Пролог. Холодное Озеро

      Озеро Амегакуре в тот день было беспокойным: порывистый ветер поднимал волны, распыляя мелкий, но неослабевающий дождь. Тучи клубились в небе, то открывая просветы голубизны, то, словно издеваясь над печально известной деревней, скрывали их особенно тёмными грозовыми облаками. Первой на неспокойной глади озера появилась девушка. Её тело сложилось из бумажного вихря — тонких листков оригами — и, ступив на зыбкую рябь, она застыла, будто паря над водой. Печально и задумчиво янтарные глаза смотрели на кривые силуэты далёких высоток, теряющихся на горизонте. Конан испытывала и радость, и печаль, глядя на свой дом. Давящее чувство одиночества душило её, но сдаваться она не собиралась — впереди было ещё слишком многое. Нагато и Яхико доверили ей свою мечту — свободную от войн Амегакуре. Жертва, которую принёс Нагато, поверив Наруто, вина за смерть Джирайи — всё это возложило на её плечи тяжёлое, но в то же время очищающее, дарящее внутреннюю лёгкость бремя. Впервые она была вольна делать то, что считала по-настоящему правильным. Конечно, содеянное невозможно перечеркнуть, но ведь ещё можно попытаться сделать хоть что-то хорошее. Исправить хоть часть. Предотвратить непоправимое. Её внимание привлекла картина, от которой она нервно сглотнула. Как можно испытывать предвкушение встречи с настолько одиозной фигурой? Как можно одновременно ждать и бояться этой встречи? Этот человек слишком хорошо научился влиять на её чувства, на эмоции. И это было катастрофой — ведь именно в хладнокровии и проницательности Конан видела свой главный козырь. А он… он лишал её этого. В происходящем она уловила мрачный символизм: между ней и Амегакуре вдруг исказилось пространство — до боли знакомый образ. Из спиралевидного завихрения появился человек в том же плаще, что и у неё: мужчина в маске с единственным глазным отверстием и взъерошенными чёрными, как смоль, волосами. Их встреча была предрешена. Две фигуры покачивались на водной глади, стоя друг напротив друга. Усилившийся ветер хлопал полами их плащей. Время застыло. Напряжение между ними росло с каждым молчаливым вдохом. — Что тебя так задержало? — первой нарушила молчание Конан, не выдержав. — Я ждала тебя… Ответом ей стал глухой, саркастический смешок фигуры в маске. Та самая маска в следующий миг со шлепком упала к его ногам, покачалась немного — и начала стремительно погружаться на дно. Конан растерялась — жест был слишком неожиданным. Несколько секунд она молча смотрела, как ставшая уже почти легендарной — и ненавистной — маска исчезает в глубине. Похоже, навсегда. Эта страница его жизни, казалось, ушла в прошлое. И вдруг ей стало ясно: эта встреча, возможно, станет последней. Или только для неё. Или для них обоих. Конан перевела взгляд на открывшееся лицо бывшего соратника и наткнулась на осуждение в холодных чёрных глазах. В дневном свете его лицо казалось ещё бледнее, чем она помнила, но всё так же сохраняло привлекательность — даже сквозь ужасающие шрамы. И всё же, как только маска открыла его лицо, Конан ощутила странную, едва уловимую радость. Старое, доброе чувство ностальгии пронеслось в груди — будто она увидела давно забытого друга. Или же… словно вдохнула лёгкий яд эйфории влюблённости. — Обито, я… — Ждала? — перебил её Обито Учиха, саркастически приподняв бровь. — Мы поэтому находимся посреди озера, напичканного твоей бумагой? Я бы предпочёл обсудить твоё предательство в более приятной обстановке. Например, за стаканом джина — чтобы хоть что-то в этом разговоре было сухим и честным. У Конан всё внутри сжалось при упоминании её ловушки — столько усилий впустую. А слово «джин» болезненно задело: сердце невольно дрогнуло от всплывших