1. Порабощенные Местью

К: Я помню… Тогда это казалось началом эпохи справедливости… А в итоге. Это оказалось началом нашего падения. О: Слишком драматично Конан. Ты лишь оттягиваешь неизбежное. Твой фокус с глазами Итачи застал меня врасплох, но это ненадолго… K: Тише… Давай просто посмотрим. О: …

***

      — Шинра Тенсей! — громоподобно, властно озвучил грубый голос, и вместе с ним взмыла ладонь — бледная, с ногтями, выкрашенными тёмно-фиолетовым лаком. Последнее, что увидел Ханзо Саламандра перед тем, как чудовищная, незримая и немыслимая сила смела его с пути ночного гостя, — светящиеся фиолетовые, страшные глаза. Риннеган. Он успел лишь узнать это лицо — Яхико из Акацуки, обезображенное странными украшениями. Понять, почему он жив и откуда у него Риннеган, времени уже не осталось. С жутким треском, пробивая стены своим крепким телом, Ханзо швырнуло в самую дальнюю от входа стену его дома — самую прочную. Предыдущие перегородки лишь частично погасили ударную силу. Кровь сочилась прямо через респиратор. Он съехал на пол, обречённо понимая сквозь боль, к которой давно привык, что часть костей — включая позвоночник — сломана. Внутренние органы разорваны или пробиты раздробленными осколками. Сопротивляться ночному визитёру было уже невозможно. С хрипом и свистом, судорожно пытаясь дышать, он поднял взгляд. Сказать что-либо сил попросту не было. Вокруг него быстро расползалась лужа крови, смешанная с отбитой штукатуркой, образуя кровавую грязь. Он стоял уже перед ним — живой мертвец. Чёрный плащ с кроваво-красными облаками, безэмоциональный взгляд, сверлящий сверху вниз аметистовыми кольцами Риннегана. Ханзо не был дураком. Он понимал, что происходит. Почему. Это была месть — чистая, без примесей. Откуда взялась такая сила, для него так и останется посмертной загадкой, но одно он знал точно: ему не стоило бросать вызов этим глазам. Он проклинал тот день, когда послушал Данзо из Конохи и растоптал жизнь этих ребят. То, что случилось, казалось неизбежным… но всё равно не верилось, что возмездие настигло его так легко и так быстро. Теперь поплатится не только он. Вся семья. Весь клан. Агонизируя, он выкашлял очередной кровавый сгусток. Снять респиратор не давала адская боль: раздробленные конечности не слушались, будто были не его. В следующий миг — с шорохом ветра — позади Яхико материализовались ещё пятеро, заняв комнату так, словно она всегда принадлежала им. Такие же балахоны. Огненно-рыжие волосы. Странные штуки на лицах. Ханзо не мог даже отреагировать — только в молчаливом шоке пытался осознать. У всех них был Риннеган. У каждого. И лишь тогда страх наконец пробил броню его зачерствевшего сердца. Он пытался понять, как такая глобальная сила могла ускользнуть из его поля зрения. У некоторых из них в руках были странные чёрные стержни. Они демонстративно протирали их от крови полами собственных плащей. Те и без того были запачканы бордовыми росчерками — не было нужды сохранять опрятность. Видимо, охрана Ханзо пыталась дать отпор до последнего. Безуспешно. Среди людей с Риннеганом вышла другая фигура — поменьше, но в точно таком же плаще с облаками. Синие волосы. Бумажный цветок. Ну конечно. Этого и стоило ожидать. Та девчонка, которую я использовал как приманку, чтобы покончить с той шайкой… Ханзо узнал её сразу. Повзрослела. Изменилась. Он чувствовал её ненависть. — Нагато, подожди. Новый голос — грубый, приглушённый маской — раздался в комнате. Ханзо увидел ещё одного… правда, момент его появления он упустил. Тот словно просто оказался чуть позади них, во мраке. Яркая оранжевая маска с рисунком чёрного пламени. Одно отверстие для глаза. Тёмная водолазка и штаны с щитками — никаких плащей, как у остальных. На секунду показалось, будто в темноте парит одна лишь маска. Но когда свет разбитых — и всё ещё рабочих — светильников, валявшихся на полу, наконец выхватил фигуру, Ханзо снова поразило. В единственной глазнице маски отчётливо виднелся шаринган. Он назвал его Нагато?..— безуспешно пытался понять Ханзо, хотя боль уже гасила сознание. Нагато — это тот красноволосый с Риннеганом. Его же здесь нет… Он сдался. Перестал пытаться разобраться в происходящем: в этом состоянии это уже не имело значения. Сознание стремительно покидало его.

