Глава III

Звон стоит в ушах и трудней дышать,

И прядется не шерсть — только мягкий шелк.

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо?

***

      Дракон изгибает шею, бьет игольчатым хвостом, разверзает пасть. Ревет. В коричневых огромных глазах — отражение застывшей смуглой дикарки. Холодной. Мертвой. Она не принесет больше овец, не взмоет с ним в небо об руку с другим — красным, яростным, с среброволосым наездником. Никого больше нет… Вокруг лишь горы.

***

      На следующий день Нейрис казалось, что она летает, а не ходит. Ничто не могло сломить ее восторг: ни занявшийся с самого утра по-летнему свирепый ливень, ни отголоски увиденного надрывного сна. Улыбка не сходила с ее лица весь день, хотя она и пыталась ее скрыть. Фрейлины, заметив настроение принцессы, начали гадать между собой, что вызывало такую радость у их госпожи. Нейрис слышала их тихие разговоры — шепот — домыслы: «Кто-то, должно быть, покорил сердце принцессы! Быть может сын одного из прибывших лордов? А то и сам лорд!»       Мысленно усмехаясь, Нейрис не могла дождаться вечера; ее сердце замирало каждый раз, когда она представляла, что отец снова придет к ней. День казался бесконечным.       Когда начало темнеть, она вернулась в свои покои. Слуги уже принесли ужин, но она даже не притронулась к нему. Вместо этого Нейрис несколько раз расчесала волосы, умылась и то и дело поглядывала в зеркало, чтобы убедиться, что выглядела хорошо. Как глупо! Даже самой себе она напоминала тех взбудораженных дам, что теперь толпами сновали по коридорам Красного замка, трепетно перебирая шелка юбок и щедро обливая кожу душистыми маслами. Но Он не придет к ним в покои, не снимет дублет, не позволит касаться кожи, то ли дело — Нейрис…       Часы шли, но никто не приходил. По мере того, как догорали свечи, в груди все ощутимее ворочалось беспокойство. Ночь непроглядным полотном опустилась на Королевскую гавань.       Неужели отец забыл? Нейрис попыталась отогнать эту мысль. Он придет, обязательно придет… Отец обещал, а слово короля — священно.       Когда минул час летучей мыши, Эйгона все не было. Прежде лишь занимавшиеся сомнения теперь взяли верх над другими чувствами. Нейрис обхватила себя руками — покои вдруг показались ужасно холодными.       Должно быть, она просто была дурой, а события прошлой ночи — лишь случайностью, которая больше никогда не повторится. Неужто она всерьез подумала, что король найдет на нее время не только сегодня, но и в последующие дни? Быть может, отец просто не хотел расстраивать ее и дал ничего не значившее обещание лишь из жалости…       Нейрис подошла к окну, глядя на темный город, раскинувшийся под стенами замка. Луна отбрасывала бледный свет на мощеные улицы. Залитые солнцем днем, теперь они выглядели мрачно и пустынно — точно подстать тому, что творилось у нее внутри.       С тяжелым вздохом Нейрис отвернулась от окна. Теперь только и хотелось — заползти в постель и забыться во сне, чтобы сбежать от тупой свербящей боли в сердце хотя бы на некоторое время.       Когда она потянулась к пологу кровати, раздался тихий стук в дверь. Нейрис замерла, ее сердце пропустило удар. Неужели это он? Неужели отец… пришел? В мучительной надежде она даже не подумала о том, что король не стал бы стучать, подобно слуге.       Медленно она пошла к двери, похолодевшими пальцами потянувшись к ручке. Она сделала глубокий вдох, рука замерла на секунду в воздухе прежде чем открыть дверь.       То был не отец.       В коридоре стоял мальчишка-слуга. Он низко поклонился, его выражение лица сделалось напуганным, когда он встретился взглядом с Нейрис.       — Ваше высочество, — тихо сказал он, — боюсь, у меня плохие новости. Короля вызвали по неотложным государственным делам. Он шлет свои глубочайшие извинения, но он не сможет присоединиться к вам сегодня вечером.       Сердце Нейрис сжалось, надежда, которая поддерживала ее весь день, окончательно обрушилась. Она кивнула, пытаясь скрыть разочарование на лице.       — Я понимаю, — сказала она напряженным голосом. — Передайте королю, что мои мысли с ним.       Мальчишка вновь поклонился и исчез в коридоре, оставив Нейрис одну. Она медленно закрыла дверь, прислонившись лбом к прохладному дереву. Слезы защипали уголки ее глаз.       Разве не знала она, как глупо было надеяться? Разве не понимала, что будущее из ее мечтаний никогда не наступит? Ее отец был королем, а она — его дочерью. То была граница, которую нельзя пересечь, линия, которую не размыть, не стереть — ничего не сделать.       Это знание не заставляло утихнуть тяжесть в груди, что была точно постоянное напоминание о том, что она потеряла — потеряла, так и не заполучив. Нейрис самолично посмела надеяться на то, на что не имела никакого права. Она сама вообразила будущее, которое никогда не наступило бы. Глупая, какая же она была глупая! Приди король к ней сегодня — да разве бы это что-то значило? То была не его вина — что его наивная дочь баюкала в своей душе мысли о невозможном.       С тяжелым сердцем Нейрис вернулась в свои покои, закрыв за собой дверь.       «Он любит тебя. Отец никогда не был скуп на такие слова, но все тебе мало» — бранила она себя, даром, что внутри все билось вдребезги. Щиплющая, ноющая, скребущаяся боль в сердце была чем-то осязаемым: потянись — и дотронешься. Вырвать бы, да никак. Она давила на ребра и мешала дышать, щупальцами обвивала все внутри, клацала клыками и вспарывала когтями. Выплюнуть бы, запустить бы руку и схватить — выкорчевать, выбросить, сжечь бы — сжечь!       Вздохнув, Нейрис отвернулась от окна, ее взгляд упал на нетронутый поднос с ужином. Вид старательно разложенных на золотистых подносах блюд вызвал тошноту — ни за что бы она не смогла проглотить и кусочка. Как бы ни тянуло живот, Нейрис знала — не стоит и пытаться. Вместо этого она подошла к кровати и рухнула на мягкий матрас, зарывшись лицом в подушки. Глядя на расшитый золотыми узорами полог, Нейрис не могла не прокручивать в голове события прошлого вечера снова и снова. Ощущение кожи отца под ее пальцами, тепло его тела… то было мгновением чистой магии, украденными секундами чего-то запретного — того, что никогда не повторится и того, что она никогда не забудет. Теперь все это казалось жестоким, бессмысленным — ее поманили проблеском счастья только для того, чтобы тут же все отобрать.       «Что ты себе напридумывала! Как была, так и останешься принцессой — этого у тебя никто не отнимет. А прочее… прочее и так было невозможно» — раз за разом твердила она, но от того было лишь горше.       Сплошь всю ночь она ворочалась в постели, никак не находя покоя среди мягких подушек. Ее разум то и дело возвращался к мыслям об отце. Думал ли он о ней? Вспоминал ли он ее прикосновения? Значили ли они для него хоть что-то?       Лишь под утро Нейрис забылась беспокойным сном, а очнувшись, точно безвольная кукла умылась и сухо позвала служанок. Она не убедила себя — нет — просто заставила думать об одном: все то было бессмысленно. Даже принцесс иногда можно назвать «всего лишь»:       Она — всего лишь дочь короля.       Ей всего лишь чаще прочих было дозволено его видеть.       Он любил ее всего лишь как свое дитя.       Все следующие дни Нейрис почти не притрагивалась к еде. Ее щеки впали, а под глазами появились темные круги. Фрейлины, прежде гадавшие, в кого влюбилась принцесса, теперь сочли, что она заболела, и с десяток раз на дню предлагали позвать мейстера. Нейрис не было до них дела — погруженная в свои мысли, она едва ли обращала внимание на окружающий мир. По ночам ей снился отец, а просыпаясь утром ей все чаще хотелось расплакаться от того, что чувственные образы из ее снов никогда не воплотятся в реальность.       Отца она увидела лишь несколько дней спустя на заседании малого совета. Она разливала вино по бокалам — руки, как назло, мелко дрожали от недоедания, а взгляд то и дело украдкой сбегал к королю. Неужели он действительно забыл? Может, мазь не подействовала? Или то Анвин Пик вновь наплел ему что-то, отчего отец едва ли взглянул на нее дольше одного мгновения?       