воспоминаний — тех, что она сама считала отравленными, но её искажённое «я» хранило как нечто тёплое. Да, был ещё он. Он рано или поздно пришёл бы за ней — она это понимала совершенно чётко. Неясно было только, почему он так медлил. Лёгкая эйфория и волнение стремительно уступили место тревоге — тяжёлому, почти скорбному ощущению. Он был абсолютно чёрств и холоден. Словно между ними никогда ничего не было. Что ж, закономерно. Мы с Нагато действительно предали тебя. Я предала… И сделала это именно тогда, когда ты, казалось, начал мне доверять. Всё получилось… по-настоящему паршиво. В груди у Конан стянуло тугим холодом. Она медленно выдохнула, сжимая пальцы до боли. Путь, который она выбрала, был сложным — но чистым. Она видела теперь слишком ясно: как низко пала сама, как Нагато потерял себя во тьме. И Обито… он тоже заблудился. Не оправдание — причина, по которой нельзя отступать. Конан была уверена: она обязана сделать всё, чтобы достучаться. Объяснить. И остановить — даже ценой собственной жизни, если потребуется. Ведь она и сама не без греха. Его влияние не снимало с неё ответственности. Но его осведомлённость о её ловушке выбила её из равновесия. Не слишком ли высокую ставку она сделала, уверовав в свой план? Едкое ощущение собственной глупости подступило к горлу, вызывая тошноту. Если я не справлюсь… кто тогда его остановит? Сколько ещё должно погибнуть, прежде чем найдётся тот, кто раскроет правду? А знала ли я его вообще? Так ли хорошо, как думала? Откуда эти шрамы? Что он пережил, прежде чем стал таким — холодным, чёрствым, чужим? И почему выбрал этот радикальный путь — путь мрака и отчаяния? Обито оставался спокойным — одним своим видом показывая, насколько разочарован. Ни садистских ухмылок, ни злорадства, ни угроз, ни злости. Только обвиняющий взгляд и едва уловимая горькая ирония в голосе. Конан оставалось лишь растерянно хлопать ресницами, пытаясь собраться. Но этот покой был лишь на первый взгляд. Стоя перед ней и глядя в её знакомые глаза, Обито почувствовал, как что-то болезненно сжалось в груди. Он всегда умел лгать — и другим, и себе. Но сейчас его собственные чувства предали его. Внутри всё бушевало: ярость, ревность, извращённая надежда… и даже непрошеная жалость, которую он тщетно пытался подавить. Он ждал её. Ждал, что она скажет хоть что-то. Что придёт — объясниться. Он откладывал эту встречу снова и снова, находя сотни причин. Но времени больше не было. Всё шло не по плану, а события разворачивались стремительно. Ему нужен был Риннеган. А значит — её время вышло. — Зетсу, — произнёс Обито сухо, будто говоря о чём-то незначительном. — Ты правда думала, что после вашей с Нагато выходки я оставлю всё без внимания? Не глупи, Конан. Старания впечатляют, но эта техника на меня теперь не подействует. Внутри у неё всё обрушилось. Как будто что-то оборвалось — сразу и бесповоротно. План, в который она верила, рассыпался в прах. Зетсу… Конечно, — эхом отозвалось в голове. Конечно, Зетсу всё видел. Конечно, докладывал. Как же она могла быть такой наивной? Такой беспечной? Конан будто парализовало. Не гендзюцу — нет. Страх провала. Сама мысль, что она могла просчитаться так глупо, обожгла хуже любой раны. Она попыталась сохранить привычную маску спокойствия. Проглотить эмоции, вернуть лицо. Но не смогла. Конан смотрела на него взглядом, в котором смешались сожаление и обречённость. Брови сошлись в беззвучной мольбе, губы дрожали, хоть она и изо всех сил пыталась остановить это предательское движение. — Ты знаешь… — голос Обито был всё так же спокоен, но в этой интонации зазвенело что-то острое, едва сдерживаемое. — После всего, что было между нами… особенно в последнее время… — Я и правда думал, что