***

      Конан смотрела на распластанное в крови у стены тело жалкого старика. И это — великий Ханзо Саламандра? Она была разочарована тем, что не чувствовала той эйфории, которую когда-то представляла себе: догнать. Настигнуть. Наказать — за смерть Яхико, за всю боль, через которую им троим пришлось пройти. По его вине. Ханзо хрипел и свистел — у самого края, в предсмертной дрожи. И смотрел на неё… без выражения. Пусто. Как будто всё это происходящее было не о нём. Её тошнило от этого вида. Ненависть испарилась — и на её месте осталось только брезгливое отвращение. Она не могла отвести взгляд от белёсых зазубрин рёбер, торчащих из кожи. От того, как кровь расползалась по полу. Возмездие, по сути, было достигнуто. Вот оно. Жалкий старик, с блеклыми почти бесцветными глазами. Тот что отнял у них душу когда-то, убив Яхико. Через её пленение. Руками Нагато. Но удовлетворения не было. Ничего. За всем этим — пустота вне времени. Вакуум. Вот и всё, что она ощущала. Оставалось лишь надеяться, что Нагато понимал: то, что произошло здесь, не должно было стать просто местью. Что он всё ещё помнит, ради чего они вообще начали эту борьбу. — Нагато, подожди. Густой голос, разрядил нависшую тишину. До этого её нарушали лишь хриплые вдохи умирающего хозяина. Все остальные звуки борьбы давно утихли. Пэйн расправился со всеми. Со всеми — включая женщин и детей. Конан не желала последнего. Но Нагато было не остановить: его ярость висела в воздухе плотной, тяжёлой пеленой чакры — давила буквально. Шесть пар Риннегана сверкнули в темноте и синхронно вперили тяжёлый взгляд в новую фигуру. Конан удержалась. Не последовала за Нагато. Нагато, кажется, решил, что Мадара собирается остановить его — по какой-то причине оставить Ханзо в живых. Но нет. Взгляд Мадары был прикован не к Ханзо. К Конан. Она вздрогнула, услышав его — слишком близко. В последнее время он появлялся так редко, что в паузах между заданиями иногда закрадывалась мысль: не исчез ли он окончательно, не оставил ли их на собственную волю. Не оставил. И теперь стало ясно почему: он пришёл не за Ханзо. Не ради их возмездия. Он пришёл — за тем, что останется в них после этого. Его присутствие подавляло — и самым непонятным образом интриговало, как тёмная яма, в которую страшно заглянуть, но невозможно не тянуться взглядом. Она так и не удостоила его взглядом, гордо отрицая его значимость. Подбородок держала ровно. Но тело предавало: плечи напряглись, пальцы невольно свело, будто от холода. Она чувствовала его за спиной почти физически: тёплый выдох сквозь маску, едва слышный шорох воздуха у самого затылка, его неожиданно приятный запах, и чужую неподвижность, которая давит сильнее, чем чакра Нагато. И она понимала, чего он ждёт. Не понимала только одного: зачем ему это. Какой ему с того прок — смотреть, как месть превращается в пустоту. Её начинало мутить от запаха крови. Она посмотрела на Тендо, тот медленно кивнул. И ощутив эхо боли от того, как Нагато использует его тело, — она перевела это в злость. Сделав быстрый шаг вперёд, юная девушка стремительно вонзила в сердце Ханзо клинок бумажной катаны, сформировавшийся в её ладони за один миг. Клинок с хрустом прошёл через раздробленные рёбра, через сердце — и пригвоздил его к стене. Бумага начала напитываться кровью, перекрашивая белый клинок в алый. В предсмертном рывке, собрав последние силы, Ханзо плеснул кровью и ударил ладонью по лезвию. Клинок дрогнул, сместился ниже — на несколько сантиметров, — и вскрыл ядовитую железу, когда-то вшитую им в собственное тело. Этого же рывка хватило, чтобы сбить респиратор. Он сорвался, расплескав кровавую кашу. Густое фиолетовое облако стремительно поползло по комнате, заполняя её собой. — Я заберу вас всех с собой! — прошипел на последнем выдохе Ханзо, обвиснув на бумажной катане. Конан замешкала. Она не ожидала такой прыти от изломанного человека с пробитым сердцем — как и не ожидала ядовитого облака, вырывающегося из уже покойника. Уйти она не успевала. Тендо среагировал мгновенно: одним рывком выбил труп Шинрой, вместе со стеной как можно дальше, избавляясь от источника яда, и стен, что превращали комнату в смертельную ловушку. Конан всхлипнула, ощутив как сильная рука рванула её за ворот сзади, — резко, до боли, сбив дыхание. В следующий миг пространство перед ней искривилось в причудливую — но уже знакомую — спираль. Мир вокруг неистово завертелся, и Конан рвануло в неизвестность. Пронзительная боль в коленях — удар о что-то твёрдое — вырвала из неё резкий вскрик. Конан повалилась плашмя на холодную поверхность. Голова кружилась от недавнего вращения в пространстве, которое и принесло её сюда. Мутило — только она ещё не понимала, от чего: от этого непонятного путешествия или от вида и запаха крови, оставшихся в памяти. Она резко поднялась с колен, озираясь. Судорожно ощупала себя, пытаясь понять — жива ли, не ранена ли. Раз чувствую боль — значит, жива, — мелькнуло в голове. Игнорируя ломоту, она попыталась понять, что вообще произошло и где она, чёрт возьми, находится. Перед ней открылась странная картина — настолько чужая по виду и по атмосфере, что казалось: это место из другого, фантастического мира. Она стояла на идеально ровной прямоугольной площадке. Вокруг, со всех сторон, возвышались хаотичные прямоугольные глыбы разных размеров — бесконечное их количество заставляло взгляд терять фокус. То, что можно было бы назвать небом, было бескрайним тёмным пространством. И всё же здесь было очень светло: словно над площадкой висело рассеянное белое свечение — без источника, без тени. Конан была полностью дезориентирована и не понимала, что происходит. Гендзюцу? Смерть? Галлюцинации от яда — того фиолетового облака, которое заняло всё поле зрения, прежде чем её дёрнуло так резко, что след боли до сих пор напоминал о себе на горле, где ткань впилась в натяжении. А ещё здесь было пронизывающе холодно. Сначала она этого не заметила, но теперь губы начали дрожать, и изо рта вырывался пар. Она поплотнее стянула плащ и скрестила руки на груди. Где-то в глубине грудной клетки тревога начинала сменяться паникой. Это место источало ауру скорбного одиночества — и рождало в Конан отчаянный страх: остаться здесь. Заточенной. — Развеять! Она рванула чакру сложив печать — но выброс не помог. Зато Конан удивила странная акустика: её голос разнёсся так, будто она стояла в огромном актовом зале со стенами и потолком. — Это не иллюзия. От внезапного грубого, громкого — но уже слишком знакомого — голоса за спиной Конан резко крутанулась. Мадара стоял, сложив на груди мускулистые руки, обтянутые чёрной тканью. Он обычно являлся к ним в темноте или полумраке, поэтому видеть его при таком ярком, рассеянном свете было странно. Чёрная водолазка будто ловила это свечение, подчёркивая его крепкое, долговязое телосложение. Оранжевая маска с черными узорами, на этом фоне казалась почти блёклой. Конан замерла: облегчение — и тут же тревога, холодная опаска. Впервые она осталась с ним один на один, без Нагато. И только сейчас поняла, насколько это… пугает. — Где мы? Что это за место? — спокойно спросила Конан. Впрочем, голос замёрзшей до костей девушки предательски дрогнул, выдав испуг. — Что это за техника? — Это был единственный способ спасти тебе жизнь. Яд заполнил комнату за считанные секунды. Здесь его голос звучал странно, будто двойной. Один — грубый, привычный, громкий и властный. Второй — словно эхо, но мягче. Человечнее. — Получилось грубовато. Прости. Мадара потёр перчаткой горло, показывая, что имеет в виду. Конан машинально коснулась своего — там, где до сих пор тянуло болью. Сглотнула и подняла на него взгляд. Сказано это было слишком сладко. Слишком… удобным тоном. Она не была уверена, насмешка это или нет — и потому сделала вид, что не услышала. Проглотила то, что он назвал извинением. — Вытащи нас отсюда. — потребовала Конан, чувствуя, что у неё больше нет ни сил, ни терпения торчать здесь. Но Мадара, похоже, не спешил что-либо предпринимать. Тянул время. Зачем?.. — Это моё личное измерение. Он шагнул к ней — Конан отшатнулась. Он остановился, выждал пару секунд, будто собирался сказать что-то ещё… но передумал. Вместо этого просто протянул ей руку в чёрной перчатке. Конан недоумённо приподняла бровь. Мадара хмыкнул. — Ты ведь не хочешь покалечиться? Он продолжал стоять с протянутой рукой. Конан неуверенно подалась вперёд и взяла её. Его ладонь была тёплой. Слишком тёплой. Даже через перчатку. Её — чужой, ледяной. И от этого контраста внутри что-то щёлкнуло — тревожно, неправильно. Его прикосновение оказалось неожиданно приятным — и от этого стало ещё хуже. Их снова, уже по-знакомому, закрутило. Я никогда, никогда больше не должна оказаться здесь. В момент завершения вращения Конан почувствовала, как рука Мадары тянет её — будто выравнивает в пространстве. Она неуверенно приземлилась, но на этот раз на ноги. Шатнулась — и выровнялась. Ночное тёплое Амегакуре. Дождь капал на лицо. Даже холодный, он согревал её. Она была несказанно рада вернуться. Почти счастлива. Опомнившись, Конан выдернула руку из тёплой хватки Мадары, всё ещё глядя в небо, откуда капли падали ей на щёки. Она держала его за руку целую вечность… Или он держал её? После отчаянной пустоты того измерения, даже деревня скрытого дождя казалась живой. Почти приветливой. Конан чувствовала себя проигравшей. Она показала себя ему совсем не так, как хотела бы: замёрзшая, напуганная девчонка, нервно требующая выпустить её. Маска прохладной безмятежности была сорвана — и растоптана. Она понимала: он видит её насквозь. И изводит этим — не словами. Языком тела. Поступками. Паузами. Молчанием. Чёрт знает чем ещё. Он спас ей жизнь — и умудрился заставить чувствовать себя мерзко. Потому что вместо благодарности в ней поднималось другое. Злое. Горькое. Упрямое. Её задевало, что он заставляет её чувствовать — и при этом оставляет всё внутри, где оно давит, теснит, душит, медленно спутывая мысли и эмоции в один липкий узел. Почему он пришел? Почему он заставил меня нанести последний удар? Почему не сказал ни слова — а я повиновалась? Почему спас? Почему за грубым голосом слышался другой — мягче? Почему в тот миг он был почти заботлив? Почему его руки такие тёплые? Кто ты на самом деле такой? — Спасибо, — прошептала она, возвращаясь в реальность, осознавая свою грубость. Горечь сменилась печалью. Ответом была тишина. Конан обернулась к человеку в маске — и увидела лишь пустоту.