О, десница, должно быть, не мог нарадоваться прескверному виду принцессы — прибывшая седмицу назад его дочь, румяная и улыбчивая Мириэль выгодно смотрелась на фоне бледной и худой Нейрис, за которой всюду таскалась со своими наперсницами, как гусыня с выводком. Леди Пик усердно старалась завести дружбу с принцессой. Казалось, Боги вдоволь потешались, посылая последним Таргариенам судьбы их почивших предков.       «Всем воздастся по делам им, и каждого грешника настигнет кара» — твердили сухие губы бабушки в краткие моменты светлого рассудка. Нейрис была грешна — не оттого ли ей уготована почти что судьба своей тетки? Вот только той было невдомек, какого это — отчаянно желать не трона, а того, кому он принадлежит.       За своими мыслями Нейрис едва не упустила момент завершения заседания. Отставив пустой графин, она вышла из комнаты раньше всех. Оставшееся время она провела в саду в до зубного скрежета навязчивой компании Мириэль, а когда стало темнеть, вернулась в свои покои — делать ей больше было нечего. На столе снова стоял остывающий ужин, который она не собиралась есть. Вместо этого Нейрис взяла вышивку и села у окна, стараясь сосредоточиться хотя бы на этом.       Пока она сидела у окна, ее игла механически двигалась по ткани. Стежки — казалось, бессмысленные и нечеткие — Септа бы наверняка ударила ее по рукам — складывались в неясный узор, пока ее мысли раз за разом возвращались к отцу. Он едва взглянул на нее на прошлом совете, будто та была не больше, чем тенью, будто того вечера никогда не случалось. Неужели только она почувствовала ту близость, ту связь, что окутала их тогда?       Рука дрогнула, заставляя ее обратить внимание на проделанную работу. Нахмурившись, Нейрис вгляделась в стежки, создавшие на белесой канве фигуру дракона точно из ее снов… Скользнув пальцами по нитям, она очертила контур угольно-черных рогов.       Внезапно послышался стук шагов и лязг металла — стражники за дверью посторонились, кого-то пропуская. Сердце подскочило к горлу. Может ли это быть…?       Отложив вышивку, Нейрис поднялась и сделала несколько несмелых шагов к двери. Прежде, чем она успела бы достигнуть ее, та распахнулась, впуская в покои отца.       Он выглядел уставшим, морщины отчетливее виднелись на его лице, но его глаза… что-то заныло в груди, когда они — наполненные теплом и нежностью — встретились с ее.       — Отец, — выдохнула Нейрис, ее голос был едва громче шепота. — Я… я не думала, что вы придете ко мне.       Взгляд метнулся по комнате, будто бы ища, что можно было бы сделать. Она не поменяла дневное платье, она не причесалась после прогулки в саду, даже не сложила разбросанные вокруг корзинки мотки нитей…              Должно быть, заметив ее растерянность, король шагнул вперед, вытянув руку, он мягко скользнул по ее щеке в успокаивающем жесте.       — Я же говорил тебе, что приду.       Нейрис закрыла глаза, едва заметно склонив голову навстречу его прикосновению, а в разуме только и было: «Он вспомнил!» Сердце забилось быстрее.       Опустив руку, Эйгон обвел покои взглядом и увидел нетронутый ужин и нахмурился. Его пальцы скользнули по ее плечу, скрытому шелком платья — даже сквозь него Нейрис чувствовала тепло его ладони.       — Ты не ела, — заключил он тихим и обеспокоенным голосом. — До меня дошли слухи, что ты больна, но отказываешься от Мейстера. Что случилось? Что тебя так беспокоит?       — Когда вы рядом, меня ничего не беспокоит, — пролепетала она, встретившись с ним взглядом. Ей хотелось запомнить эти моменты — заковать в памяти каждую его черту. Хотелось встать ближе, хотелось ответить честно, хотелось… Вздрогнув, Нейрис все же отошла и приблизилась к столику, кончики пальцев нащупали прохладный фиал. — Вы… разрешите мне снова нанести мазь? — спросила она, стараясь сделать голос ровным.       