стена между нами рухнула. Что мы наконец поняли друг друга. Что стали ближе, чем кто-либо из Акацуки. Его глаза вспыхнули: алое пламя шарингана полыхнуло в зрачках, и в тот же момент он медленно запустил руку в пространство Камуи. Со скрежетом металла, высекая искры, появилась катана — та самая, что Конан знала слишком хорошо. Лезвие, похожее на тёмный гранит, медленно выскальзывало из невидимых ножен. Она не отрывала взгляда: глаза расширились, дыхание участилось. А он продолжал говорить. — Скажи… почему самые близкие мне люди всегда те, кто первым вонзает нож в спину? — Я ведь открылся тебе. Я дал тебе всё, чего ты хотела — избавил от боли, что годами пожирала тебя изнутри. — Я посвятил вам с Нагато всю свою жизнь —а надежде на вашу поддержку. — Ты ведь пришёл убить меня, а не разобраться в произошедшем, — тихо, почти шёпотом произнесла девушка. Это не был вопрос — утверждение, с оттенком боли и понимания. Её голос был едва различим из-за шума дождя. Конан смотрела ему прямо в глаза — в поисках хоть чего-то. Сомнения. Печали. Только алый шаринган, пылающий ненавистью, — как горящий клинок, занесённый над жертвой. Всё было сказано этим взглядом. Он пришёл не говорить. Он пришёл — покончить с ней. — Ты знаешь слишком много, — голос Обито был ровным, холодным, почти равнодушным. — Даже если ты уже сдала всё, что могла, Конохе… твоя жизнь — угроза для плана. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Конан. Слова обжигали её, но она не собиралась отступать. — Я не раскрывала твоих тайн Конохе! — возразила Конан, вложив в это больше эмоций, чем намеревалась. Ей так много хотелось сказать, но те фразы, что рождались в её голове, лишь смущали. — Огромная ошибка, — отчеканил Обито, удивлённо вскинув бровь и указав на неё остриём катаны. — Значит, ты ещё более недальновидна, чем я мог предположить. Кстати, если ты думаешь, что я поверю хоть одному твоему слову… Конан непроизвольно сделала шаг назад. — У тебя было время. Был шанс прийти ко мне. Объясниться. Но ты выбрала предательство. Ты решила, что меня нужно уничтожить. Он шагнул ближе. Тень от его плаща зловеще скользнула по воде. — Ловушка, способная уничтожить самого дьявола. Всё ради того, чтобы… убить меня. — Он скривил губы в сухой усмешке — саркастической. — Браво, Конан. В его голосе слышалось: пусть и с сарказмом, но он оценил её работу. Он говорил с ней своим настоящим голосом — не тем, что обычно звучал из-под маски. Раньше она была бы за это благодарна. Сейчас же слышать его было так больно. Он был в чём-то прав: она и сама не верила, что у неё получится убедить его, — поэтому и изготовила ловушку. Надеясь на лучшее, она всё же готовилась к худшему, и теперь это закономерно играло против неё. Осознание растекалось по венам холодным ядом — мучительно, неотвратимо. У неё был шанс. Если бы проявила искренность. Если бы поставила на кон жизнь — без всяких подстраховок. Если бы не эта чёртова ловушка, на которую она угробила столько сил и времени, лишь чтобы похоронить единственный свой шанс. На его прощение. На его спасение. На своё спасение… Как же я была глупа… Слова Обито Учихи сквозили холодной практичностью, и это пугало, уязвляло её, взрывало эмоции — хотя обычно она держала их под контролем. Против него разыгрывать карту эмоционального контроля оказалось почти невозможно. Он же, напротив, с лёгкостью выводил её на тревожную суетливость. Конан стояла, стиснув кулаки, будто это могло удержать дрожь в пальцах. И всё же, несмотря на страх, она заговорила — тихо, но твёрдо: — Ты прав. Между нами… действительно было что-то… Она опустила глаза — на миг. Лишь на миг. — И я не хочу твоей смерти. Никогда не хотела. Но путь, по которому ты идёшь… я не