***

Все прошло грязно. Очень грязно. Нехватка опыта и заносчивая опрометчивость сыграли с ними злую шутку: всё пошло из-под контроля с самого начала. Они настигли четвёртого Мизукаге — Ягуру — слишком поздно. Он уже дошёл до стен одной из крепостей-аванпостов на границе Страны Воды. Позже выяснилось, что внутри стоял целый гарнизон элитных шиноби Киригакуре — они как раз готовились принять своего Мизукаге. Сам Ягура, впрочем, стоял спокойно и с ленивым любопытством разглядывал эту нелепую, пёструю троицу. Так же смотрела и его небольшая армия — ждущая только приказа. Обито, Конан и Пэйн стояли плечом к плечу; их чёрные плащи с красными облаками трепал прохладный ночной ветер. Обито не недооценивал Ягуру из-за детской внешности: он знал, что тому под сорок. Да и внешность тут вообще ничего не значила — он, Нагато и Конан сами ещё были, в каком-то смысле, детьми. От Пэйна исходила аура решимости и чудовищное давление чакры. Конан уже вошла в режим шикигами: развеяла листки ками по ветру, готовя себе поле боя. В их жизни ещё не было по-настоящему серьёзных поединков. Не считая Ханзо. Обито ухмыльнулся под маской: после гибели Саламандры Конан стала отрешённее и холоднее — о её нерешительности можно было не беспокоиться. Пэйн был мощным оружием, но он ещё не пришёл в норму: восстановление занимало месяцы, а освоение Риннегана затягивалось. Конан всячески удерживала Нагато от перегрузок — и этим выводила Обито из себя. Время было непозволительной роскошью. Если бы только я мог совладать с мощью Риннегана. Эта мысль не давала ему покоя: слишком притягательная сила — в слишком слабых руках. — Эй, клоуны, — окликнул их Ягура. — Сейчас вы разоружитесь и сдадитесь в плен. Вы на запретной территории Киригакуре. Иначе… — он снял странный посох со спины и наградил их тяжёлым взглядом. — Сдохнете. Обито скривился в злобной ухмылке. Его темная сторона начинала поглощать его. Предвкушение битвы разгоняло проклятую кровь Учиха по венам. Авторитетов больше не существовало. Сейчас он покажет всем здесь, насколько ему плевать на титулы и устои этого мира. Годы тренировок под началом Мадары — пусть и в карманной модели Великого Цукуёми — не прошли даром. Они выжгли из него слабость, превратив в машину войны. Может, он и не Мадара… но ближе к нему не был никто. Никто в этом мире. Истина чаще всего зависит от точки зрения. И Обито решил: отныне и до конца дней, с точки зрения каждого, кого он встретит, перед ними будет стоять Учиха Мадара. Раз уж тот сам нарёк его. Раз выбрал. — Ты мне пригодишься — ты и то, что сидит внутри тебя! — громко, надменно провозгласил Обито. Томоэ закрутились в алой радужке его глаза, складываясь в сложный рисунок. Он обрушил на Ягуру всю мощь гендзюцу — решил зайти с козырей. Он нащупал нити контроля в сознании Мизукаге и в том, что жило внутри него. Давил неистовой чакрой клеток Хаширамы и силой Мангёке, подбирая рычаги ментального подавления. Связывал их между собой. Подчинял. В ответ в их сторону рвануло великое множество техник — разных стихий и типов. Шиноби Тумана поняли, что с их правителем что-то не так, и ударили по троице. Обито было плевать. Он демонстративно пошёл к Ягуре, оставив Пэйна и Конан позади — разберутся. Атаки проходили сквозь него одна за другой. Он же был занят только одним: вскрыть самые потаённые уголки сознания каге и найти нужный ключ.       «Одна минута». Конан бросила быстрый, острый взгляд на ушедшего вперёд Мадару. Тот, словно призрак, шёл сквозь атаки — прямо к Ягуре. Стихийные техники, сотни кунаев и сюрикенов — всё это ударилось о невидимую стену Пэйна. И это заставило её вернуть внимание. Одним движением он снёс нескольких шустрых шиноби: те пытались, прикрываясь общим залпом, молниеносно зайти на Пэйна и Конан с флангов. Шиноби Кири не понимали, что происходит. Конан закружилась в смертельном танце — рассеиваясь, пропуская атаки мимо, позволяя техникам сносить лес за их спинами, — и тут же отвечая: бесконечными лезвиями бумажных листов, взрывными печатями. Она была прекрасна и пугающе неотвратима одновременно. Воины Тумана то и дело обнаруживали печати на себе — но обычно слишком поздно. Взрывы, крики, звон снаряжения и лат заполнили поле боя. Первые стоны, первые мольбы о пощаде — и они, как грязная краска, ложились на сердце Конан: черствеющее, но всё ещё способное на женственное сочувствие. Нагато же, напротив, упивался могуществом — правом распоряжаться чужими жизнями. Устами Тендо он издавал звуки, которые можно было принять за боевой задор, азарт и наслаждение. Он мстил миру за смерть Яхико. Он был неотвратимым возмездием. Карой Бога. Это был первый раз, когда Конан осознала: она теряет друга. И ещё — что теряет себя. Потому что пощады не было.       «Две минуты». Пэйн сокрушительными ударами разносил вышедших против него в тайдзюцу воинов: мастерски протыкал тела чёрными штырями и каждые несколько секунд сносил целые волны врагов, меняя ландшафт. Он притягивал их, как тряпичных кукол, и нанизывал на Куройбо, как данго на шпажку — по несколько человек за раз. Фонтанирующую кровь, забрызгавшую вездесущие бумажки Конан, он демонстративно отбросил Шинрой. Незачем так быстро пачкать плащ. С летящими в них техниками всех пяти стихий случилось то же самое: невидимая волна превращала их в пыль, дым и пар — пар, который, впрочем, мешал и самой троице. Ретивый джонин Тумана, с кулаками, покрытыми каменной техникой, под прикрытием облака пыли подобрался к Тендо слишком быстро… и так же быстро погиб. Очередной воин орошал землю кровью, отдавая жизнь в котёл войны. Крылья Конан — острые, словно собранные из сотен стальных лезвий, — прикрывали её, когда она выходила из режима шикигами, чтобы собрать чакру. Вращаясь, почти танцуя, они вычерчивали вокруг неё смертельный радиус, разрезая каждого, кто входил внутрь. Потом Конан взмывала на немыслимую высоту — и её крылья превращались в дождь лезвий, накрывающий гигантские пространства.       «Три минуты». Конан прикрывала Тендо точными ударами — держала на себе фланги и срезала тех, кто пытался добраться до него. Она слишком хорошо знала лимиты Нагато: каждая секунда стоила ему сил, и противник это чувствовал. Понимая, что он слабеет, Конан сожгла добрую часть чакры и создала троих бумажных клонов. Те разошлись прикрывать Тендо — но одного сняли почти сразу. Анбу Тумана успел обрадоваться удаче… и тут же оказался разорван взрывом остатков клона. Сама Конан стала для них не целью, а загадкой: отчаявшиеся воины не понимали, как к ней подступиться. А те, кто всё-таки решался, умирали, как только внимание куноичи обращалось на них. Истощение уже подбиралось к горлу. Даже при её контроле чакры удерживать такую форму было слишком дорого. Но она не имела права ослабнуть. По полю боя вспыхивали её бумажные «глаза» — в самых разных точках, как сеть: чтобы видеть всё. Ещё один клон взорвался, пойманный огнём. Ударная волна опалила Тендо и отбросила его прямо под технику стихии молнии. Так ушёл последний клон — закрывая собой тело, которое для Конан было особенно дорогим. Она выругалась про себя. Пэйн взглянул на неё — коротко, одобрительно. И в следующую секунду вынес Шинрой целый участок периметра вместе со стеной крепости. Сколько шиноби оказалось на пути этой кары — уже было не сосчитать.              «Четыре минуты». Ещё немного… Обито, напряжённо удерживая зрительный контакт, двигался к Ягуре, вытянув руку — жадно, почти голодно, будто осталось только ухватить добычу и дожать. Техники и шиноби, в панике мечущиеся под ногами, проходили сквозь него. Он даже не смотрел в их сторону. Выкрики и панические приказы тонули в шуме битвы, наполняя пространство вокруг. Периодически в их сторону со свистом прилетали бумажные сюрикены — Конан была поистине вездесущей. Иногда Обито шатался, пытаясь удержать равновесие на ландшафте, который менялся прямо под ногами. Это было непросто: Ягура и то, что сидело в нём, яростно сопротивлялись. Не желали подчиняться. В воздухе пахло смертью — полем боя. Запах был до боли знаком: из детства. Из детства каждого из них. Обито ухмыльнулся снова. Ему нравилось видеть мир, объятый огнём. Сегодня он не хотел его спасать — и даже не хотел прятать в вечном Цукуёми. Эти люди должны страдать. Должны жить и умирать в этом гнилом мире — и чувствовать его боль каждую грёбаную секунду. Вы обрекли Рин на это… И вы будете платить. Платить за это кровью! Столько, сколько я решу! Он выжимал себя до предела и не собирался сдаваться. Времени оставалось мало. Нужно успеть… Оставалась последняя минута. Он уже был так близко.        «Пять минут». Всё вокруг было усеяно телами шиноби. Лес горел; местами лежал поваленный. Крепость превратилась в руины. Конан уже не могла держать полную форму шикигами: чакры не хватало, и ей приходилось «собирать» себя — частями. Но градус опасности всё же упал. Упал — но не исчез. Взорвав летящий в неё каменный снаряд, она безжалостно покрыла очередного шиноби бумажными лезвиями — от макушки до пят. Окровавленное месиво сдавленно всхлипнуло и рухнуло. Конан металась взглядом: то на Обито, идущего к цели с вытянутой рукой, то на Тендо, осевшего на одно колено. Тендо выглядел истощённым. Плащ — в подпалинах и крови. Правый рукав был оторван до плеча; на руке тянулся глубокий продольный порез, но ему, казалось, было всё равно. Стильный плащ сохранить целым не вышло. Некоторые противники ещё держались на ногах и готовились к следующему шагу. Столько мёртвых — а оставшиеся не спасались бегством. Их было мало, но это были сильнейшие. Они уже собирали комбинированную атаку. У некоторых были редкие, уникальные техники. Слабить бдительность было нельзя.       «Четыре… три… два… один…». Обито вёл обратный отсчёт, зная свои лимиты. Он сложил два пальца в печати концентрации и зарычал, словно зверь. Сердце вновь осязаемо заколотилось — так, что отдавалось в барабанные перепонки. Адреналин залил тело предвкушением. По щеке скатилась горячая кровь. Глаз, казалось, вот-вот лопнет от напряжения — но он продолжал напитывать его чакрой. Подойти к джинчурики он не успел. И уже понимал: не успеет. Поэтому он вложил всё — всю ярость, всю волю — в силу своего гендзюцу. Сработало. Элементы в его сознании сомкнулись в прочный замок. Ягура перестал выделять чакру, не позволяющую телохранителям коснуться его, — и в его глазах отразился шаринган. — Есть! — воскликнул Обито, пылая тёмным торжеством. И в тот же миг кончилась его нематериальность. Он рванулся к двум шиноби, которые всё это время отчаянно рубили его катанами на случай, если он материализуется. Те вскрикнули от неожиданности. Первому Обито коленом проломил маску. Окровавленные зубы застучали по разбитой брусчатке — и тело рухнуло, уже мёртвое. Второй налетел на лезвие катаны — той самой, что Обито выдернул у только что убитого анбу. Шиноби, толпившиеся возле Ягуры, ощутили шанс. Осознав, что теперь его можно ранить, они с рёвом рванулись навстречу человеку в маске. А Обито видел перед собой лишь одно: Мадару — в боевой стойке, с надменной улыбкой, на фоне абсолютно белого пространства. Просто очередная тренировка. С легендарным сенсеем. В мире грёз.