Мгновения, отчего-то показавшиеся вечностью, он молчал. Поджатые губы, взгляд лиловых глаз, сосредоточенных на сосуде с мазью — казалось, внутри него разверзлась борьба, но прежде, чем Нейрис успела вообразить отказ, его пальцы потянулись к застежкам.       Медленно — убийственно медленно — он начал раздеваться, отчего-то не отрывая взгляда от Нейрис. Дыхание перехватило. Лишь Боги знали, как мучительно ей хотелось подойти, как покалывало пальцы от желания коснуться золотистых застежек, освобождая одну за другой, и как отчаянно она желала затем скользнуть по его груди сквозь белый хлопок нижней рубашки. Руки холодели и сжимались в кулаки, и лишь опасения повредить флакон заставили ее на время отвести взгляд в сторону.       Обнажившись по пояс, король опустился на кушетку. Нейрис подошла со спины. Немного мази — касание — его плечи вздрогнули от колкой прохлады. Следующую порцию она предусмотрительно растерла меж ладоней и согрела дыханием, прежде чем коснуться напряженных мышц, затем с замиранием сердца наблюдая, как те расслаблялись от ее прикосновений.              Тихий стон сорвался с его губ.       — Это приятно, — произнес отец, его голос был хриплым, и, Нейрис показалось — слегка грубым, будто он был недоволен собственными словами. Но то было пустое, ничто в ту секунду не могло бы погасить восторг Нейрис, тем более, что следующие его слова были: — У тебя нежные руки, моя дочь.        Чистая магия, лихорадочный сон, видение — ощущать под своими ладонями широкие плечи, на коих лежала ответственность за все королевство.       Когда пришла пора обработать шрамы на груди, Нейрис обошла кушетку, и, поколебавшись, встала меж его широко разведенных ног, вмиг покраснев и потупив взгляд. В то время как она продолжала ее работу, юбки ее платья касались коленей отца и костяшек его руки, покоившейся на колене, заставляя щеки пылать.       Ей показалось — или лишь хотелось так думать — что рубцы стали светлее с прошлого раза.       Втерев мазь в последний шрам на ключице, она налила на ладонь еще немного и коснулась пальцами щеки. Неровная кожа тянулась от линии челюсти к скуле. Да будут благословенны те Боги, что не позволили пламени коснуться его прекрасных глаз! Нейрис замерла на мгновение, воображая, как, должно быть, ужасающе было ощутить смертельный жар так близко…       Отец слегка нахмурился и поджал губы.       «Дура!» — отругала себя Нейрис. «Он, должно быть, подумал, что тебя они пугают!»       — Я никогда не видела никого красивее вас, отец, — тихо, но твердо произнесла она, задерживая пальцы на его скуле. — В ваших шрамах меня страшит лишь то, какую боль вам пришлось пережить.       Эйгон едва заметно усмехнулся: его лицо слега разгладилось и изогнулся уголок рта. Теплая рука отца подцепила ее собственную, и он поднес ее пальцы к губам, оставляя поцелуй.       Время летело, совсем не заботясь о желаниях принцессы. С сожалением закончив работу, она закрыла фиал с мазью. Сейчас отец уйдет… а ей так хотелось продлить этот момент. Но как? Разум метался в поисках повода, чтобы задержать его. Она могла соврать, что мази нужно больше времени, прежде чем он оденется… но это оправдание казалось совершенно недостойным.       Ее взгляд упал на поднос с едой.       — Отец… Вы ужинали? Моя еда уже остыла, но я… могу приказать слугам принести еще…       Сердце билось предательски быстро, пока она ждала ответа отца, ее глаза выискивали его в лице напротив. Нейрис знала, что то было жалким — слишком явным предлогом. Король накинул рубашку, ловко завязав ленты на шее. Встав, накинул дублет.       Уйдет, уйдет…       Ее лопаток коснулась теплая ладонь. Раздался скрежет дубовых ножек стула по мрамору.       — Звучит как отличная идея, — раздался голос справа. Сердце ухнуло, Нейрис вся превратилась в слух.       — У меня не было возможности поесть весь день. Твоя компания и горячий ужин были бы очень кстати.