могу его принять. Это бегство от реальности — реальности, в которую ты несёшь лишь отчаяние и мрак. Это не мир. Это смерть. Иллюзия. Ты сеешь страх, боль, ненависть — и называешь это справедливостью. Её голос едва заметно дрогнул. Она подняла взгляд, в котором читалась вся её решимость. — Прошу тебя. Остановись. Есть иной путь… Идём со мной. — Слова вырвались выдохом, который невозможно удержать. Не приказ. Не упрёк. А последняя тёплая просьба, за которой — всё, что у неё ещё осталось. Несколько мгновений Обито молчал. Будто её слова ударили в точку, о которой он не хотел вспоминать. Потом он отшатнулся — и в следующее мгновение его прорвало. Он рассмеялся. Громко. Грубо. Безумно. — Что?.. — прорычал он. — Что ты несёшь?! В янтаре её взгляда искрилась немая мольба, а рука дрожащим движением подалась вперёд. — Идём со мной, — передразнил он, давясь хохотом. — Ты в своём уме, Конан?! Ты что, совсем рехнулась?! Смех рвался из него, будто не принадлежал ему вовсе, — как судорожный спазм, в котором больше боли, чем веселья. Он шагнул вперёд: шаринган полыхал алым, а лицо перекосила гримаса ненависти. — Да ты, блядь, обезумела?! Что ты несёшь? Прекрати! Наслушалась бреда пятнадцатилетнего пацана — и поверила в это?! Дура! О каком мире ты говоришь?! Ты прожила вдвое больше него — ты знаешь, как никто другой, что мир не изменить их дурацкими бравадами. Его голос стал громче — тяжёлым, срывающимся на рык: — Мир? Другой путь? Ты сама видела, что с этим миром не так! — Ты знаешь, как он крошит людей! Как превращает их в чудовищ! Да он тебя через мясорубку пропустил! — И что, теперь ты в него веришь?! Он замер, тяжело дыша, сверля её взглядом. — И ради этого умер Нагато?! — прорычал он. — Ради мира, который утопил вас в крови? В его взгляде метались боль предательства и бешенство — как у загнанного зверя. — Жалкое зрелище, Конан. Жалкое! Конан стояла, опустив плечи, но не сдаваясь. Её голос стал почти шёпотом, будто каждое слово отдавалось эхом внутри: — Обито… у нас с тобой ведь больше никого не осталось. Это была не жалоба. Это была правда. Голая. Тяжёлая, как тёмный небосвод над Амегакуре. Но Обито вздрогнул, будто от пощёчины. Его глаза полыхнули — не болью, не печалью — а яростью: — Лгунья! — рявкнул он. — Если бы всё было так, как ты говоришь… почему я стою на бесконечном количестве взрывных печатей?! — У тебя был Нагато. Умереть за джинчурики Девятихвостого было только его решением! У тебя была Амегакуре — деревня, которой ты нужна. Деревня, которую они оставили на тебя. И которой теперь придёт конец. И это ваша с Нагато вина! Это — твоя вина! — У тебя был я, — закончил он уже тише, сипло, словно ему не хватило воздуха. Конан молчала. Она чувствовала, как внутри всё рушится, как надежды разбиваются одна за другой. Веки тяжело опустились. Взгляд — в сторону. Плечи — поникли. Но слова сорвались с губ сами: — Если я прибегну к этой технике… значит, я проиграла. Но я всё равно остановлю тебя. Даже если придётся заплатить за это жизнью. Но я прошу тебя… остановись. Просто останься со мной. Здесь, в Амегакуре. Вспомни… ведь тебе так было легче. Обито сразу заметил перемену. Это бросалось в глаза. Не злость, не мольба, не истерика — всё это было ей чуждо и раньше. Но то, как твёрдо она стояла сейчас, как спокойно и решительно смотрела ему в глаза… Это было новым. Это была уже не та Конан, которую он знал. Раньше она следовала. Поддерживала. Оставалась в тени. Теперь — шла впереди, будто сама стала знаменем. За её спиной была не пустота. Джирайя, Яхико, Нагато — и даже Наруто. Она черпала стойкость из их идеалов. Их вера. Их слова звучали теперь через неё. Он смотрел на неё, на эту неузнаваемую Конан, — и чувствовал, как