***

      Так значит, пять минут, — заключила Конан, которая, медленно снижаясь, наблюдала за происходящим. Понял ли ты, Нагато? Она смотрела на то, как Мадара с какой-то монструозной прытью и яростью сокрушал шиноби, которые стояли между ним и его целью. Некоторые из его жертв были чуть ли не вдвое больше и плотнее, но они так же быстро и эффектно уходили в небытие, не совладавшие с комбинациями неосязаемости и тайдзютсу. Она намеревалась прикрывать и его, но в этом не было абсолютно никакой необходимости. Куноичи невольно думала о той пропасти, которая лежала между их уровнями сил. Конан едва не позабыла о Нагато — повернулась к Пэйну и похолодела. На него неслись двое шиноби в необычной экипировке. Они стремительно приближались на водной технике: под ногами вспухали овальные водные платформы, и казалось, будто они катятся по волнам. В руках у них были катаны, обвитые водой — от этого лезвия блестели и казались длиннее, опаснее. Пэйн стоял обмякший: голова опустилась, подбородок упёрся в грудь. Похоже, Нагато потерял контроль над Тендо. Конан, выжимая из себя остатки чакры, сформировала крылья — и рванулась к телу, которое было ей слишком дорого: к телу Яхико. — Нагато, уходи! — отчаянно крикнула она. Крылья набирали форму — и вместе с этим её тело становилось настоящим, полностью уязвимым. Одно крыло не выдержало и рассыпалось. Конан сорвалась и кубарем покатилась к другу. Плащ, оставшееся крыло, лицо — всё было заляпано смесью крови и земли. Конан тянулась к Пэйну, время застыло, а он словно целую вечность, заваливался на спину. Обито резко обернулся на отчаянный крик Конан. — Атакуй. Убей их всех! — рыкнул он Ягуре, подчинённому шаринганом. Не сбавляя темпа, Обито ловко полоснул катаной по грудным клеткам ещё двоих шиноби — тонкие ленточки крови сорвались с лезвия, и те с воплями рухнули наземь. В следующую секунду в него метнули маску — точным, злым снарядом. Обито рассёк её на лету. Перед ним возникла молодая девушка в костюме АНБУ. Маска принадлежала ей. Длинный хвост тёмно-каштановых волос, ясные изумрудные глаза — полные боли и злости. Она выкрикнула технику и выдохнула в сторону противника, исчезающего в спиральном искривлении пространства, густую тучу белого тумана — огромной площади. Туман тут же начал разъедать трупы её же товарищей. Обито исчез прямо перед ней. Девушка рванула к разбушевавшемуся Ягуре — в надежде успеть помочь умирающим сэмпаям. Конан закрыла глаза, когда один из жутких шиноби, скользящих по воде, замахнулся на неё водным мечом. Второй уже заносил клинок над лежащим без сознания Пэйном. Болезненная смерть так и не пришла. Конан распахнула глаза — и услышала звон цепей, лязг металла. Мадара вынырнул из пространства прямо между двумя воинами. Ловким движением он опутал их руки цепями — те тянулись от браслетов на его запястьях, как кандалы. Затем шуншином метнулся к Конан и рванул цепи на себя, сталкивая одного шиноби с другим. Раздался глухой удар. Один успел уйти в замену. Второй, шатаясь, утратил контроль над движениями — и тут же получил сокрушительный удар ногой от крутанувшегося Мадары. Послышался влажный хруст. Анбу Тумана покатился прочь, без сознания. Перед Конан из водного конденсата снова проявился противник. Его водная катана со свистом летела ей к шее. Глаза Конан широко раскрылись в немом шоке, когда между ней и рубящим ударом возникла спина Мадары. Он закрыл её собой — в последний момент. Он взревел, когда клинок вошёл в плечо. Рёв боли — и сразу следом рык ярости. Лезвие вспороло левую руку у самого плеча, тёплая кровь брызнула Конан в лицо. Замлевшая, она так и таращилась — иступлённо — в спину Мадары. Рёв Учихи стал ниже, звериным рычанием. Он махнул второй рукой, будто метнул что-то из рукава. Конан не успела разглядеть что — только увидела, как противника снесло. Брызги крови. Звук разрываемой плоти. Тело отлетело на несколько метров, а из него, расползаясь, полезло нечто… похожее на ветви дерева. От интенсивности происходящего у неё поплыло в голове — будто по швам пошла психика. Водное лезвие, застрявшее в плече Мадары, обмякло, потеряло форму и растеклось по земле. С его пальцев струйками тянулась к земле кровь. Мадара стиснул плечо здоровой ладонью, вновь рыча — теперь уже от боли. К ним стремительно двигалось с десяток шиноби. Конан прошибло холодным осознанием: нужно двигаться. Она поднялась за его спиной, силясь собрать чакру — готовясь прикрыть их ценой последних сил. Я не могу. Не могу быть должной ему! Мадара остановил её жестом и раненой рукой указал на Пэйна. — К Тендо. Будь рядом с ним! — рыкнул Мадара голосом, совершенно не терпящим возражений. Конан с раздражением взглянула на него, но кивнула и опустилась на колени рядом с телом Яхико. Это было важнее гордости. Болезненное воспоминание кольнуло сердце — тогда с мертвым Яхико она чувствовала себя почти так же. Кажется, тут мы и погибнем… Она подняла взгляд на незнакомца в маске: скрывающего имя, лицо, голос — возможно, и намерения. Он так упорно защищал её сейчас. Её — и Тендо. Не шло ли это вразрез с его целями? Конан была ему благодарна. Хотя именно по его вине они здесь и оказались. Но такова была их договорённость. Всё честно. Она удивлённо подалась вперёд. Он, оттянув ткань, повернул маску пробитой рукой на девяносто градусов — так, чтобы глаз по-прежнему смотрел в отверстие. На мгновение Конан увидела нижнюю правую часть его лица: обезображенную шрамами — и почему-то ощутила странный, оживляющий энтузиазм. Перед ним начала раскручиваться огромная спираль. Правая рука в перчатке сложилась в печати. Послышался звук активации чакры.

***

— КАТОН! БАКУФУ РАНБУ! Обито набрал полную грудь воздуха — и изверг пламя прямо в спираль Камуи. Спираль подхватила огонь, раскрутила его до безумной силы — и выплюнула вперёд направленный горизонтальный огненный смерч, монструозный, как неумолимая стихия. Обито не прекращал выдыхать, желая испепелить всё и всех одним последним, ультимативным ударом. Его плащ неистово трепетал в жарком порыве, от отдачи столь мощного катона. А джинчурики… джинчурики это переживёт. Конан закрылась от жара плащом и прижалась к телу Тендо, ошеломлённая масштабом техники. Отряд, спешивший к ним, попытался остановить огонь водными дзюцу — но их просто выпарило превосходящей мощью пламени. А шиноби с воплями сгорели до тла. Ночное небо озарилось светом, словно наступил день. Когда пламя угасло, Обито увидел ту девушку из АНБУ с длинным елевидным хвостом. Она летела к ним верхом на двух водных драконах, извивающихся в воздухе, будто в танце. Видимо, так она и пережила огонь. Но она не просто неслась к ним — она уходила от огромного пурпурного шара, который собирал разъярённый монстр. Всё вокруг дрожало; вибрация ощущалась даже в костях. Джинчурики на второй стадии трансформации уплотнял чакру, сжимая пурпурную сферу до предела — готовил удар, который оставит здесь кратер навсегда. Видимо, ему совсем не понравилось гореть заживо, даже под покровом хвостатого. Что ж, — подумал Обито. Пусть стреляет. Ты уже мой. Осталось только придать всему этому приличный вид. Сфера сорвалась в их сторону. Она радировала чакрой, и казалось даже искривляет пространтство вокруг себя. Обито опустился на корточки рядом с Конан и взял её за руку — на этот раз она протянула её сама. И вместе с Тендо он перенёс их в холодное, одинокое, неуютное — но безопасное — измерение Камуи.

