стали самым безопасным и желанным местом во всем мире. И он больше не хотел уходить на долгие миссии из деревни, зная, что она ждет, что он ждет. — Завтра в одиннадцать? — Обито тихо подошел к открытому окну, собираясь раствориться в ночной прохладе, но на секунду задержался, оборачиваясь к ней. — Ага, — она заметно воодушевилась, и на лице впервые за весь этот сумасшедший день появилась настоящая, искренняя улыбка. Эти тренировки с Обито на заброшенных полигонах, которые они устраивали пару раз в неделю, словно были её единственным надежным якорем в захлестнувшем её безумстве. Это было именно то, что нужно: только там, в пылу яростных спаррингов, Сакуко могла легально выпустить весь скопившийся пар, сбросить ударами злость на Хатаке и снова почувствовать себя сильной, живой куноичи, а не беззащитной марионеткой в руках деревни. Парень коротко кивнул, его силуэт смазался, и он беззвучно исчез, оставив после себя лишь легкое колыхание занавески. Сакуко глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри наконец воцаряется хрупкий покой. Она вошла в кабинет Шестого точно к началу рабочего дня. Залитое утренним солнцем помещение резиденции выглядело обманчиво мирным, но воздух между ними мгновенно наэлектризовался. Они молча работали, пребывая каждый в своих мыслях некоторое время. — Думаю, в твоих тренировках больше нет надобности, — ровно произнес Какаши, даже не поднимая глаз от документов, стоило ей приблизиться к его столу. Сакуко замерла. Она всё еще до конца не понимала его: действительно ли этот человек, чье имя гремело на весь мир, был готов безропотно жениться на ней просто потому, что так велели старейшины? На что он был готов ради деревни? — Почему? — спросила она. Её голос прозвучал на удивление чисто без той фальшивой нотки, когда она игралась с ним. — Как будущей супруге Хокаге, тебе это ни к чему, — Какаши наконец поднял на неё свой единственный открытый глаз, спокойный и сканирующий. — От тебя ждут другого. Ты будешь следить за домом. И за детьми. В любой другой день подобные слова, этот патриархальный, удушающий сценарий идеальной заложницы Конохи, взбесили бы её до полусмерти. Ей захотелось бы швырнуть в эту ленивую растрепанную голову стопку свитков или активировать шаринган. Но почему-то не сегодня. Полночные разговоры с Обито на подоконнике её скромного жилья зажгли внутри Сакуко нечто новое. Они давали ей редкую возможность мечтать. Мечтать о том, что реальная жизнь распространяется далеко за пределы этой деревни, за рамки архивов, приказов и шиноби. Мир намного шире и глубже. Рядом с Обито, с его ломаной судьбой и несгибаемой верностью, словно было возможно вообще всё: сбежать, стереть прошлое и построить свой собственный мир. Это дарило ей невероятное, глубокое спокойствие. — Я не против, — на удивление спокойно ответила она, глядя прямо на Хокаге. — Но я не хочу терять хватку. Если Хатаке и удивился такой непривычной, мягкой покорности с её стороны, то скрыл это безупречно, лишь на долю секунды задержав дыхание. Сакуко плавно потянулась к краю стола и аккуратно переложила очередную тяжелую стопку свитков прямо перед ним, едва он успел поставить размашистую подпись на последнем бланке. Её движения были выверенными, почти заботливыми, но в них сквозила железная дисциплина. Какаши хотел было возразить. В его голове уже вертелся логичный, прагматичный довод о том, что по деревне поползут новые, ненужные слухи, если будущая невеста лидера Конохи станет проводить подозрительно много времени на полигонах с другим Учихой. Но, посмотрев на её прямую спину, на безупречно уложенные черные волосы и эти глубокие, теперь абсолютно спокойные глаза, он решил принять её слова. Шестой слабо, едва заметно кивнул в знак согласия, мысленно и с долей уважения отмечая про себя, какая же она на самом деле внимательная, собранная и запутанная.