что-то ледяное скользит по позвоночнику. Он видел сердцевину предательства. Обито злобно ухмыльнулся. Все чувства к ней вспыхнули презрением — и яростью, которая, словно ударная волна, рванула от сердца и прошлась по венам, пробуждая в правом глазу Мангекьё Шаринган. Выбрав их, она отвернулась от него. Что ж. Сломав её, он уничтожит идеалы этого наследия. — Хорошо. Раз ты решила быть их голосом… я заставлю тебя замолчать. И вместе с тобой — уничтожу всё, что они тебе дали. Их слова, их веру, их свет. Перед тем как ты умрёшь… — медленно проговорил Обито. — Я заставлю тебя понять, насколько ошибочен выбранный тобою путь. Его голос был ровным, но в нём звенели лёд и сталь. Он больше не играл, не скрывался — только действовал. — Но сначала… Ты расскажешь мне, где ты спрятала тело Нагато. Я забираю Риннеган. Эта фраза ударила по ней, словно раскат грома. Конан будто лишилась опоры — не физически, но внутри всё сжалось. — Так значит… ты явился лишь за этим? За его глазами? Слова выходили глухо. Она уже знала ответ, но услышать это было совсем другим. Обито внимательно смотрел на её реакцию. Ни сожаления, ни мягкости — только расчёт, ледяное спокойствие. — Я пришёл за тем, что принадлежит мне. И не стоит делать вид, что ты этого не ожидала. Его голос был насмешливо-холодным, как ветер над озером. Он точно знал, что говорит — и почему это так больно. — Не обольщайся, — обронил Обито с тенью усмешки. — Я не бред про «иные пути» пришёл слушать. И точно не за твоим сожалением. Его голос стал тяжёлым, будто приговор. — Дай мне то, чего я хочу, — и останешься в живых. Строй дальше свои воздушные замки. — Обито желчно выплёвывал слова — натужно, словно сам не замечая, как накачивает их презрением. Пауза. Он добавил уже тише: — Не жди пощады только потому, что ты была одной из нас. Конан стояла молча. Лишь холодные капли дождя стекали по её лицу, смешиваясь с горячими. — Значит, я для тебя… просто бывший член Акацуки? — прошептала она. Её голос был почти беззвучным, но в нём звучали усталость, твёрдость — и какая-то чужая, обречённая нежность. Ей пришлось напомнить себе, что она шиноби. Что перед ней — воплощение мрака, одна из самых тёмных фигур мира. Она не Наруто: её доброты, её упорства, её любви не хватит, чтобы достучаться до него. Даже близко. Чем она думала? На миг она почувствовала себя маленькой и беззащитной. Потерянным ребёнком. И всё же… она знала, что должна стоять до конца. Медленно, без суеты, Конан подняла руку и лёгким движением развеяла бумагу в сторону — как жест ветра. Бумага, отозвавшись на движение, взметнулась вокруг неё вихрем. — Предала Акацуки, но на тебе по-прежнему этот плащ. Не готова поставить точку? — ехидно процедил Обито. — Акацуки основал Яхико, — отрезала Конан. — Алые облака на этом плаще символизируют войны, которые обрушили кровавый дождь на Амегакуре. А это название… оно про мгновение перед рассветом, а не про рабский свет кровавой луны. Эти плащи представляют наше правосудие, они тебе не принадлежат. Так же, как и Риннеган Нагато тебе не принадлежит. — Его глаза — сокровище нашей страны! Обито сложил руки на груди, подперев кулаком подбородок. Катана во второй руке лениво свесилась лезвием вниз. Слова девушки его явно развеселили. В следующий момент бумажные сюрикены со свистом пролетели сквозь его нематериальное тело. — Хех, каждое твоё слово — ошибка в корне. И раз уж ты скоро отправишься на тот свет, я, пожалуй, дам тебе несколько тезисов для анализа, — ответил Обито, явно наслаждаясь ситуацией. — Это Учиха Мадара был тем, кто дал Нагато Риннеган. И даже то, что создал Яхико, опираясь на силу Нагато, — «Акацуки», — тоже следствие большой игры Мадары. На последней фразе зловещая тень