***

Снова это место — будоражащее сознание, пронизывающе холодное и неприветливое. В этот раз оно её не пугало и не заботило. После грохота боя внезапно наступившая, звенящая тишина давила на виски. Конан сидела перед телом Тендо и хотела лишь одного: поскорее добраться к Нагато и убедиться, что он в порядке. Что он жив. Но Мадары рядом не было. Он не перенёсся вместе с ними. Его небыло уже минут двадцать, навскидку. Для неё это было целой вечностью. А если он не успел уйти от удара того чудовища? Тяжёлые мысли полезли в голову. Она представила, как погибнет здесь — от холода и голода, запертая наедине с телом Яхико. В реальность её вернул отчётливый звук шага, разнёсшийся множественным эхом в абсолютной тишине. Он материализовался наконец. На пол звонко упала странная чёрная, окровавленная катана. Мадара стоял, уставившись на неё тёмной глазницей маски. С левой руки обильно капала кровь. — Ты ранен! — Конан спохватилась, уже шаря в набедренном кармане. — Пустяки, — отрезал он. Голос был низким и грубым — он сам почувствовал: фальшивил, звучал неестественно. У его ног уже расползалась тёмная кровавая лужица. Он не понимал, почему клетки Хаширамы не стягивают рану: должно быть, что-то мешает. Левую руку сводило болью и немело; шевелить ею становилось почти невозможно. Значит, не регенерирует. Обито напрягся и правой рукой рванул рукав с левой руки до самого плеча. Конан уже стояла рядом, озабоченно глядя на месиво: из плоти торчали осколки — то ли лёд, то ли редкий металл. Но беспокоила его не рана. Он не мог допустить, чтобы Конан по его руке поняла, что её водит за нос подросток. Рано повзрослевший, высокий, подкачанный — но всё-таки подросток. Хотя мало ли, каким мог явиться миру Мадара после потери своих сил. Ягура, вон, тоже выглядел как ребёнок — а в реальности был взрослым мужчиной.       — Это не пустяки вовсе. — Конан смотрела на рану. — Похоже, задеты вены. Если не оказать первую помощь, ты просто истечёшь кровью. Хватит. Дай взгляну. В ней поднималось странное чувство: не страх — злость. И сострадание, которое она не хотела признавать. «Не смей скрывать от меня свои раны». Слова всплыли в его памяти и принесли с собой порцию скорби — остро, почти физически. Обито коротко кивнул ей в знак согласия. Конан отметила: человек перед ней высокий, но худощавый — слишком худой для «легенды». Почти мальчишеская сухость в плечах, в шее… словно подросток. Но она видела его в бою. Ребёнок не смог бы сражаться на таком уровне. Возможно, таков он теперь — после потери своих сил, — решила Конан, наклоняясь ближе и осматривая рану. — Придётся потерпеть. Эти осколки нужно извлечь. На тыльной стороне её рук переворачивались листки оригами, как страницы книги. На каждом — символы, похожие на печати. Обито лишь оценивал её взглядом. Боли он не боялся. Самую страшную в своей жизни он уже испытал — и телом, и ментально. В этом он был уверен. — После того как мы закончим, я хочу немедленно отправиться к Нагато. — С ним всё в порядке, — сухо ответил он. — Он просто переусердствовал. Риннеган даёт возможность восстановиться за счёт чакры других людей. Обито скривился, когда она вытянула очередной осколок. Тот со звяканьем упал на пол — и тут же превратился в воду. Конан это не успокоило. — Скажи, какого чёрта это было, Мадара? Напасть на Мизукаге и целую армию… Ты говорил, он будет один. Мы могли погибнуть. Ради чего всё это? Она подняла на него взгляд — острый, требовательный. — И… почему ты так задержался?       — Дело нужно было довести до конца, — ровно произнёс он. — Ради чего? Теперь джинчурики-Мизукаге у меня на поводке. А значит — и весь Туман. Это огромный шаг вперёд для организации. И доступ к ресурсам, которые Акацуки необходимы. Которые нужны Дождю, Конан… Почему задержался? В памяти всплыл недавний эпизод.

***

      Он вышел из Камуи. Конан и Пэйна на поле боя уже не было — они ждали его в измерении, а значит, теперь он мог разойтись на полную. Там, где он переносил их в первый раз, зиял огромный кратер. Жажда крови распаляла азарт. Боль от ранения множила злобу. Первым делом он усмирил зверя — заставил Ягуру снова принять человеческий облик и провалиться в транс. Оставшаяся горстка шиноби, во главе с длинноволосой девушкой в АНБУ, увидев появившегося врага, тут же бросились в атаку. Обито не сдерживался. Катана вращалась в руке, с шипением разрывая воздух. Их удары проходили сквозь него — он проваливался в нематериальность в нужный миг — и тут же отвечал, спокойно и точно отправляя бедолаг на тот свет. Последнего, уже ползущего, он пригвоздил к земле и провернул катану для верности. Рука шиноби, тянувшаяся к девушке, обмякла, так и не дотянувшись. Осталась только она. Плечо начинало неметь. Обито сверлил её взглядом. Она рванулась в атаку — стремительным киндзюцу. И он почти сразу понял: дело не в скорости. Он видел движение её руки… но не видел блеска клинка. Из ослабевших пальцев выпала его катана. Боль вспыхнула — она задела его снова. Обито моргнул, не веря собственному ощущению: удар пришёлся точно, профессионально, будто он вообще не мог от него уйти. Она бросилась ещё раз — и провалилась сквозь него. Камуи сработало идеально, окуная противника в ад непонимания. И всё же — на этот раз он подловил момент. Когда она прошла сквозь него, он сделал себя материальным ровно на долю секунды — и перехватил её за запястье. Рывок. Поворот. Залом. — Хм… ясно, — выдохнул он мысленно. Уникальное оружие. В его руке оказался меч с воронёным лезвием — матовым, почти гранитным. Без бликов. Шаринган был почему-то слеп к этому клинку. Томоэ попросту не могли уцепитсья за его неуловимое движение. Обито провернул новую игрушку в ладони. Кири знали толк в оружии. Меч был превосходен — и явно уникальный. Девушка смотрела на похищенную катану с отчаянной яростью, но отступать не собиралась. Она выдохнула в его сторону волну раскалённой лавы. Ммм. Второй геном… интересный талант. Обито шагнул нематериальным прямо сквозь атаку. Она среагировала мгновенно — разорвала дистанцию и снова начала складывать печати, те самые, что он уже видел у неё сегодня. Шуншин. Окровавленная чёрная перчатка накрыла её пальцы, не дав закончить. Лезвие с тихим пением упёрлось ей в горло. Руины стены за спиной лишали манёвра. Обито буквально чувствовал, как пульс девушки, подгоняемый её тяжелым дыханием, сопротивляется биением сонной артерии клинку у горла, которым он подпер её к стене. — Дыши медленно, — сказал Обито, и в голосе прозвучал особый садизм. — Этот клинок сегодня достаточно испил крови. Без резких движений. Ей было примерно столько же, сколько и ему — лет пятнадцать. Магнетически красива, да. Но в нём это не шевельнуло ничего похожего на то, что шевелилось рядом с Конан. Она была умелой, опасной, с двумя геномами. На жилете — капитанские лычки АНБУ. Изумрудные глаза смотрели в недра его маски с непокорной ненавистью. Так тому и быть. Раз сама просишься… Мангекё Шаринган. Боль и потеря крови подгоняли: нужно было закончить быстро. Он плавно убрал клинок и отступил на шаг. Девушка уже «поплыла» — взгляд стекленел, дыхание выровнялось. — Твоё имя? — Мэй… Мэй Теруми. — Ты капитан АНБУ? Специализация? — Капитан подразделения АНБУ «Райдзин». Личная гвардия господина Мизукаге. — Что ж, капитан Теруми… твоя миссия провалена. И у тебя новая. Теперь ты — личный телохранитель и советник Мизукаге Ягуры. Назначенная им глава службы безопасности. Она ответила ровно, пусто: — Да… — Ты будешь молчать о том, что произошло здесь. Если кто-то выкажет подозрения в методах Мизукаге — устранишь этого человека и обставишь всё как несчастный случай. — Да… — Позже мы узнаем друг друга поближе. А пока — с повышением. И до скорого. Слабость подступала волнами: кровь уходила слишком быстро. Досада от невозможности «поиграть» новой игрушкой жгла почти так же, как рана. Спиральное завихрение стёрло следы пребывания — следы того, кто мог сотворить такое с ландшафтом. А Мэй подбежала и подхватила под руку своего Мизукаге.