пронеслась по лицу Обито: никаких намёков на улыбку больше не было. Он пристально смотрел на Конан, которая замерла в немом шоке. Конан смотрела на него, не мигая. Ветер трепал её волосы и полы плаща, но она словно окаменела. Услышанное ударило в грудь, вырвав изнутри холодное оцепенение. Мысль застряла в сознании, не давая выдохнуть. Её янтарные глаза расширились, взгляд стал расфокусированным, дыхание сбилось. Внутренний голос отчаянно пытался осмыслить, принять, опровергнуть, но всё рушилось. — Да, да, Конан. То, что я не Мадара, вовсе не означает, что его в этом уравнении нет. Думай, Конан, думай! — рычал он с насмешкой. — Или ты решила, что я столько знаю о Риннегане из сказок? Нагато буквально носил его глаза! Эта правда была слишком глубокой, чтобы остаться просто фактом. Слишком страшной, чтобы её игнорировать. Слишком реальной, чтобы быть ложью. Всё, во что они верили, всё, чем жил Нагато… отравлено изнутри ещё до того, как зародилось. Она чуть дрогнула, но снова собралась, стиснув зубы. Он не должен был видеть, как сильно эта новость поразила её. Вопросы рождали новые вопросы. Судорожный поток мыслей прервало ощущение, от которого она невольно отшатнулась. Понимание, что она вот-вот умрёт, рисовало в воображении ужасающие картины; кровь стыла в жилах от нахлынувшего ужаса. От Учихи исходила чудовищная жажда крови — даже вода под ним покрывалась неестественной рябью. Это было даже не гендзюцу: лишь зловещая чакра и ощутимое намерение убить… Он исчез. Просто испарился из поля её зрения. В следующий миг сталь со свистом рассекла ей бок — так глубоко. Холодное дыхание смерти скользнуло по позвоночнику до самого темени. Её тело разлетелось сотнями листков оригами. Она была готова — чувствовала кожей его рывок, видела движение, но знала: он тоже видел её в режиме Шикигами своим Шаринганом. Он атаковал, понимая, что удар не достигнет цели… Но зачем? Мелькнула догадка, как холодный укол в сердце. Он словно, не признаваясь себе, давал ей фору. Заставлял играть всерьёз. Не желал ей быстрой погибели. Она рассыпалась бумажным вихрем, оттягивая дистанцию между ними. Он стоял к ней спиной, но, повернув голову, впивался в неё взглядом. Он был пугающе-беспощадным. Её ответом стала холодная метель бумажных сюрикенов. Как принятое решение. Как ответ на его невербальное требование. Обито крутанулся, входя в боевую стойку. Шаринган вращался неистово, выхватывая каждый её снаряд. Катана зашипела в такт ударам, разрубая сюрикены с почти оскорбительной точностью — будто он заранее знает порядок, в котором они настигнут его. Прищур. Молниеносная идея. Новая волна — уже с вплетёнными взрывными печатями. Первый же сюрикен, парированный им, рванул, выбив катану из руки. На миг его охватило удивление. Взгляд проклятых глаз метнулся к ней — он понял: каждый снаряд теперь был взрывчаткой. Рукав разорван, кожа обожжена, но он, не замечая боли, ушёл от остальных, даже не отбивая. Рывок — и он вновь рядом. Дистанция была её щитом. Но раз он рвётся в лоб — она изменит само поле боя. Взметнулся смерч из бумаги, смыкая их в глазу бури. На секунду повисла мёртвая тишина, переросшая в свистящий рёв бумаги и дождя. Обито понял: выйти без Камуи — значит умереть. Бумажная стена разорвёт его в клочья — он уже видел в толще вихря узоры взрывных печатей. Но в чём подвох? Она же знает, что я могу уйти в измерение Камуи. Что она задумала? Он поднял взгляд: над ним — бумажный ангел, а прямо над ней — круглый проём, выход из искусственной бури. Высоко, даже слишком, но не непреодолимо. Не для него. В растянувшемся миге он считал её выражение: взгляд беспощадно холодный, сверху вниз, уничижительный. Та самая Конан — холодный ангел смерти. В её руках