***

      Кровь наконец остановилась. Конан приклеила медицинскую печать на обработанную рану и уже начинала затягивать бинты. — Почему ты делаешь это? — Обито неожиданно для себя ушёл с темы на куда более щекотливую. Но назад пути уже не было. — Что? — Заботишься обо мне… так, словно тебе не всё равно. Он и сам не до конца понимал, зачем спрашивает. Может, от потери крови бредит. А может — просто захотелось хотя бы намёка на искренность между ними после яркого, но болезненного воспоминания о Рин. Конан смутилась. Несколько секунд молча смотрела на него, будто пытаясь найти правильный ответ. Такой вопрос застал её врасплох — и ей самой было бы интересно понять, что именно движет ею. — А зачем это делаешь ты? — Она не нашла ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос. Защитная реакция. Она не знала, что сказать: любой пришедший на ум ответ был бы ложью. Сердце вдруг забилось быстрее. — Что великому Мадаре до парочки несчастных детей? С ней было сложно. Он чувствовал: она ему не доверяет. Чувствовал: он ей не нравится. Он ловил её нахмуренный взгляд каждый раз, когда обсуждал дела организации с Нагато — особенно когда говорил так, будто он здесь лидер. Конан это бесило, а Нагато послушно кивал гривой. Вопросом на вопрос… совсем не то, что он хотел услышать. Она была остроумной. Старше его на три-четыре года. Чуткой — неприятно чуткой. И вдруг ему пришло в голову: если бы Рин дожила до этого возраста, она была бы такой же?.. Приятной. Его кольнуло странным волнением. Иронично и нелогично: ещё минуту назад он подчинил джинчурики — по совместительству Мизукаге, — фактически взял под контроль одну из пяти великих деревень и сделал это с мрачной уверенностью, не присущей ему. А теперь он смущается — и тает под янтарным взглядом дерзкой девчонки. Решение существовало — простое, очевидное. Можно было наложить на неё гендзюцу. Сделать управляемой. Покладистой. Но нет. Его удивляли собственные душевные задвиги — их внезапность, их наглость. Он не хотел применять к ней гендзюцу. В нём просыпался азарт: подчинить её иначе, переиграть без таких грубых козырей, поставить шах и мат честной игрой. Он хотел, чтобы она — настоящая — преклонилась перед ним. И при этом отчётливо понимал: сейчас он её не переиграет. Не в лоб. Не сегодня. А значит, играть не стоит. Нужно сосредоточиться на плане. На подавлении эмоций. Отдалиться от них — и заняться делом. Исчезнуть на время. Возможно, надолго. Благо, дел хватало. Главное — затянуть поводок потуже на горле Нагато. Конан заканчивала перевязку. Её прикосновения казались нежными и мягкими — а может, просто обычными. В конце концов, он никогда в жизни не знал ласки и мог принять за неё что угодно. Она смотрела прямо в тёмную прорезь его маски, дожидаясь ответа, которого не получит. Потому что сама тоже не ответила на вопрос. С того момента, как она извлекла из его руки последние осколки, он почувствовал, как активировались клетки — рана начала затягиваться почти на глазах. Конан закончила, и он тут же сменил вектор разговора. — Я исчезну на некоторое время. Теперь у нас масса дел, и нам придётся пойти разными путями. Киригакуре требует моего полного вовлечения, — заговорил он ледяным, низким голосом Мадары. Он взглянул на лежащего Тендо. — Раз я не могу сейчас поговорить с Нагато, проконтролируй, чтобы всё шло по намеченному курсу. Согласно нашему плану. Конан подняла на него взгляд, сверкнув янтарём. Крашеные веки гневно прищурились. — Прекрати действовать так, словно ты лидер, — выпалила она, стоя лицом к лицу с долговязым человеком в маске, которому ещё минуту назад оказывала помощь. — Нагато — лидер нашей организации, не ты. И я готова исполнять его указания, потому что так хотел Яхико, но точно не твои. Мы договорились о взаимной помощи — и, похоже, ты её только что получил. Ты помог нам вернуть Аме, мы помогли тебе взять контроль над Кири. По-моему, это равноценный обмен. На этом наши пути должны разойтись. Или ты решил, что мы будем вечно служить тебе? Обито почувствовал, как внутри закипает гнев. Голос оставался низким и ледянящим — не терпящим пререканий. — Мне казалось, у нас была договорённость. Мне казалось, Нагато и ты ясно дали понять, что нужно вам, а я — что нужно мне, — с каждым словом его речь становилась грубее. Он шагнул ближе. Конан, не сводя расширившихся глаз с нависающей маски, инстинктивно отступила. — Мне казалось, я приложил невероятные усилия, чтобы вы с Нагато вообще дошли до Ханзо живыми. Или ты правда настолько глупа, что думаешь, Нагато пробил туда путь силой? Ты знаешь, сколько мне пришлось сделать, чтобы Ханзо не обставил вас в очередной раз — или, того хуже, не убил? В голосе сквозило презрение. Последние остатки человечности сдерживали его, чтобы не сломать хрупкую шею той самой рукой, которую она только что так заботливо лечила. — Ты знаешь, сколько мне пришлось провернуть, чтобы деревня так легко перешла вам в руки? Чтобы там воцарили мир и справедливость под вашим руководством? Ты думаешь, и правда всё держалось на одном лишь Ханзо? В её глазах уже читался настоящий испуг. — Я отнёсся к вам с уважением. К вашей боли — с уважением. Я подарил вам Амегакуре без тирании и войн, дал вам ключи от собственного дома и полный карт-бланш на управление деревней. Я развиваю в Нагато потенциал, который позволит ему обезопасить Дождь на десятилетия — а возможно, и навсегда. Я дал тебе возможность отомстить за свою любовь собственноручно тому, кто когда-то нарёк легендарную тройку Саннинами. И что я прошу взамен? Я прошу вас помочь мне принести мир всему континенту. Я прошу вас стать чем-то большим, чем вы есть. И вы согласились. И теперь нет пути назад, Конан. Эхо разбушевавшегося Мадары гремело, повторяя его слова, и они ложились на Конан давящими путами. Она уже сотню раз пожалела, что нагрубила ему здесь, на его территории. Опрометчиво. Холод и отчаяние сдавливали Конан изнутри, заставляя дрожать — мелко, предательски. И, кажется, именно это его и подпитывало. Шаг за шагом они двигались куда-то к краю пропасти… Голос становился громче, жёстче, уверенные слова ложились на неё тяжёлым нажимом. Нужно было что-то сделать. Сбить этот напор. Остановить. — Ты не в праве… — Выдохнула Конан. — Разве… правильно добиваться цели такими методами? — залепетала она, цепляясь за смысл, как за поручень, и отчаянно надеясь, что буря утихнет так же внезапно, как поднялась. Мадара был прав. Он сделал для них слишком многое — это било в душу, признанием. Без него они бы не дошли. Не выдержали бы. Не пережили бы смерть Яхико… Но он и не думал останавливаться. Он даже не отреагировал. Не спорил. Не пытался оправдать свои методы. Просто продолжал теснить её шагами — и голосом. И вот это было хуже всего: слова становились тише, а угроза громче. — Посмотри мне в глаза, Конан. Её сердце дрогнуло. Она тут же упрямо вперила взгляд не туда, куда он требовал, — в крепкую шею, в пульсирующую сонную артерию. В точку, где под кожей бьётся жизнь. Что ты намерен делать? Ни в коем случае, только не в глаза! — О нет. Не нужно бояться, — его голос стал ниже, вкрадчивым, тихим. — Я не собираюсь использовать гендзюцу. В этом нет нужды. Я хочу, чтобы ты следовала нашей договорённости по своей воле. Я хочу, чтобы ты наконец осознала, в каком положении ты находишься. Он сделал паузу, в несколько вдохов, ожидая. — Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза! Он прорычал это так громко, что Конан вздрогнула всем телом. Глаза пекло, но слёз небыло, словно они высохли. И она посмотрела. Умоляюще. Она и так была в его ловушке. Она послушно встретилась с ним взглядом — и в ту же секунду поняла, что такое настоящий страх без иллюзий. Шаринган был пугающим сам по себе: холодный, кроваво-красный, беспощадный. Он не «гипнотизировал» — он вскрывал. Как будто видел её насквозь, как будто даже на её дрожь реагировали томоэ, отмечая каждую слабость, каждую мысль. Сканирует. Безэмоциональная маска с единственным отверстием в эти мгновения выглядела особенно жутко — ещё и потому, что была запачкана уже запёкшейся, шелушащейся кровью.       Его пассивная, латентная симпатия к ней полностью преобразилась в бушующую ярость. Она, как горящая жидкость, растекалась от сердца по венам, опускала на глаза пелену гнева и окрашивала мир в цвета крови. Так он видел этот проклятый мир в тот день, когда тот отнял у него Рин. Тогда всё вокруг стало таким же — чёрным и красным. Цвета отчаяния. Такие же, как на её плаще сейчас. И всё же его удержал фокус на ней: на янтарных глазах, блестящих от слёз и умоляюще смотрящих из-под длинных ресниц; на приоткрытых губах в немом ужасе; на дрожащем подбородке, в котором уже слышалась беззвучная паника. Только это и позволило ему не сорваться. Не начать проливать кровь. Он лишь придвинул к ней лицо, скрытое маской, почти вплотную к уху. — Я не прощаю предательства, Конан, — вкрадчивый, почти ленивый шёпот после недавнего грома его голоса прозвучал особенно будоражаще. Пропущенный через маску, он стал похож на дыхание смерти — и всё же от него по её коже снова побежали мурашки. Холодок почему-то обжёг: у основания шеи что-то мягко сжалось; внизу живота потяжелело и потеплело, и эта волна дрожью поднялась выше — к сердцу. Конан машинально сильнее сжала бёдра. В его глазах томоэ крутанулись — и её зрачки ответили расширением. Он сделал ещё шаг вперёд. Она — ещё один назад… и, споткнувшись о Тендо, к которому всё это время, пятясь, приближалась, больно осела на пол. Приподнялась на локтях, свела ноги, пытаясь унять предательскую дрожь в них и странное, слишком знакомое томление, накрывшее её так не вовремя, так не к месту. Он переступил тело Тендо — и через миг уже склонялся над ней. Вполне материальные пальцы — большой и указательный, обтянутые чёрной перчаткой, — мягко поддели её подбородок, заставляя снова встретить его взгляд. Лицом к лицу с дьяволом. Пересохшие губы едва заметно дрожали, дыхание сбилось; казалось, страх и волнение спутались в один тугой, почти сладкий ком где-то в груди. Что со мной?.. — мелькнуло в голове. Её ответом на его угрожающую жестокость внезапно стало острое, до боли телесное притяжение. Нелепое. Неразумное. Унизительное. — Не играй со мной в эту игру. Я так не хочу навредить тебе… Конан. Скованная невидимыми цепями страха и стыдного желания, Конан смотрела на него, не в силах поверить в происходящее. И снова — этот голос. Человеческий. Почти тёплый. Истинный ужас вызывали его перевоплощения. — Чао. — Из шарингана вырвалась спираль Камуи — и выдернула её подбородок из его пальцев вместе с миром вокруг.

***

Она вывалилась из пространственного завихрения в убежище Амегакуре. Конан лежала на полу и жадно вдыхала тёплый воздух нормального измерения, он словно наполнял её вены согревая. Так приятно — слышать родной дождь. Она смотрела в потолок обессиленная и опустошённая — глазами, лишёнными блеска жизни. Лицо, испачканное уже засохшей кровью, оставалось безмятежным. Безэмоциональным. Отравленная тьмой. Потерянная. Угасающая. С морозным холодом в сердце. Такой она теперь и останется на долгие годы — ангелом смерти Акацуки, посланницей бога и рабыней дьявола в маске… В этот день ей исполнилось восемнадцать.

***

К: Ты всегда чувствовал. Но запрещал себе. Лгал себе… И я тоже. О: Чувства — это лишь слабость. Преграда на пути к цели. Потакание чувствам — удел идиотов. К: Надо же. Знаешь что мы сейчас видели чувства и мысли друг друга. И всё равно продолжаешь врать… О: …