сформировалось копьё — тяжёлое, как свинцовый снаряд. Конан выкрикнула, замахнувшись. Мгновение — и оно сорвалось с места, со свистом ударив по поверхности за его спиной. Вода взревела, взметнув гигантский столб брызг — словно в гладь упал метеор. Удар такой силы пригвоздил бы его к самому дну, если бы не реакция. Шаринган спас его в очередной раз. Она теряет его в хаосе брызг… на долю секунды. Ему этого достаточно. Концентрация чакры в стопах. Рывок. Учиха обрушился сверху, занося ногу. Удар — мощный, как сухой выстрел. Конан успела прикрыться крылом. Бумага с хрустом вмялась, словно живая плоть. Воздух вырвало из лёгких, мир качнулся. Потеря контроля. Падение. А он, оттолкнувшись, взмыл ещё выше — теперь он над ней, а она смотрит снизу вверх, падая. Пламенный шар, клубясь и выжигая дождь, скрыл его, став её раскалённым небом. Он летел в её след, прожигая воронку в бумажном смерче, воспламеняя каждую печать по пути. Создавая настоящий детонирующий ад. Настоящий хаос. Озеро — единственное спасение. Сложив крылья, она ускорила свободное падение, чувствуя приближающийся жар и сладковатый запах палёной бумаги. Удар. Холодная толща сомкнулась над телом, вгоняя ледяные иглы в разгорячённую плоть. Сквозь водный массив видно, как пламя врезается в беспокойную поверхность, взрываясь облаками пара. Тишина. Глухая, давящая. Дождь был теплее этой воды. Она медленно опускалась ко дну, теряя свет, чувствуя, как страх и сожаление отпускают её, сменяясь решимостью. Печать. Всплеск чакры. Из глубины рванули бумажные пики — пятнадцатиметровые, сверлящие, как гигантские буравы, швыряющие в стороны ленты режущей бумаги. Следом за ними Конан вырвалась из пучины, устремившись ястребом к нему. Удивляться было некогда. В доли секунды он сделал вывод: она использовала потенциал своей неудавшейся ловушки для столь мощных атак. Промедление — смерть. Он шёл зигзагами, уворачиваясь, но уже складывал печати. Пламенные снаряды раскрывались, как алые цветы, сталкиваясь с её лезвиями. Эти лезвия были словно везде. Как бы резво он ни двигался, какие-то всё равно настигали — разрезая плащ, плоть. Он чувствовал кровь, что сочилась под одеждой. Но использовать Камуи было слишком рано. С тошнотворной ясностью Обито осознал: он боится её проницательности. Она разорвала технику, окружив себя атакующим облаком; крылья — уже не ангел, а хищная птица. Скорость рвёт воздух, уводит от пламени, бросает прямо на него. Она слышит лишь свист ветра и хлопанье плаща. Но чакра подвела: слишком затратными были прежние ходы. Он видит её истинное тело. Пропустил сквозь себя всю массу бумаги — и материализовался прямо перед ней. Снова это знакомое чёрное лезвие в его руке. Как? Ведь оно пошло на дно… Резкий взмах. Она успела — на голом инстинкте. Чёрный клинок встретил белый: бумажный, вылепленный в воздухе в последнюю долю секунды — будто сама её воля стала лезвием. Сталь столкнулась со сталью, яростно высекая искры, — и по глади озера, на километры, разлетелся пронзительный звон. А потом белая змея её катаны обвила чужое лезвие, затянулась — и одним движением, усиленным чакрой, вырвала оружие из его руки. Снова. Вторая рука — в поток бумаги, смыкающийся в плотную тюрьму. Он прошёл сквозь неё, как призрак, оставив пустой кокон в форме человека. Дистанции больше нет. Взгляды встретились: её — полные упрямого отчаяния; его — холодные и хищные. Сдавленный всхлип — и его пальцы сомкнулись на её горле. Привкус металла на губах. Спираль Камуи затянула её вместе с потоками бумаги… …и тысячи печатей вспыхнули. Взрыв. Он — без руки, ошарашенный, тяжело дышащий, с обугленным плащом. Она — обожжённая, взъерошенная, но живая. — Решила нас двоих угробить? — выдохнул Обито. — Отчаянный ход. Ты должна быть благодарна за спасение. Ирония. Злая издёвка. И всё же — среди ярости и жара ожогов, среди холода воды — он почувствовал то, чего уже давно не ощущал. Давно он не получал такого урона. Давно не стоял на грани. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему живым. Он ухмыльнулся внезапной мысли: иронично, но в последнее время лучшие ощущения от жизни ему дарила она — и в ласке близости, и в смертельном поединке. Ухмылка угасла: она в равной степени дарила и самые тревожные чувства. Конан стояла на коленях на водной глади, жадно вдыхая воздух. Обгоревшие листки бумаги дрейфовали вокруг неё, безмятежно кружась в дождевой ряби. Она устала, горела от боли, но взгляд — прямой, непокорный: она больше не позволит ему наслаждаться её слабостью. Она стянула с себя тлеющий, разорванный плащ. Нельзя было затягивать бой — он слишком хорошо знал её, нивелировал все её преимущества. Тайна Камуи была ей известна, и это позволило ранить его… но этого оказалось недостаточно. Он пережил её самоубийственную атаку. Как ещё загнать его в ловушку собственных пределов — она не знала. Ставить всё на бумажный океан, зная, что он готов к этому, — слишком рискованно. Вид её туники и тёмно-синих леггинсов уколол болезненно приятным воспоминанием. Отравляюще-ностальгическим. Обито поморщился. Как же бесит её спокойный взгляд. Опасно. Он слишком заигрался. Пора заканчивать. В его планы не входило получать такой урон. И в этот раз он решил наказать её за это. Она смотрела прямо в его глаза. Глупая ошибка. Учиха обрушил на девушку всю мощь своего додзюцу, погрузив её в гендзюцу. Но что-то пошло не так: Обито схватился за голову и свалился на колени, из последних сил сохранив контроль над чакрой, чтобы не провалиться под воду. То же самое происходило и с Конан. Ужасная головная боль — и вырвавшийся вопль. — Ч-что происходит?! — прошипел Обито в темноту. Перед его глазами закружились чёрно-красные разводы — и вот уже перед ним Конан, сидящая на коленях, тяжело и шумно дышащая. В её глазах был Мангекьё Шаринган Учихи Итачи! Мир вокруг искажался с пугающей скоростью. Красное небо, усеянное вороньими силуэтами, сыпало чёрными перьями. А дождь над озером — как и само оно — вдруг окрасился цветом крови. Мысли Обито стремительно уносились в глубины прошлого — туда, где он никак не мог оставаться холодным и рассудительным. Почему Итачи? Он мёртв. Как Конан получила его глаза? Что это за техника?.. Вопросы роились, сдавливая разум, но ни один не имел ответа. Он бросился к ней, занося катану для удара, но, несмотря на то что она была рядом, так и не смог приблизиться ни на шаг. Невидимая сила удерживала его в позиции наблюдателя. Техника, подобная той, что Итачи оставил для меня в глазах Саске, — промелькнуло в голове, и он всё понял. Это заранее подготовленная ловушка, которую он не предусмотрел. Наличие которой он и предположить не мог. Но должен был, ведь не так давно она говорила ему о том что их с Итачи связывало. Выругавшись сквозь зубы, он сосредоточил всю чакру в глазах, стараясь пробить иллюзию. Он понимал, что такая жалкая попытка лишь задержит его, но не остановит. Но колейдоскоп их жизненных моментов вводил его в транс. Обито пытался сопротивляться. Тщетно. Время играло против него. Ведь она смотрит. Воспоминания. Его. Её. Их. Картины прошлого разворачивались перед глазами, и он чувствовал, как Конан поглощает их все с неистовой скоростью. Видел, как она проникает в то, что он тщательно прятал, и видел, как их общие моменты снова оживают. Те моменты, которые связывали их с Конан. Она остановила его. В очевидной ловушке было коварное неочевидное — двойное дно. И теперь он — пленник их общего прошлого.